На закате

            Приходи на меня посмотреть.    

Приходи. Я живая. Мне больно. 

Этих рук никому не согреть,       

Эти губы сказали: «Довольно!» 

А. Ахматова

Видео на канале «Августа» замирает, посреди экрана появляется уложенный на бок треугольник. Как незаметно пролетели два часа… Света трет уставшие от непривычно долгого созерцания экрана глаза, садится, спускает с дивана ноги. Следом за ними на пол стекает и плед. Остатки чая в толстобокой кружке совсем остыли, и Света идет на кухню, чтобы приготовить новый. Плед в крупную пушистую клетку остается лежать на полу. Мишка тут же укладывается поверх него и гнездится. Кошачью троицу восхищает беспорядок – с непривычки. ‒ Я совершаю большую глупость, да, маленький? ‒ спрашивает у Мишки Света. Кот жмурит круглый глаз и молчит. Света набирает номер. Проходит четыре гудка. Потом еще три. Света старается их не считать. Решает: еще пять и положу трубку. Когда она уже собирается отнять телефон от уха и, близоруко прищурившись, ткнуть пальцем в красный кружок отмены, где-то там в московской телефонной дали шуршит, потом позвякивает, а потом несколько удивленный Динкин голос спрашивает ее без всякого «давно не виделись, здравствуй»: ‒ Сурганова, что случилось? ‒ Ничего, ‒ ошарашенно откликается Света и замолкает. Почему что-то должно случиться? Почему Диана спрашивает? На том конце провода тишина. Диана даже не возмущается, мол, как это ничего, ты же сама мне позвонила! Давай, выкладывай, что тебе надо, и поскорее. И так далее, и тому… Диана просто молчит ‒ и на Свету вдруг обрушивается: ей все равно. Диане все равно. Зачем она ей позвонила? Какая же она глупая, ну просто непроходимая идиотка! Она засмотрелась записями последних снайперских концертов, нашла интересные моменты в новых песнях, и ‒ позвонила, вот так просто. Неужели ей показалось, что это все та же, ее Динечка, что она может ей позвонить и похвалить или по-дружески покритиковать ее работу, и главное ‒ что Диане это будет нужно? Они давно не враги, они друг другу ‒ никто. Никто – страшное слово. И никуда от этого не деться. Они взаимно молчат в трубку. Потом Света вспоминает: она старше, и вообще, вежливость спасет мир, к тому же она действительно позвонила сама. ‒ Извини, Дин. Ничего не случилось, я зря тебя отвлекаю от… чем ты там занимаешься. Не надо было звонить, но мне очень понравились твои последние концерты и новые песни. Я подумала, с ними хорошо смотрелась бы акустика. Знаю, что вы к ней давно не возвращались, но тут она просится. Но, конечно, я не лезу в твою группу и тебе виднее, что и как делать… ‒ Все? ‒ спрашивает грубоватый голос из телефона. Света не успевает ответить, только автоматически кивает на вопрос. ‒ Не болей. ‒ рубит голос. В трубке снова гудки. Они не проговорили и минуты. Что это такое, «что случилось?» и «не болей»? Не тобой болеет сердце, хочет едко добавить Света, но телефон молчит. Да, ‒ сообщает ей из клетчатого гнезда ехидный Мишка. ‒ это была огроменная глупость.

***

Акустические концерты снайперов, длившиеся долгие январь и февраль, кончились вчера. Диана возвращалась домой, к детям, в Москву. Недавно наступил Новый год, и Диана почти по-детски была полна новых надежд. Она счастлива. Да, Диана была счастлива: фанаты с восторгом приняли акустику, по которой успели соскучиться, да и самой Диане неожиданно было радостно вернуться к такому звучанию. Через какой-то час самолет приземлится в родном Домодедово, а оттуда совсем чуть-чуть до дома. Поздний вечер, но дети не спят – ждут ее. В конце концов, они уже взрослые, могут и лечь позже. Только уроки все равно приходится проверять… Договор был расторгнут, эта многолетняя кабала, заставлявшая ее изображать из себя черт знает что. Казалось, это никогда не кончится, и она просто не доживет до дня, когда действие ее сто раз проклятой подписи перестанет действовать. Но вот, дожила, свободна. Со Светой они не созванивались с того раза, и Диана не помнила о ней. Она вообще мало о ком помнила всерьез и ни по кому не страдала. Наверное, она наконец повзрослела, или возраст просто сказывался, а не делал ее мудрее, но Арбенина с удивлением обнаружила в один хороший день, что успокоилась со своим бесконечным бегом по бабам. Нет, она была еще ого-го и на многое способна, но смысла лезть на чьи-то балконы, пить водку или выделываться перед очередной смысла уже не видела. Она просто спала с ними – как бы по старой памяти. Никого не любила, но в общем-то была верна – вот этому скромному количеству постоянных в своей регулярной переменности пассий. Ее не особо волновали ее женщины, не вдохновляли (может, из-за недостаточной качественности муз она стала позволять себе слабые рифмы?), но и не забирали силы. Страдания и переживания вообще забирают много сил. Диана была счастлива. Она была счастлива: не наружу, в песнях, соцсетях и интервью, ‒ внутрь себя, неожиданным спокойствием. И даже листая ленту новостей в ВК, она не слишком переживала за то, не сказано ли о ней какое-нибудь дурное слово. Лента замедляется, Диана проматывает ее назад, еще немножко… уже не в первый раз за последнее время она ловит в сети Светины фотографии. Сурганова всегда Сурганова, и все же Диана слишком хорошо ее знает и почему-то еще и помнит ‒ на свою голову. Сурганова должна быть не такой. Неудачный кадр, откровенно халтурная работа осветителя. Но разные фото, сделанные разными людьми за последний месяц, бросают Диане в глаза одно и то же: посеревшая, выцветшая, будто отрабатывающая повинность на "жизнерадостных" официальных фото, снятых для рекламы. Диана пролистывает фотоподборку, бездумно проматывает восторженные комментарии «какая красотка!», «гений!» и «спасибо за то, что вы делаете, Светлана!» Диана выключает телефон и смотрит на огни обтекающей машину ленты шоссе. Диане все равно. Марта и Артем не встречают ее у ворот («мам, ну дубарь капец»), но, как послушные детки (которые исправно выполняли домашку без ее надзора все две недели), обнимают ее в прихожей. Гриня ластится и прыгает вокруг, и у него почти чисто вымыты после прогулки лапы. Дети обещают погреть ей ужин и уносятся в сторону кухни. Такие взрослые… Диана почти не замечает, как они растут, а когда замечает – удивляется. ‒ Мам, как тур? – спрашивает Марта. Диана начинает рассказывать, хохочет вместе с двойняшками над забавными ситуациями с гастролей, убеждает Тему подтянуть игру на гитаре, выспрашивает про футбольные сборы Марты, которые прошли во время каникул. С ними она почти забывает… Диане все равно. Она слишком вымоталась в круговерти гастрольных переездов, чтобы думать о чем-то еще. Тело приятно гудит, когда она, заряженная энергией от встречи с двойняшками, наконец вваливается в свою комнату, непривычно непохожую на люксовый номер. После ужина мартемки устроили ей детский сад с сопливыми просьбами посидеть в их комнатах и поцеловать в лобик, чтобы ночью снились хорошие сны. Казалось бы, давно пройденный этап, а все-таки, видимо, хорошенько соскучились по маме… Диане же точно сегодня ничего не приснится от усталости, а стихи, всегда коварно подбирающиеся в полночь, не придут тем более. Но стоит ей закрыть глаза, не рифмующийся невнятный набор слов начинает слоняться по голове. Среди взлетающих самолетов и падающих птиц четким Дианиным почерком вырезано: «ей плохо». Диане все равно. Диане все равно – но Света закончила долгий ряд концертов, свой южный, среднерусский, сибирский бег. Она должна быть дома. *** Скоро весна. Москва припорошенно-грязная, но вдоль автомагистрали все завалено снегом. С заправочной парковки снег счищен и свален вдоль бордюра (или уже поребрика?) обледенелыми сугробами. Диана, обжигаясь, глотает кофе со вкусом картона и смотрит в белый холод. Скоро весна, Арбенину не обманешь. Пусть за снеговыми валами до горизонта не видно ни проблеска иного цвета – это чувствуется. Такое ощущение неизбежного вздоха возникало всегда, когда Света из-за сплошной стены какой-то параллельной вселенной приближалась в зону видимости – на орбиту. Не достать пока – но свет уже летит где-то рядом. Всегда равный радиус ‒ не дотянуться. Но теплей. На следующей остановке где-то за Новгородом Диана шарит правой рукой в бардачке, проверяя, остались ли на месте ключи. Их целая связка – от ворот, двух замков двери, гаража, студии во дворе… Диане еще не приходилось ими пользоваться, а схватила – все сразу, некогда было разбираться. И до сих пор некогда было проверять. Конечно, Диане ключей не дарили. Она украла Светкины, еще несколько лет назад. Схватила, стоя на пороге, когда Света отвлеклась на что-то в доме, уже и не вспомнить, на что. Тогда они остервенело прощались, пытаясь то ли помириться в последнюю минуту, то ли успеть доссориться хорошенько. Света поинтересовалась через несколько дней, когда страсти поутихли, не видела ли Диана Сергевна запропастившейся связки. Выслушала сбивающееся возмущенное «ты что, зачем мне твои ключи? Мне вообще ничего твоего не надо!» и как-то удивительно спокойно ответила: верю, конечно, не знаешь – значит не знаешь. Нет так нет. Диана тогда решила, что Свете просто-напросто все равно, кто там будет ходить по ее дому, так легко она пускает кого попало в личное пространство. Только через полгода она случайно узнала от хмурой Жуковой (которая во всем плохом подозревала всегда в первую очередь Арбенину и, в общем-то, редко ошибалась), что Светкина благоверная закатила нешуточный скандал с битьем чашек и рассыпанием зеленой матчи по кухне и еще долго не давала свой комплект ключей для копии. Диана надеется, что замки не сменены. Замки на месте, ключи тоже, одно подходит к другому. Машины благоверной во дворе нет, как и следов шин. Заснеженный старенький паджеро ютится, брошенный наискосок под воротами. Почему не в гараже? Не хватило сил открыть ворота, загнать машину и нормально припарковать под елочкой?.. Но Света дома. Диане не нужно об этом достоверно знать, как не нужно заглядывать в календарь, чтобы проверить, скоро ли весна. Свежий весенний воздух среди заметенного снегом двора струится по легким. Согретым в ладони ключом она отпирает дверь. *** «Динка…» Диана вскидывает глаза на лестницу, с которой ее имя звучит ошарашенно, но слишком тихо, чтобы услышать его, не предчувствуя, что оно прозвучит. Диана бормочет что-то неловкое – и правда, вломилась к человеку в дом без предупреждения, в личное пространство, в благополучную семейную жизнь, и даже не имеет на то выразимой словами причины. Не потрахаться же тайно она приехала! И не нужно ей ничего… ‒ Ты как тут? – она имеет право на удивление. Сейчас спросит, зачем Диана приехала. А ей и ответить нечего… ‒ Что-то случилось, Дин? Неожиданное, но такое естественное волнение за нее, Диану, встает комом в горле. Причины обретают не слова, но ясную суть. Конечно, она не должна была приезжать, вмешиваться, вваливаться, врываться и думать, что имеет право если не быть любимой, то защитить. Но у Светы серые глаза, и серые волосы, и пальцы нервно сжимают край серой футболки. И Диана чувствует, знает, что что-то не так... но если ей запретят... Света делает шаг к ней, еще – и вдруг утыкается лбом в плечо. И стоит так, тихо и часто дыша. Диана знает, что вот теперь – пути назад нет. Она должна ее спасти – от чего угодно, что бы это ни было. Она обнимает ее теплую спину холодными, с еще зимней улицы, руками и утыкается носом в висок. Света пахнет чем-то неуловимо знакомым, но давным-давно позабытым. Весной? Домом? Самой Динкой? Может быть, весь мир, – думается Диане, – это две женщины, сидящие на берегу: не больше и не меньше. Они сидят вдвоем на теплом валуне и смотрят на море. Под ногами у них песок и крошечные раковины, а над головами небо. Диана не видит их лиц, но уже знает, как их зовут. Эти женщины уже далеко не молоды, но все-таки еще совсем не старые. Их дети уже выросли, планы реализовались, и главным осталось вот это ощущение теплого плеча рядом. Взгляда в одну сторону. Диана обязательно постарается написать об этом песню. Но никто не поймет, о чем она. А может, она исполнит ее только тогда, когда все сбудется. Сбудется шум волн. Сбудется теплый песок, в котором мягко утопают ступни. Сбудется розовый закат, и крики чаек в безоблачном, сгорающем предвечернем небе. Весь мир. И женщина на камне. ...горячие слезы впитываются в Дианино плечо. Она не отстранится.