Бог войны

Полоса препятствий всего лишь полоса если ты достаточно тренирован, собран и повидал некоторое дерьмо. Выносливость решала, когда на задании требовалось совершить непредвиденный марш бросок в хуеву тучу миль и все это в полной амуниции, с оружием и опционально, раненным напарником на плече. Соуп не жаловался, когда их гоняли на тренировках как проклятых, до напрочь сбившегося дыхания, до трясущихся рук и ног, до тошноты и тяжелой, гудящей головы. Он не был мазохистом, но любил эти моменты, ведь в загнанном, измученном теле хотя бы на несколько блаженных и невероятно прекрасных минут не было места для непрошеных мыслей. Соуп поднял голову, тыльной стороной ладони стирая катящийся градом по лицу пот, размазывая налипшую грязь и пыль еще больше. Встретившись взглядом с внимательными карими глазами, выдержал тяжелый зрительный контакт. Гоуст словно спрашивал «ну что, выдохся», а Соуп отвечал ему «не дождешься». Он вполне мог пробежать еще пару кругов. О том, что в конце последнего его скорее всего вынесут ногами вперед Соуп старался не думать. Помереть из чистого упрямства было вполне в его стиле. Вопреки всему на всеобщем фоне Гоуст выглядел довольно бодро. Да что там, идеально выглядел — судя по мерно вздымающейся груди, у него даже дыхалка почти не сбилась. Не будь на темно-синей футболке пятен от пота, Соуп бы давно записал его в пришельцы. Или в роботы. Вот до кого им всем отрядом как раком до Манхэттена. Ухватившись за протянутую руку — горячую даже сквозь ткань тактических перчаток, МакТавиш ощутил как легко, почти не прикладывая силы ему помогли подняться. Он далеко не был пушинкой, но в сравнении с лейтенантом Райли чувствовал себя чуть ли не дрыщом. От взгляда на эти бугры тренированных мышц, самооценка подпортилась бы у любого — открытые руки, светлая татуированная кожа, густо поросшая волосками. Широкая грудь, массивная пряжка крепкого ремня — Соуп поспешно поднял глаза. Приходилось немного задирать голову, эта каланча всегда на всех смотрела сверху в низ. Глаза — единственное подобие жизни за маской-балаклавой с оскаленным черепом смотрели как всегда, холодно, без какого-либо выражения. «Как на говно» — вздохнул про себя Соуп, выдавив скомканное «спасибо» и поспешив сбежать из-под этого остоебевше пронизывающего взгляда. Под ним становилось не уютно. Гоуст иногда смотрел словно в прицел, чуть щурил свои глаза и молчал. Вне полевых заданий и тренировок с него и слова было не вытянуть. Не то чтобы кто-то и впрямь пытался всерьез. Ладно, Соуп пытался, если не слова то хотя бы реакцию, но своим сомнительным юмором мог добиться максимум что закатившихся глаз и строгого «Джонни», которое несомненно показывало, как он Гоуста смертельно заебал. — Хочешь шутку? — Соуп сосредоточенно наблюдает в прицел увлекательное нихуя уже добрых четыре часа. Тело затекло, в колено упирается какой-то булыжник и уже начинает хотеться ссать. Он решает разбавить тишину своим привычным способом, уже зная, что на том конце никто не ответит. Гоуст шутку не хочет, но сейчас ему некуда деваться, он не может отключить канал. — Как зовут человека убегающего от каннибалов? И после короткой паузы заканчивает: — Фаст-фуд. В наушнике гробовая тишина, еле слышный тяжелый вздох наверное Соупу послышался. В последнее время ему вообще многое мерещится, стоило бы проверить голову, сдаться мозгоправу что выпишет таблетки и несомненно запретит выходить на задания. Тонкая грань, к которой Соуп присматривается ежедневно, щупает ее, с дотошностью выискивая в себе признаки душевного нездоровья, пока не вызывает беспокойства. Но как только… так сразу. Соуп никогда не подставит товарищей из-за своей расшатавшейся крыши. Но пока что все пучком. Почти что. Это началось задолго до того, как Соуп смог это осознать, задолго до того, как успел бы принять хоть какие-то меры. Сначала он словил себя на том, что смотрит дольше чем положено. Наблюдает, настороженно и цепко за каждым движением, каждым словом и взглядом. Гоуст его повышенного внимания казалось не замечал и продолжал игнорировать с присущей одному лишь ему блистательной похуистичностью. Этот игнор для Соупа был как красная тряпка для быка. Словно на лбу у лейтенанта Райли, прямо над маской с черепом было написано бегущей строкой «доебись до меня, доебись до меня, доебись». Никакой надписи разумеется не было, разве что в кое-чьем больном воображении. На миссиях наблюдать за Гоустом было сложнее. Полностью оправдывая свой позывной, он практически незаметно растворялся в гуще сражения, стоило прозвучать первым выстрелам, лишь иногда направляя отряд короткими приказами по связи. Соуп почти никогда не видел его в деле, не успевал за его нечеловеческой скоростью. Чаще ему доводилось видеть уже результат — лежащие штабелями тела с аккуратно простреленными бошками, экономно перерезанными глотками, когда патроны кончались — это было лишь раз, но Соуп навсегда запомнил представившуюся ему картину — Гоуст в эпицентре бойни, залитый кровью почти не заметной на его черной форме, пропитавшей маску, так, что белый череп становился почти полностью красным. И здесь была бы очень уместна шутка Дэдпула про коричневые штаны, но Соупу было не до шуток. Тихое «Джонни» вырвало его из секундного оцепенения, заставляло вынырнуть в здесь и сейчас, слушать и выполнять приказы. Его приказы. Это чувство нельзя было назвать любовью в классическом ее понимании, скорее это было больше похоже на… одержимость и какой-то бессознательный, почти животный трепет, почти неосознанное подчинение. Стоило взять в руки пушку как Соуп и сам превращался в оружие, послушное и безжалостное. Самое страшное что он почти чувствовал, что не может этому противиться. Что это было, вышколенность или психология еще предстояло разобраться, но разобраться стоило, потому что оказавшись наконец на базе в одиночестве, закрыв дверь своей комнаты, Соуп ловил такие лютые отходняки, как после наркотического прихода. Он не употреблял, но знал эффект от этой дряни, когда вкалывал ее себе при серьезных ранениях или это делал кто-то из товарищей, когда собственные руки были не в состоянии достать аптечку. Так вот, было очень похоже. И это не могло не пугать. Но еще больше Соуп ненавидел собственное слетевшее с петель подсознание, что не оставляло его в покое ни днем ни ночью. Даже во сне, МакТавиш видел этот образ — оскаленную маску, за которой скрывалось что угодно, он готов был поклясться, кроме нормального человеческого лица. Как наяву, едва прикрыв веки и провалившись в тяжелое забытие, Соуп чувствовал прикосновения сильных обтянутых тактическими перчатками рук — грубое касание материала нисколько не спасало. Горящими всполохами на предплечьях, на затылке на спине, на бедрах. Обнаженной кожей ощущалось слишком сильно и откровенно. В каждом блядском сне Соуп был полностью обнажен, тогда как Гоуст… наоборот. В своей привычной форме, в полной амуниции, даже с пушкой за спиной. Мертвые глаза сейчас смотрели прямо на Соупа, не моргали, впивались в его растерянное лицо, прожигали до нутра. Гоуст всего лишь смотрел, сидя на огромном каменном подобии трона, пока Соуп вытворял полный пиздец у него на коленях. Он не видел но чувствовал это жгучее, невыносимое удовольствие, этот затапливающий, животный ужас и полное бессилие перед выламывающим, уничтожающим его возбуждением. Невозможность остановиться, словно он не управлял своим телом, подчиняясь чьей-то подавляющей воле. Соуп просыпался, подскакивая на влажных от пота простынях, в последний момент успевая подавить позорный крик ужаса, что рвался из охрипшего горла. Стуча зубами от страха, проводил трясущимися руками по лицу, чувствуя такое возбуждение и напряжение в теле, что хотелось выть. Хотелось засунуть руку в штаны, сжать изнывающий перенапряженный член, получить эту мучительную разрядку. Уснув забыть обо всем, чтобы к утру встретившись с тяжелым взглядом карих глаз вспомнить и пожелать сдохнуть прямо там. Выматывающие дни с тренировками и заданиями и еще более выматывающие ночи. Соупу казалось что вот-вот он сойдет с ума. Или уже сошел и не заметил. Одно только «Джонни», произнесенное этим почти загробным, ледяным и будоражащим внутренности голосом, заставляло сомневаться в своей адекватности. Все что мог себе позволить Соуп — разговоры за двоих, юмор — чернее задницы негра, незначительные касания вскользь и взгляды. Иногда прикоснуться хотелось лишь для того, чтобы ощутить что Гоуст правда реален а не выдумка его больного воображения. Соуп готов был поклясться чем угодно, что рядом с Гоустом реальность искажалась, изламывалась и становилась какой-то уж совсем зыбкой. Кажется, лишь он один это замечал. Больше не было отбитых на голову чтобы на ровном месте так засрать себе мозги. А еще Соуп почти смирился. Со своей болезненной, больной тягой. Научился игнорировать вопящее чутье, затыкать его безжалостно, потому что иначе ему и правда грозила дурка, не фигурально выражаясь. МакТавиш прямо физически чувствовал, как у него сдают нервы и едет крыша. Иначе объяснить его поступок было нельзя. Когда прямо во время перестрелки он искал Гоуста глазами в прицел снайперской винтовки, методично прореживая количество противников. Крики и ругань, выстрелы и взрывы гранат — кровавая симфония войны. Где-то посреди всего этого безумия Соуп наконец заметил знакомую маску. Гоуста окружили, но он не запрашивал подкрепление, если был один, каким-то немыслимым образом выживая там, где любой другой бы помер уже десять раз. Наблюдать в прицел, как методично, невозможно быстро и красиво он раскидывает противников в ближнем бою, было отдельным удовольствием и доводилось считанные разы. Соуп был почти уверен — если бы Гоуст не хотел чтобы его увидели, этого бы не произошло. Когда раздался очередной оглушительный взрыв, а поле зрения заволокло столбом поднявшейся пыли Соуп не выдержал. Поменяв оружие он направился прямо туда, в эпицентр битвы. Гоуст не отзывался в рацию, предчувствие было дико стремным. МакТавиш бежал на пределе возможностей, все же помня, что по пути нельзя попасться. На чистом адреналине отбился от четверых террористов, добив пятого на рекордном расстоянии выстрела, почти не целясь, на голых инстинктах. Переступая безжизненные тела он шел по следу Гоуста, безошибочно узнавая его почерк. И нашел его, окруженного двумя десятками вооруженных противников — кажется его хотели взять живым, проебавшись уже на первом «взять», не говоря уже о втором. Они встретились взглядами, время застыло, став чем-то бесформенным и зыбким. Вот Соупа замечают и кричат что-то на незнакомом языке. Вот на него нацеливаются с десяток пушек — Соуп стоит у выхода в ангар, не настолько близко чтобы стопроцентно по нему попасть, но кто-то по любому бы попал. Вот Гоуст перетягивает внимание на себя, отрывая чеку от гранаты. Секундная заминка, почти инстинктивная реакция упасть на пол. Оглушительный взрыв — мелкие осколки злого металла впиваются в предплечье, которым Соуп прикрыл лицо. Звон в ушах, тяжелая голова, секундная контузия. Провалившаяся попытка встать. Кажется, граната была из тех особых, что разрабатывали совсем недавно. С увеличенным радиусом поражения — вспоминает Соуп не к месту. Он смотрит в плывущий перед глазами потолок, пока даже не ощущая боли, хрипит, хлюпая и захлебываясь собственной кровью пытаясь позвать и от этого незначительного усилия отключается. В себя МакТавиш приходит уже на базе, в медпункте. Разлепляет тяжелые веки, облизывает сухие губы, вспоминает. Кривится словно от боли, хотя ничего у него не болит. Хочется, чтобы это был очередной сон, очередной выдранный из подсознания кошмар. Но все так безжалостно реально, Гоуст… он ведь не мог выжить. После такого не выживают. Он держал гранату в руках, слишком близко к себе — Соуп помнит кровавую вспышку и его тошнит. Он свешивается с кровати и его скудно выворачивает желчью прямо на пол. Чужих шагов он не слышит. — Джонни. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Так не бывает. Это невозможно, немыслимо. Господи, он все-таки ебанулся головой. Тот взрыв наверняка добил его и без того сдвинутые набекрень мозги. Страх сковывает тело, когда Соуп снова слышит свое имя, той же интонацией, тем же голосом и ему кажется, что он сейчас обоссытся от леденящего, первобытного ужаса, который чувствует иррационально и инстинктивно, стоит голосу прозвучать ближе, почти у самого лица. Тяжелые армейские ботинки, знакомые до мельчайших деталей, возникают перед глазами первыми, тошнота не унимается, но Соуп все равно заставляет себя сесть ровно — он не хочет обблевать Гоусту берцы. Это и правда Гоуст. В своей неизменной маске, но сейчас кажется другой, и форма на нем другая. Вопрос «как?» застревает в глотке, Соуп пялится на него воспаленными глазами, не скрывая удивления и искрящейся во взгляде радости. — Порядок? — спрашивает Гоуст почти участливо и МакТавиш находит в себе силы заторможенно кивнуть. По правде говоря, на нем нет ни царапины. Как это возможно? Соуп четко помнит впившиеся кусачей болью в предплечье осколки и металлический, тошнотворный привкус во рту. Он поднимает левую руку, чтобы посмотреть, но там нет ни следа. Никакого свидетельства что в десятке метров от него взорвали утяжеленную гранату. Непонимающий взгляд перемещается к Гоусту, тот упакован в форму начиная с ботинок и до кончиков пальцев, разве что глаза видно, но по ним никогда не понять о чем он думает. И он не собирается объяснять, как ему удалось выжить, а Соуп не решается спросить. Не сейчас, пока осознание его несмерти все еще вызывает шок и непонимание. Его же разорвало прямо у меня на глазах. Что-то не так. Гоуст не уходит, наоборот, приближается на расстояние слишком близкое для того, чтобы ситуация хоть немного походила на нормальную. Тяжелая рука ложится на плечо, Соуп поднимает на него усталый, умоляющий взгляд. Кажется Гоуст еле заметно вздыхает и господи, тянется к своей маске, одним слитным движением задирая ее до носа. Не дает и секунды рассмотреть открывшуюся часть лица — Соуп успевает заметить лишь прямой нос и тонкие, строгие губы, как эти самые губы впиваются в его. Это самый не романтичный поцелуй в его жизни, после того как его вывернуло, он все еще ощущает еле ощутимый горьковатый привкус и Гоуст должно быть ощущает тоже. Как после такого вообще можно кого-то целовать? Но кажется, Гоусту похуй. Он давит на подбородок, почти с силой заставляя разомкнуть сжатые губы, Соуп сдается без боя, он просто не может ему сопротивляться, не сейчас, когда он оглушен такой адской смесью эмоций, что еле успевает реагировать вцепившись в чужие запястья и переживая что-то вроде рождения сверхновой внутри. Это самый ужасный, мерзкий и самый охренительный поцелуй в жизни Соупа и он не променял бы его ни на какой другой. Гоуст сжаливается над ним, почувствовав видимо что где-то здесь и правда находится грань, за которую пока не следует заходить. Соупу надо переварить все произошедшее, обдумать, осознать. Но Гоуст нисколько не помогает, только запутывает все еще сильнее. Он говорит: — Я не дам тебе умереть. Никогда больше. Смысл его слов теряется где-то между парой дрожащих вдохов и новым жалящим поцелуем. Я умер? Спросить хочется слишком многое, но Гоуст уходит оставляя Соупа одного. Это в штабе они почти не пересекаются, за исключением тренировок и тира. На заданиях — плечом к плечу, руки перезаряжающие оружие, меняющие обоймы, чужие крики боли и стрельба, азарт и адреналин разделенный на двоих. В прицел Соуп наблюдает то, что позволено увидеть только ему — смертельный танец его личного бога войны, сильные руки вспарывающие глотки в долю секунды, маску, за которой, как он выяснил, находится обычное человеческое лицо. Высокий, крепкий силуэт, окруженный безжизненными телами врагов. Соуп больше не боится. Он точно знает, что бы ни произошло Гоуст вернется целым и невредимым. Что бы ни случилось, он навсегда останется таким же как вчера и сегодня. Будут битвы, будет ярость и азарт, будет боль и будут горячие губы, жадные руки. Будет смерть. Соуп лично встречался с ней уже трижды, смотрел ей в глаза и выживал лишь чудом. Крепкие руки удерживали его на этом свете и возносили на седьмое небо, умея быть как смертоносно опасными так и болезненно-нежными. Будет война. Само ее воплощение оборачивается, словно почувствовав что на него смотрят и улыбается там, под маской, блестя потемневшими, жуткими глазами, от которых невозможно отвести взгляд. Невозможно не служить этому прекрасному божеству, способному оборвать чужую жизнь в считанные секунды но дорожащего всего одной. Соуп знал, что пока есть война — будет и Гоуст. А значит, он будет всегда. Они будут.