пятнадцатое

Стук. Вздрогнул — нет, подумал тут же, те станут стучать резче и громче, но сердце уже заполошно сбегало от него. Приказал открыть дверь. Слуга, выполнив, тотчас же незаметно удалился, а на пороге… — Князь. — Кивнул, держа лицо. Горчаков, в завьюженной шинели, но безукоризненно напомаженный, шагнул за порог. Плотно прижал дверь, словно вслед за ним мог кто-то вломиться, и только тогда сказал: — Пущин. Я имею сведения, что подписан приказ о вашем аресте. — Отрывисто и по существу, только морщинка на лбу едва заметно дёрнулась. — Я не удивлён. — Не знал, отчего не повернётся к Горчакову спиной и не уйдёт из прихожей вглубь. Напротив, от растерянности сам принял у него шинель. Не скажешь ведь, мол, князь, не до тебя сейчас. Успеть бы в последние вольные часы разрешить все вопросы жизни и смерти. Не скажешь ведь, князь, этой ночью я сжёг лицейский дневник, а скоро в точности так же сгорят в памяти беззаботные дни. — Проходите, князь, — сказал вместо этого и отступил в гостиную. Ровным теплом гудела печка: всё, что должно было сгореть, уже догорело. К ночи, спотыкаясь о застрявшую в ушах барабанную дробь, он добрёл до дома на Мойке, скинул испещрённый картечью плащ и, не сдавшись ни лихорадке, ни изнурению, взялся за бумаги. Задолго до первых подступов к рассвету квартира была готова к обыску. Осталось лишь передать кому-нибудь портфель со стихами и прочими записями, которые не смогут навредить. С первыми рассветными всполохами хмурого северного неба он и сам был готов, и необъяснимая ясность пронизывала его прежде тусклых лучей. Горчаков замер у окна; никто, разумеется, и не подумал сесть. — Иван, — снова начал он твёрдо, а кончил внезапно, — тебе нужно бежать. У меня с собой заграничный паспорт и подорожная до Варшавы, я дам адрес и письмо, тебя встретят и помогут добраться до Лондона, а там… — Нет. — Что? — Не стану бежать. — Мотнул головой, поймал искру удовольствия от того, как пухлые губы князя приоткрылись в удивлении. — Не смею. Когда я входил в общество, то разделил с товарищами идею и цель, мечтал делить с ними триумф, а теперь разделю и горькую судьбу. — Но… — Приоткрыв рот, Горчаков потерянно глядел куда-то за него, потянувшаяся к нагрудному карману рука пала плетью — и в Пущине приливом поднялась насмешливая гордость: куда уж тому понять, что значит разделить судьбу товарищей, с которыми связала высокая цель? И тут же окатило жаркой стыдливой волной: честолюбивый Горчаков, придворный любимец и дипломат, уже заглянувший в закулисье Европы, тот, кому может повредить и пущинский безвредный портфель, сейчас протягивал руку завтрашнему государственному преступнику. А государственный преступник не мог её принять. — Пойми, — размягчив голос и взгляд, он шагнул вперёд и бережно опустил руку на напряжённое плечо Горчакова, — я, как и ты, человек чести. Я не могу бежать. Нужно отвечать за поражение. За поражение, за промах Кюхли, за все свои лучшие чувства, за пустые глаза гренадера, скошенного картечью перед ним, за утоптанный снег и нескончаемую зиму. А князю — нужно служить дальше. Горчаков вздохнул. Хотел что-то сказать, но поднял взгляд, моргнул раз длинными ресницами и замер. Быстро прошёлся языком по обветренным губам. — Жанно, — почти прошептал, не отводя глаз, — если не ради себя, то ради нашего лицейского прошлого… Из безупречной причёски человека-из-прошлого выбивалась разпушившаяся волнистая прядь. Годы с выпуска прочертили на юном лбу тревожный залом, а в глазах прибавилось льда — только сейчас весь лёд растаял, и пенистое половодье угрожало сбить с ног. — Ради дружбы, воспетой поэтом, или ради юношеских шалостей? — скривив губы, но не убрав руки с плеча, Пущин нарочно резко подался вперёд — так, что ощущал тепло его дыхания: сейчас князь раскраснеется и уйдёт сам. Князь вновь моргнул. — Когда дело касалось тебя, я не делал различий, — произнёс медленно и, кажется, очень печально. Пущин отшатнулся — нет, всего лишь шагнул назад, отпустив плечо — и сглотнул слюну. К барабанному шуму в ушах, вступив в нелепую гармонию, добавилась мелодия лицейского гимна. Отчего царедворец и честолюбивый князь так умел? — Прости, Франт. — Усилием он развёл уголки губ. — Видать, наши дороги разойдутся ещё дальше. — И добавил пустое: — Я о тебе не забуду. Горчаков моргнул, и глаза у него вновь стали человеческими, княжескими. Уже шагнув в прихожую, он вдруг обернулся и сухо бросил: — Не забудь. И тогда Жанно — ведь он был только лишь заговорщиком, не железным, — бросился и прижал его к себе в объятиях напоследок; пусть он не умел, как князь, но без Горчакова вопросы жизни и смерти ни к чему не приводили. Так что можно было ещё пять минут простоять, носом уткнувшись в тёплое плечо князя — а затем отпустить его в жизнь.