Lovey-dovey

I

      — Сосни хуйца!       Габриэль зол и взвинчен! Его белоснежные волосы пребывают в полном беспорядке и в этой неряшливости есть нечто очаровательное, нечто, что приковывает взгляд. Его глаза сверкают ненавистью, они пылают!       Он готов рвать и метать: это ясно по поджатым губам и стиснутым кулакам.       — Ты вот прямо любишь меня! Спасибо за такую охуенную привилегию!       «Любишь» очень красиво слетает с его губ. Калеб смакует это неожиданно возникшее чувство, зарождающееся и прожигающее нутро. Будто бы бабочки щекочут и поднимаются по горлу в надежде вырваться.       Словно фурия он проходит мимо Калеба, которого тут же обдаёт прохладным воздухом.       — А что, ночные смены не нравятся? — Калеб расплывается в ехидной улыбке.       Габриэль брови супит и встаёт в позу самовара, ногой притопывая.       — Конечно нравятся, любимый начальник! — Немного помолчав всё же сплёвывает он.       — Ну вот и славно, ангел мой! — Калеб прекрасно понимает, какой возымеет эффект это обращение и только шире улыбается, отсчитывая секунды до взрыва, предвкушая его с упоением.       три…       два…       раз…       — Да иди ты на хуй, чмоня узкоглаза! Я тебя ненавижу!       «Ненавижу» он всегда говорил с ещё бóльшим чувством! Куда красивее и приятнее. Он говорил это так часто, что, если бы Калеб вёл счет или записывал в тетрадочку (пусть даже в листов сто), ему в день приходилось бы исписывать по нескольку тетрадей.       — Ну я же такой хороший! — Парирует Калеб, мигом очутившись у стойки. — Ангел мой, снизошедший до столь простой и непримечательной кофейни! Будь поулыбчивее и добрее ко мне! — В глазах Калеба плещутся бесовские огоньки.       — Ты хоть понимаешь, что несёшь? — Цокает языком Габриэль. — А ты — псина!       Калеб сокращает расстояние между ними, огибает столик, руками ощущая прохладу лакированного дерева под пальцами. Их лица всего в паре сантиметров и нужно подвинуться лишь ещё немного, чтобы соприкоснуться носами, а затем и губами.       Габриэль сконфужено отстраняется, морща нос смешливо. Ореховые глаза мечутся по пустому залу. Кофейня ещё закрыта, а Ева задерживается, хотя писала, что очень торопится и вот-вот подойдёт, будет ровно через пять минут, которые, впрочем, благополучно прошли минут тридцать назад.       — Ты что творишь, супостат проклятый!       О, какое наслаждение Калеб испытывал от каждой перепалки, от каждого гневно брошенного, невыверенного слова Габриэля. Это словно сокращало пропасть расстояния, добавляло красок. Эти краски были ему нужны.       — Плюс дополнительная смена!

II

      В классе шумно, люди толпой собираются вокруг Калеба, всё о чём-то спрашивают или рассказывают наперебой, а он то и дело оглядывает кабинет и вертится на месте. Тянет улыбку, старается отвечать порой, но не смотрит на них — будто сквозь эту толпу.       На задних рядах пусто. Вернее, на одном конкретном месте, которое заполняется с опозданием в полчаса.       Габриэль потирает сонные глаза, открывает ноутбук и щурится, печатая. Он клацает клавишами, разрезая повисшую тишину. Кто-то глядит с упрёком и просит не так активно «тыкаться», кто-то просто вздыхает, в очередной раз вчитываясь в вопрос контрольной задачи. Справедливости ради: на честном студенческом и без помощи великого: «гугл, миленький, скажи, да всю правду доложи» — не писал никто, но возмущение, тем не менее, повисло в воздухе удушливой волной.       Волной, на которую Калебу, а уж тем более Габриэлю плевать.       Калеб очень ловко и быстро оказывается на галёрке, сталкивая с места Лёшу, который только и успевает, что возмущенно вздохнуть и поднять указательный палец в воздух, как бы выказывая свой протест, готовясь к какой-то речи.       — Что пишешь? — Калеб с интересом уставился в старательно отодвигаемый монитор, Габриэль стал прижимать ноутбук к себе ближе, прикрыв крышечку.       — Завещание составляю. — Усталый взгляд, почти не выражающий никаких эмоций. Причёска всё такая же неопрятная, какой была накануне, только вот теперь из хвоста торчит ещё больше волос, а очки будто немного набекрень.       — О, класс! — Калеб совсем не волнуется о том, что в аудитории присутствует преподаватель, а одногруппники совсем-не-списывают, работают в поте лица. — Я надеюсь, что меня ты в него уже вписал?       — Конечно! Оставлю свои золотые кущи приюту для собак!       — Как мило!       Рука Калеба юрким движением скрывается под пуловером и между кожей спины и ладони остаётся только рубашка. Габриэль тут же дёргается, возмущённо уставившись на Калеба и цедит сквозь зубы:       — Ты что творишь?!       Он говорит не слишком громко, так, чтобы услышал только Калеб, рука которого поднимается выше. Его ладонь горячая, практически обжигающая и Габриэлю это совсем не нравится, он тут же забирается ладонью под свободный край водолазки Калеба и щипает за бок так сильно, что тот кривится и скрежещет зубами. Не успевает Калеб сказать хоть что-то, как Габриэль выскальзывает и, в охапку собрав свои вещи, пересаживается на другой ряд.

III

      Пары давно закончились, но Калеб не уходит. В тишине кабинета время будто бы застывает, только отголоски стучащих преподавательских каблучков раздаются на лестнице.       Калеб и сам замирает, затаив дыхание: на последней парте, спрятав лицо в сложенные руки, будто котёнок, свернувшийся в клубок, спит Габриэль. Он иногда мычит что-то неопределенное и делает особенно тяжёлые и глубокие вдохи, а Калеб сидит неподвижно, вполоборота к нему.       Если быть честным, то он совсем не понимает причину, по которой остался и теперь так пристально наблюдает за чужим сном. По-хорошему ему следовало бы давно уйти.       Конечно. Ему нужно уйти.       Рука сама, не повинуясь его воле, тянется к волосам и пропускает длинную прядь между пальцев. Калеб сидел на первом ряду, но постепенно стал переезжать всё дальше — всё ближе к галёрке. Теперь их разделяло совсем небольшое расстояние и при желании, если бы Габриэль вытянул руку… Калеб протянул бы её тоже.       Всего минута внутренних противоборств и его ладонь уже на макушке, поглаживает и зарывается пальцами. Хуже, чем есть причёска всё равно выглядеть не станет, а вот Габриэль… Он кажется каким-то особенным и трепетным в этой неряшливости и вселенской усталости. Калеб где-то услышал однажды, что синяки под глазами — поцелуи луны: так вот если бы это было так, то это значило бы, что луна либо очень страстно целовала Габриэля, либо отправила в нокаут. Калебу думается, что это забавно.       И, пожалуй, он думает, что хотел бы быть луной.       — Какого чёрта?!       Габриэль просыпается неожиданно, в распахнутых глазах читается смятение. Он тут же пятится: Калеб был слишком близко, всего в нескольких сантиметрах.       — Что у тебя вообще в голове, узкоглазый?! — Габриэль спешно хватает сумку с ноутбуком, куртку и выбегает, не дождавшись ответа, хлопнув дверью на прощание.       Что у него в голове? Возможно, её с избытком занимает некто.       Некто, зацелованный луной.

IV

      Ева увлечённо рассказывает о чём-то Габриэлю, который натирает вымытые бокалы. Он улыбается, кивает и внимательно слушает.       Между ними устанавливается какая-то странная, уютная атмосфера. Габриэль тоже о чём-то рассказывает, временами улыбается и жестикулирует активно. Звонко смеётся. Калебу от этого становилось жутко неуёмно. Хочется вмешаться.       — Доброе утро, господа тунеядцы! — Он сверкает своей самой ослепительной улыбкой и неотрывно смотрит на Габриэля, который тут же откладывает кружку и пресно чеканит, насилу улыбаясь:       — Доброе утро, Ваше Начальшество.       Ева хихикает в кулачок и здоровается не в пример приятнее и добродушнее.       Ева сама по себе очень милая и приветливая, Калеб не может корить её за что-то, потому как знает, что это было бы глупо, однако, кошки въедливо орут и скребут на душе. Он злится и чуть ли не зеленеет от этой злости.       Поэтому её сейчас видеть совсем не хочет. Особенно рядом с Габриэлем.       — О чём говорили?       Калеб сидит за столиком, умостив подбородок на ладони согнутых рук и улыбается. Взгляд его, казалось, всегда перманентно разил какой-то хитростью и язвительностью, а застрявшие в глубоких карих глазах лучи солнца будто спешили испепелить на месте.       — Скажу по секрету, — Габриэль озирается по сторонам так, словно правда боится, что их кто-то услышит. Калеб затихает и со скрипом придвигает стул ближе, тогда как Габриэль наклоняется почти к уху и переходит на шёпот. — Обсуждали, какой наш начальник козёл!       — Да что ты?! — Удивлённо ахает Калеб будто речь и не о нём вовсе. — Прямо-таки козёл?       — То ещё мудачелло! Ненавижу всей душой! — Нараспев проговаривает Габриэль, довольная, но очевидно наигранная, улыбка которого почти в этот же миг испаряется.       — А я думаю, что ты меня любишь! Обожаешь и жить без меня не можешь! — Мурлыкает Калеб, схватив за запястье собирающегося уходить Габриэля.       Габриэль округляет глаза в изумлении и возмущении, а Калеб тянет его на себя и…       — Там поставки привезли, сами проверите или мне это сделать?       Так невовремя появившаяся Ева. Калеб физически ощущает своё раздражение. Хотя мог ли он сделать что-то? Сделал бы? Габриэль спешно отстраняется и также скоро пытается удалиться. Только вот, кое-что не укрывается от внимательных карих глаз: Габриэль покраснел до кончиков ушей, закусив недовольно губы. Это смешно и неожиданно интригующе.

V

      Ближе к ночи становится прохладно. Габриэль стоит в тонкой куртке, подпирая стену спиной. В его руках тлеет сигарета. Он затягивается не слишком глубоко и выпускает тонкие струйки пахучего дыма сквозь сложенные в трубочку губы.       Калеб встаёт рядом, на удивление обоих, молча. Запах сигарет заполняет его лёгкие.       Габриэль тоже ничего не говорит. Даже не смотрит в его сторону — только цыкнул, когда тот подошёл.       Вот, загораются огни фонарей, стихает гомон — на улице почти никого. Холод теперь пробирает до костей и в воздухе витает запах пыли и прелой осенней листвы.       Ти-       ши-       на.       Габриэль докуривает и откидывает щелчком окурок куда-то, вроде, даже попадает в мусорный бак, безмолвно разворачивается на пятках, собираясь зайти обратно.       — Стой, ты куда?       Вопрос нелепый.       Габриэль выгибает бровь и смотрит на Калеба так, как с сожалением и непониманием смотрят на душевнобольных.       — Даже не знаю, — протянул нарочито Габриэль. — Наверное работать, а то мой деспот и тиран начальник оставил меня в ночную смену!       Калеб хохотнул. Габриэль скрестил руки на груди и повис над ним, как грозовая туча.       Пошёл дождь. Он появился так стремительно, неожиданно, но стал чем-то необходимым. Чем-то, вдохнувшим жизнь в этот вечер. Косой, пробирающий до самых костей, стучащий по крышам, тарабанящий по веткам, бьющий в лицо. Поющий не в такт разогнавшемуся сердцу.       — Давай до дома подвезу? — Голос дрогнул то ли от холода, то ли от какого-то подступившего волнения.       Габриэль стоит и смотрит в упор, будто бы взглядом этим может прожечь дыру в Калебе.       — Пытаешься дыру во мне прожечь?       — Нет, надеюсь, что у меня появится рентгеновское зрение и я увижу в тебе зачатки мозга.       Он снова разворачивается на пятках, но Калеб преграждает ему путь правой рукой.       — Тебе идти далеко? А автобусы уже не ходят, аргумент, да?       Калеб чувствует, как внутри всё жжёт.       — Терпеть тебя не могу.       — Это значит «да»?       — Это значит, что у тебя пять секунд на то, чтобы завести свою таратайку.

VI

      Калеб подозрительно долго стоит у машины и мокнет под дождём. Это не может не вызвать вопросов, но Габриэль сомневается хочет ли их задавать и есть ли ему дело вообще.       — Ну и чего ты там стоишь? — Габриэль уже ругает себя за длинный язык.       — Можно у тебя останусь?       Габриэль выгибает бровь, пытаясь понять, верно ли расслышал. Из-за тарабанящего дождя в ушах звенит, а мозг соображает туго и нужно ещё пару минут на то, чтобы понять, что значит это «останусь»       — Зачем?       — Дождь идёт. — Пожимает плечами Калеб.       Габриэль окончательно теряется.       — Да ты сама очевидность! На машине доедешь.       — А она устала, больше не повезёт.       Калеб выпячивает нижнюю губу создавая абсолютно жалостливый вид: от безупречной укладки не осталось ничего, а нос и щёки покраснели. Наверное, будь здесь Эля, то под верещания и улюлюканья девушки любимца публики уже занесли бы в дом, причём, вполне вероятно, что на руках.       — Нет.       — Ну пусти, я не кусаюсь!       Цирк абсурда.       Габриэль стойко убежден, что совершил одну большую и глупую ошибку.

VII

      В квартире пусто и темно. Лёша ещё днём умчался на крыльях любви к дверям своей благоверной и возвращаться не слишком-то и планировал.       Габриэль нащупывает кнопку включения на напольной лампе: свет окутывает комнату мягко и ласково, будто шарф.       Калеб копошится в ванной как-то слишком долго и это вызывает раздражение.       — Дорогие гости, жопой не елозьте — чай дохлёбывайте и уёбывайте! — Выкрикивает Габриэль, со стуком ставя чашку на небольшой журнальный столик.       Калеб выходит только через почти час, когда чай уже совсем леденеет, а Габриэль со скучающим видом читает основы экономики.       — Не знал, что ты «арию» слушаешь, — Калеб кивает на надетую футболку. — Но знаешь какой футболки точно не хватает в твоём гардеробе? — Он подсаживается почти вплотную и смотрит до странного внимательно.       Калеб дожидается пока Габриэль смерит его флегматичным взглядом, оторвавшись наконец-то от книги и продолжает:       — С моим лицом! Что скажешь?       Габриэль и не подумал отложить книгу в сторону, но губы его дёрнулись в кривой усмешке.       — И подписью «скиньтесь на лечение»?       Расстояние между ними всего в ладонь.       Калеб вытягивает осторожно книгу и ставит её на столик. Сердце бьётся где-то в горле, а дыхание спирает. Руки теперь по обе стороны от светлой макушки, а сам он почти уселся на чужие колени.       — Нет, — Калеб задумчиво тянет, но не слишком долго, чтобы не дать Габриэлю возможности возмутиться и спихнуть с себя. — С надписью «это мой муж, завидуйте, суки»! Я разрешаю!       Габриэль застывает. Он всматривается в глаза похожие на растаявший, тягучий шоколад, стекающий по рукам и телу, сглатывает и вздрагивает — как прохладой обдало.       — Да похуй мне, что ты там разрешаешь! А ну слезь!       — Спихни!       Калеб стягивает очки обеими руками и останавливается в нерешительности прямо в сантиметре у лица. Габриэль от чего-то не пытается ничего предпринять, а только глядит, почти не дыша: слышно, как заполошно колотится его сердце.       И опять тишина, но уже не такая одинокая и заунывная, какая была у кофейни, а чуткая, взволнованная, натянутая, как струна — её спугнуть можно одним неловким движением.       Не присущее ему смятение читается на лице Калеба, и Габриэль не выдерживает. Вот сейчас он встанет и прогонит его — будет прав, вообще-то. Габриэль впирает в него яростный взгляд, но вместо того, чтобы вопреки ожиданиям взметнуться в гневе, тянет за ворот одежды.       — Ты что-то собирался сделать? Ну так если нет — слезай!       Калеб хочет что-то сказать в своё оправдание, однако, до него вдруг доходит смысл услышанного и тогда-то сердце, ухнувшее давно в пятки, вновь ускоряет свой бег, а тело покрывается мурашками.       Он впивается в губы жадно, страстно, ощущая их мягкость, влажность. Габриэль не спешит открывать рта: сначала плотно его зажимает, но потом расслабляется, позволяет языку проникнуть внутрь, сплестись с его собственным.       Это кажется чем-то странным — до встревоженных бабочек в животе. Но Калеб только больше напирает, ловя это ощущение и чужую ладонь, сплетая их пальцы крепко-крепко. Габриэль не вполне уверен в том, что чувствует сейчас — голова кружится и в ней приятно пусто.       Завтра он пожалеет. Очень сильно пожалеет: за эти глупость и за все последующие, а этим вечером они точно произойдут.       Калеб становится настойчивее, спускаясь мокрой дорожкой ниже. Да ему крышу сносит! Он хочет плавиться в этих руках, хочет слышать эти рваные вдохи, ловить их ртом и мешать со своими. Хочет сводить с ума. Громкий, жаждущий, требующий Габриэль? Это кажется чем-то невыносимо волнующим. Чем-то, чего наверняка не видел никто. От этой мысли нутро сводит сильнее, всё в тугой узел стягивается.       И встревожены сейчас оба. Заведены до предела!       Калеб сползает ниже и ловко снимает мягкие шорты с бельём. Он почти касается губами паха, но перед этим настойчиво укладывает ладонь Габриэля себе на макушку. Заглатывать полностью не спешит: аккуратно касается головки и исподлобья глядит на раскрасневшееся лицо Габриэля, на блестящие от слёз глаза и распухшие губы. Нет… Что-то тут не так, это «не так» вызывает жгучее чувство неполноценности. Нужно что-то ещё. Вторая рука тянется к волосам. Локоны расплываются по плечам морским прибоем, прячут пунцовые, от прилившего жара, щёки, Калеб ладонью нежно смахивает их и чувствует полнейшее удовлетворение.       Неряшливый, уставший, возбуждённый, в домашней одежде. Интересно, видел ли кто-то ещё его таким когда-то? Эти мысли Калеб торопливо гонит, теперь приподнимая ладонью футболку, пытаясь кожей ощутить каждый сантиметр.       Целует бёдра, поднимается выше, прикусывает внутреннюю сторону, чувствует, как рука на макушке сжимается сильнее, больно оттягивая волосы. На коже расплывается яркий, рубиновый след. Это завораживает. Горло сдавливает желанием и Калеб хаотично расцеловывает, кусает, зализывает.       — Прекрати! — Сипло стонет Габриэль в изнеможении.       Мог хоть кто-то предположить, что осенний дождь закончится чем-то подобным? Определённо нет. Мог ли Габриэль посчитать, что его глупость ему аукнется? Определенно да.       Он грубо тянет на себя, прикусывая в нетерпении губы, во рту ощущается металлический привкус. Калеб не медлит, потому как и сам хочет довести Габриэля. Это сейчас кажется даже важнее собственного удовлетворения. Он ведёт кончиком языка от самой головки и до конца, пропускает в рот, помогая себе рукой. Действия его, надо сказать, не слишком умелые, но уверенные и в каждом чувствуется жгучее желание.       Габриэль прикрывает глаза, откидывает голову назад и пытается глубоко дышать, но выходит с трудом — задыхается, давится собственными ощущениями.       Калеб сильнее сдавливает руку на члене и почти доводит до пика, но останавливается и подхватывает размякшее тело на руки. Слышится сдавленный, недовольный стон.       — Спальня где?       Габриэль подвисает. Он с уверенностью может сказать, что им не нужно продолжать, что стоит прекратить и забыть обо всем.       Однако, он целует под скулой, мажет языком по кадыку и оставляет алеющий след на шее. След, который ещё долго будет служить им напоминанием, а значит «взять и забыть» не выйдет.       Безумие возрастает по экспоненте.       В комнате душно. Калеб торопливо стягивает одежду и откладывает аккуратно в сторону. Оглядывается. Тут пахнет Габриэлем, но кроме стопки книг, наваленных друг на друга и вещей в шкафу ни что не напоминает о том, что кто-то тут живёт. Будто бы Габриэль сам не принадлежал этому месту и не был его полноценной частью.       Поцелуи, поцелуи и снова поцелуи.       Губы опухли и онемели, но это нравилось. Калеб с охотой ввязывался в очередной, но пиком стали руки. Грубые, злые, обиженные. Габриэль закинул их на шею и не отпускал.       Он не отпускал!       — Я сейчас умру… — Довольно выдыхает Калеб.       — Умирай не в этой квартире, проблем из-за тебя достаточно. — Шипит и тычет коленкой в бок, подставляя шею.       Ощущения слишком необычные, из-за них кажется, что всё кружится, а земля уходит из-под ног. Калеб скользит рукой по животу, вздрагивающему от прикосновений, и сползает ладонью по бедру.       Мысленно Калеб отмечает, что в следующий раз прикупит смазку, Габриэль же думает, что задушит Калеба, если тот заикнётся об этом ещё хоть раз.

VIII

      Фрикции становятся быстрее, Калеб припадает к груди, облизывает, целует. Слышит, как тяжело дышать Габриэлю и от этого становится невероятно приятно: от того какой он открытый, какой честный; подмахивает бёдрами и царапает спину.       Калеб переворачивается на спину и позволяет вести Габриэлю, тот боязливо насаживается, однако, не почувствовал явного дискомфорта ускоряется, сплетая ладони.       Всё как в каком-то нереалистичном сне: вздохи, стоны, блестящие глаза. Нереалистичность заключается в слишком правдивых ощущениях, потому как не может быть вот так — хорошо и по-настоящему. Сейчас наступит утро и прозвенит будильник, стрелой врезавшись в хрупкие сновидения.       Габриэль двигается резче, прикрывает глаза. Калеб ловит разметавшиеся пряди, пытаясь убедить себя, что это правда: они плывут сквозь пальцы и прилипают к взмокшему лбу.       Люблю.       Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю.       Любит хмурое лицо по утрам, любит улыбку, пускай и не ему адресованную.       Любит хитрый взгляд.       Но не решаюется сказать. Пока не могужет.       Габриэль падает в раскрытые ладони, Калеб же сгребает в крепкие объятия, носом зарываясь в волосы.       Часы мерно тикают. Как странно: до этого их слышно не было — только стук сердца. А теперь слышно всё, слух обострился и даже малейший выдох кажется штормом.       — Тебе, кстати, три часа спать осталось, — Калеб смешливо щурится, но Габриэль этого видеть не может — лежит спиной к нему.       — …Вот ты сука, чтобы ты знал — я тебя ненавижу и проклинаю. — Вымучено вздыхает Габриэль и с головой прячется в одеяло.       — Да я шучу! Ну! — Калеб пристраивается ближе. — Как хороший начальник позволяю завтра не идти!       Габриэль пыхтит, ведёт плечом.       — Ну прости! — Калеб стягивает одеяло и принимается покрывать мелкими поцелуями щёки и нос.       — Попавшему к Царю в немилость головы не сносить. — Габриэль приподнял острый кончик носа.       — Не вели казнить, Моё Высочество.       Поцелуй, поцелуй и снова.       И так ещё много поцелуев. Столько, сколько позволит, сколько пустит.       И даже если это будет «ненавижу» — оно будет слаще любого «люблю».