𝐑𝐮𝐛𝐢𝐜𝐨𝐧: 𝐏𝐮𝐥𝐯𝐢𝐬 𝐔𝐧𝐢𝐨𝐧𝐢𝐬 𝐄𝐮𝐫𝐨𝐩𝐚𝐞𝐚𝐞

Господи, как это так вдруг совсем новый мир начался!

Фёдор Достоевский "Подросток"

***

Дата: 5-6 апреля, 1992 год от Р.Х., за несколько лет до операции "Милосердное правосудие"; Место: г. Сараево, Республика Босния и Герцеговина (ранее - территория СФРЮ);

***

Небо над Сараево было покрыто множеством тонн пепла и чёрного дыма, словно вылитое в той же форме, что и щиты македонских фаланг, ощетинившихся копьями. Но теперь в нём не сверкали сариссы Александра Македонского - теперь его рвали на куски снаряды танков и гаубиц, оставляя в облаках телесные рубцы да запах крови. Где-то внизу, на бульваре пред площадью, пахшем гарью и запечёнными фруктами, лежало тело. Не труп - ещё нет, ибо дух его был в изувеченной оболочке, а не вне оной. Молодой парень, лет двадцати двух, с раскуроченным животом, с изувеченным от разрыва снаряда лицом, судорожно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег неспокойной реки. По губам струилась тонкая линия жизненной субстанции, которая время от времени выстреливала из гортани шрапнелью на дорожное покрытие. Кишки, тёплые и скользкие, вываливались из его живота, будто змеи из разорванного мешка. Он смотрел в небосвод стеклянными, потерянными глазами, шепча что-то себе под нос - может, молитву, может, имя матери, а может прощался со своими братьями, сёстрами и женой, которых он более не увидет. Рядом валялась потрёпанная Библия. Страницы, пропитанные кровью, слипались в единую массу из бумаги и внутренностей. А ведь ещё несколько часов назад пред сей священной книгой он приносил клятву своей супруге на свадьбе, но судьба распорядилась с ними иначе. Его умертвило, её - покалечило и сломало. На другом конце бульвара находился снайпер. Он не видел лица своей жертвы - только редкий силуэт, мелькающий средь обгоревших зарослей кустарника. Он прижал щеку к прикладу, ощущая холод металла даже сквозь слой пота и пороховой гари. Глаз, прильнувший к оптике, видел мир в перекрестье - узкий, как щель меж землёй и небом. В этом мире не было имен, только цифры: расстояние - четыреста двадцать метров, ветер - легкий, западный, цель - движущаяся, но неосторожная. Это была боснийская женщина среднего возраста. Волосы, скрытые под платком, напоминали шляпку гриба. Стеклянная тара в ее руке блестела на солнце, как древняя амфора. Стрелять ли по гражданскому лицу? Он помнил приказ: "Любое движение - ликвидировать". Город должен был сдаться. Голод, страх, смерть - лучшие учителя покорности. Женщина остановилась, оглядываясь. Прозвучал выстрел. Грохот, отдающийся в костях. В оптике - красный фонтан. Женщина дернулась, как тряпичная кукла, и рухнула на землю. Бутылка, выпав из руки, покатилась по мостовой, журча, будто смеясь, но достигнув лестницы с визгом разлетелось на множество стёклышек. Где-то внизу закричали. Послышались выстрелы - ответные, хаотичные. Пули щёлкали по стене над его головой, но он даже не пытался пригнуться. Стрелявшие не знали, откуда был произведён выстрел. Ещё одна жизнь стала пометкой на цевье новенькой Zastava M91. Где-то вдалеке грохотали танки, и этот звук напоминал барабаны римских легионов, марширующих по дорогам, которые теперь звались "колоннами смерти". Развалины библиотеки, охваченной пламенем, дымились, как жертвенник древнего бога, требующего не агнцев, а целые поколения. А над всем этим - кресты, полумесяцы, звёзды. Символы, которые когда-то несли свет, теперь метили территории, как клеймо на скоте. "Бог умер", - сказал бы Ницше. Но здесь боги не умерли - они просто отвернулись, оставив людей вариться в этом котле из плоти, страха и пороха. И где-то в этом аду, среди воя мин и предсмертных хрипов, звучал смех. Безумный, животный, нечеловеческий. То ли плакал Дьявол, то ли смеялся сам Хаос, наблюдая, как люди снова и снова повторяют его любимый спектакль. Мужчина сидел среди развалин своего дома, сжимая в руках окровавленный детский свитер. Его пальцы впивались в ткань, как когти, будто пытаясь выжать из неё последние капли жизни, тепла. Но свитер был холодным. Как и маленькое тело, которое еще вчера носило его. Волосы его были седыми - не от возраста, а от одного дня. От роковых моментов. Когда мина угодила прямо во двор, где играли его дети. Когда жена выбежала на бульвар за водой - и снайпер, методичный, безличный, словно машина, положил её на окровавленный подиум города одним выстрелом в грудь. Он смеялся... Тихо, прерывисто, как будто кто-то разбил его голос вдребезги. Смеялся, глядя на пепелище, на обугленные стены, на фотокарточки, которые теперь были лишь чёрными хлопьями в воздухе. Смеялся, потому что плакать уже не мог. Он поднял бренную голову. Глаза - два угля в провалах глазниц - горели. Не слезами. Огнём! Он встал. Ноги дрожали, но не от слабости. От энергии, от кипучей ярости, которая текла по его венам вместо крови. Голос сорвался в крик, в животный клич, в звук, который не принадлежал человеку. Это был вопль внеземного зверя, древнего, забытого, того, что прячется в каждом из нас под тонкой плёнкой цивилизации, воспитания, морали. Он умирал духом, готовясь отдать пред тем свою физическую оболочку. На перекрёстке, где когда-то торговали цветами, фруктами, овощами, теперь стоял бронетранспортёр BOV-M, его пулемёты, как циклопово око, слепо уставились в небо. Он стоял посреди улицы, как забытый бог войны, его броня, изрешечённая пулями и осколками, напоминала шкуру мифического зверя, побитого в последней схватке. Колёса вдавились в асфальт, оставив за собой черные, маслянистые следы, будто гигантская улитка проползла через ад. Подле BOV'а лежала груда тел. Своих? Чужих? Уже не важно! Они лежали вперемешку - солдаты и мирные, мужчины и женщины, старики и дети. Один, в форме, обнимал свою винтовку, как любовницу, его лицо было наполовину снесено, и в оставшемся глазу застыло выражение удивления. Другой - подросток в рваной футболке - лежал навзничь, его живот был распорот, и из раны, как змеи, выползали кишки, уже почерневшие от роя мух, которые словно стервятники прилетевшие поживиться мертвичиной. Среди всего этого ужаса находился человек, который мало походил на жителя Балканского полуострова. Это был русый мужчина, лет 25, быть может 30. Он был среднего роста - около 178 см, но в его теле скрывалась сила, которая не шла ни в какое сравнение с обычной физической. Его фигура была подтянутой, словно выточенной из обсидиана. Каждый мускул, каждый изгиб его тела был результатом бесконечных тренировок и долгих часов в боевых условиях, когда выживание зависело не только от ума, но и от силы воли. Взгляд его был решительным, уставшим, но в нем горел огонь. В таких глазах, кажется, можно было увидеть всю боль мира, но при этом и сталь - железную уверенность, что он выживет, несмотря ни на что. Лик его было с умытой грязью и пылью - следы многих дней, проведённых в боях. Щетина, уже давно перерасшая в короткую, бурую бороду, жесткой щетиной прикрывала подбородок, подчеркивая его суровость. Из-под его темных бровей сверкали глаза - глаза бойца, который видел ужасы войны, но не отступал. В руках его был потёртый автомат Zastava M80, почерневший от пороха ПМ непринуждённо брякал в кобуре, которая была плохо зафиксирована на кожанном ремне. Однако сие чудо, созданное для убийств себе подобных, было бы неэффективным, коли сам солдат не был бы облачён в маскировочную униформу СФРЮ M68 MVL. Лишь некоторые детали могли выдать воина: нарукавная нашивна с надписью JNA, лишние телодвижения и отсутствия навыка маскировки в условиях городкого боя. Однако сей человек не был робкого десятка. Пройдя службу ещё в Советской армии, в особенности приняв участие в советском противостоянии с афганскими моджахедами, он имел немалый опыт боевых действий, обращения с оружием и недюжее умение маскироваться там, где Чёрт врата из Ада на грешну Землю поставить не посмеет, да и не захочет. Сим прекрасным человек является никто иной как русский доброволец, прапорщик ВС СССР и ВС РФ, Дюковский Алексей Лиепаевич, чья кровь и слава несётся средь веков через предков и потомков. Вдруг сзади послышался шёпот, чьё звучание можно было бы сравнить с "горчичным вкусом" на языке, что было нетипично для сербов, однако скорее нормалью для черногорцев: — Заставник, пријави ситуацију!, - обратился офицер СФРЮ к Дюковскому и его бойцам-добровольцам, которые засели в руинах городского здания, бывшего некогда или храмом знаний, или воспитательным учреждением для детей дошкольного возраста, или местным алтарём для клятвы Гиппократа. Он вышел из дыма, как призрак из балканских легенд - высокий, сгорбленный под тяжестью обмундирования, с лицом, высеченным из приморского камня. Его кожа - желтовато-серая, как трупная восковина, с глубокими морщинами у рта, будто оставленными когтями самой смерти. Глаза - два разящих свинцовых шарика, в которых давно погас свет, а волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь были выжжены войной до цвета пепла, слипшиеся от пота и пыли, а в некоторых местах будто полностью отсутствовали. — Другар поручник, извештавам: штурмне јединице... су ушле на крај града и... са тешким губицима напредовале само неколико квартала. Бошњаци... жестоко воде борбе, чак су извели оклопне аутомобиле на улице..., - ответил медленно прапорщик, словно пробуя на вкус каждое звуковое извояние букв, слогов, слов, смакуя, словно его не столько волновало сказанное, нежели то, как была выражена сия речь. — Мда... Наше ствари су лоше... Ако не успемо да освојимо град, онда ће иницијатива остати за Бошњаке, - хмуро причитал офицер на слова Дюковского. — Не бих то рекао, друже поручниче! Ипак, град је окружен, а напад је већ суптилан, иако су сва средства добра, али не желимо да у најкраћем могућем року смањимо становништво града на минимум - ствар је једноставна, међутим... Крваво за обе стране. Да ли влада СФРЈ то жели да постигне?, - с нотками издёвок и порицания в голосе уточнил Алексей Лиепаевич у своего собеседника. — Ех! Проклетство, Дуковски!, - шикнул в ответ офицер, — Наставите пуњење! — Како наредити, друже поручниче!, - продолжая ехидство, ответил Алексей. Офицер в последний раз кинул презрительный взор на добровольцев и быстро, словно сайгак средь бескрайних лесов в пустыне Сахара, удалился прочь с места лёжки наблюдателей. Впереди маячили долгие дни сражений за несгибаемый город Сараево. Меж тем, Алексей продолжал наблюдение за разворачивающимися действиями в городе. Вскоре, минут эдак через 10, а быть может минутой раньше иль минутой опосля, появился запыхавшийся солдат, чьё лицо Дюковскому показалось довольно знакомым. Эта физиономия, что сейчас была чёрной от копоти, с красными глазами, без волос на голове и на подборотке из-за возраста иль сбритая из-за ненадобности, смотрела удивлёнными голубыми глазами на прапорщика. Первым от ступора отошёл Дюковский: — Рузских!? Какими судьбами в наших краях, дружище?, - с дружелюбным хохотом обратился он к солдату. — Вашими молитвами, товарищ прапорщик!, - удивлённо, словно на автомате, просипел охрипшим голосом Рузских, но после замешкал, - Но... Как!? Я же помню, что там, а Афгане вашу "нитку" бабаи обложили со всех сторон, никто не выжил, а если и выжил - то в плену жизнь закончил! — Ох, Эдвард, ты бы знал скольких там раненых и мёртвых было, больно вспомнинать ребят: кто без ног, кто без рук, кому головы посекло на части... Мой бронежилет весь посекло осколками, аж в рёбрах отдавалась боль, контузило, руки в кровище... Перед тем как сознанку потерять, я то на хитрость пошёл - под Бэху подбитую сховался и дело с концом! Кто из духов в здравом уме полезет под дымящую БМП?, - с болью вспоминал Алексей, - А под ночь, как очнулся, я руки себе перемотал проспиртованными бинтами и через посты окраинами и до своих... После на гражданку лечиться отправили, а там уже и сам знаешь - вывод войск, демобилизация и так далее... Скольким матерям "груз 200" Чёрные тюльпаны доставили - один Бог знает! А потом ты знаешь - развал Союза, на ветеранов государство наплевало и дело с концом!, - с горечью подытожил Алексей. — Да, жаль ребят..., - сняв берет с головы и сжав его что есть сил подтвердил Эдвард слова Дюковского, - Сам нескольких хороших пацанов в землю положил, похоронки матерям отправлял, а в груди словно бетоном сердце покрывалось от слёз родственников... До сих пор себя упрекаю за то, что допустил такое! — Ладно, потом помянем ребят, сейчас не время. Ты по какому делу сюда аки ястреб с небес об скалы бежал, что случилось?, - вопрошал прапорщик, вернув себе лицо без каких-либо эмоций, дав понять серьёзность намерений. — Приказ из штаба корпуса: всем передовым частям разведки углубиться к центру города и по возможности взять "языка" дл..., - не успел закончить Рузских, как резкий звук прервал их диалог. В сотне метров от здания в контратаку пошли боснийские войска, которых недавно оттеснили с перекрёстка на окраине Сараева. — Вот чёрт, очухались бошняки!, - прошипел Алексей, - За борбу, момци, показујемо овим свињама где себски ракови презимљавају! Для Дюковского этой бой прошёл быстро, но не без эксцессов - в том столкновении бошняки, дабы выкурить засевших по зданиям правительственные силы, использовали захваченные на складах М-79 "Оса". Осколки после попадания гранаты полетели в разные стороны, защитники массово становились "300", некоторым повезло меньше. Когда по зданию попала третья граната, Алексей Лиепаевич получил серьёзное ранение. Последнее, что он помнил о том случае, это помутнение рассудка, звон в ушах, а дальше - только тьма. ———————— Война в Боснии продлилась недолго. Уже в середине 90-х, после стремительного распада СФРЮ, войска республики Сербской после 4 лет осады столицы Боснии пришли в общему знаменателю. Обе стороны конфликта пришли к логическому итогу - Дейтонским соглашениям, согласно которым РС мирно входила в состав Боснии, образовывая единую Федерацию Боснии и Герцеговины. ————————

***

Дата: 11 января, 1994 год от Р.Х., за год до операции "Милосердное правосудие"; Место: г. Книн, Республика Сербская краина (ранее - территория Республики Хорватия);

***

Книн, что некогда ещё дышал тяжёлым, сонным дыханием социалистической Югославии - город, придавленный серым бетоном новостроек, но не забывший каменистый нрав своих средневековых крепостных стен. Улицы, вымощенные временем и равнодушием, вились между панельных домов, как высохшие реки, уносящие в никуда мечты местных мальчишек. Заводские гуды будили город на рассвете, но он лишь лениво переворачивался на другой бок, укрываясь дымкой от труб, словно старой, пропахшей махоркой периной. Кафе "Korzo" - сердце города, если у города может быть сердце, пропитанное запахом турок и ракии, - было храмом для одних и чистилищем для других. Здесь за столиками из сколоченных досок рождались сплетни, которые, как ереси, расползались по уездным улочкам. Старики, чьи лица напоминали треснувшие фрески, играли в шахматы, двигая фигуры с важностью византийских архистратигов, будто от их хода зависела судьба не только шахматной партии, но и самой Югославии. Школа имени Броза Тито - мавзолей надежд, где дети заучивали лозунги, как молитвы, не понимая, что скоро эти слова станут ересью. Учителя, уставшие, как пророки без паствы, водили мелом по доске, выводя формулы, которые не спасут ни от дефицита, ни от будущих снарядов. А над всем этим возвышалась крепость Книн, старая, как сама балканская скорбь. Её стены, изъеденные временем, смотрели на город сверху вниз, как будто знали, что скоро эти улицы наполнятся не детским смехом, а рёвом "Орканов". Она молчала, как молчат камни, храня в себе память о королях и палачах, понимая, что история здесь - не учительница, а циклическая лихорадка, возвращающаяся снова и снова. Именно таков был Книн десять лет назад. Нынче всё по другому... Книн больше не спал. Он лежал с открытыми ранами, истерзанный артиллерийскими объятиями, выплёвывающий клубы дыма вместо утреннего зевка. Улицы, когда-то лениво извивавшиеся между панелек, теперь были изуродованы воронками - словно гигантский палец тыкал с небес, оставляя кровавые отпечатки. Дома, прежде дремавшие под слоем обыденности, стояли с выбитыми глазницами окон, слепо взирая на брошенные детские коляски, ржавеющие посреди дороги, как брошенные колесницы мёртвых. Кафе "Korzo" теперь было склепом воспоминаний. Столы, за которыми когда-то спорили о футболе, превратились в баррикады, уставленные мешками с песком и гильзами. Стена, где висела фотография Тито, теперь зияла дырой от минометного удара - словно сама история выстрелила себе в висок. Школа, бывшая храмом знаний, стала лазаретом. Парты теперь служили операционными столами. На доске, где когда-то писали уравнения, кровью выведено: "Ми не дамо Далмацију, Кордун, Лику и Банију, Барању и Славонију!". Мел больше не нужен - война пишет свои уроки ножами и свинцом. А крепость... О, крепость Книн теперь смотрела на город не с мудростью веков, а с холодным безумием. Её древние камни, помнившие королей, теперь видели, как по улицам ползают тени бывших соседей. Город больше не был трупом. Он стал призраком - материализовавшимся кошмаром, где в развалинах жили не люди, а существа с глазами как у затравленных волков. В подвале одного из повреждённых зданий находился военный штаб. Темнота подвала вгрызалась в стены, как шрапнель в тряпичные тела солдат эпохи Наполеоновских войн. Воздух - густой, терпкий, тяжёлый, пропитанный потом, порохом и кислым дыханием бензиновых генераторов. Карты на столах, изуродованные карандашными пометками, походили на раны - красным обозначались позиции сил РСК, синим - позиции сил хорватской гвардии, чёрным - наименования подразделений, ключевых точек. Лампы, подвешенные на проводах, качались от близких разрывов, отбрасывая огненные тени, которые плясали по стенам, как демоны в повести "Нежданные гости". Радиостанции хрипели помехами - голоса с передовой прорывались сквозь шум, словно духи из загробного мира, докладывая о потерях и победах, которые уже никто не успевал фиксировать. — Господо, наша ситуација је жалосна: хрватске оружане снаге нас надмашују и бројчано и по квалитету. Иако смо у стању привременог примирја због мешања УН у наш конфликт, не мислим да ће овај прекид оггја трајати дуго. Који ће бити предлози?, - с серьёзным видом обращался к присутствующим человек, от которого зависила судьба страны. Это был Милан Бабич. Он стоял над картой, но казалось, будто пол под ним был сотворён из самого балканского камня - холодный, неудобный, неумолимый. Милан Бабич, президент Республики Сербская Краина, не носил корону, но тяжесть власти лежала на его висках глубже, чем любая диадема. Его лицо - бледное, с резкими чертами, будто высеченное топором из древесины, - редко выдавало эмоции. Только в уголках глаз, изборожденных морщинами, пряталась усталость, которую уже нельзя было скрыть ни властным взглядом, ни жесткими складками униформы. Он говорил тихо, но его голос, низкий и ровный, как гул далекой канонады, заставлял замолкать комнату. Каждое слово он взвешивал, будто патрон перед заряжанием, зная, что одна ошибка, одна оговорка может стоить жизни тысячам. Его руки редко жестикулировали. Они чаще лежали на столе, сжатые в полусжатые кулаки, будто даже в покое готовые к удару. Он был не просто политиком. Он был последней стеной между Краиной и уничтожением. За его спиной висела старая карта РСК, но границы на ней уже не соответствовали действительности - они таяли с каждым днем, как снег под апрельским солнцем. Вдруг отозвался первый командир: — Другар председниче, предлажем да се град постави у опсаду, да се у близини сваког важног сектора наметне противтенковска ограда, да се минирају путеви и прилази граду, да се војници слете по подрумима, крововима, остовима технике и да се држе до последње капи крви. Иначе не можемо: не можемо оставити цивиле да се растргну проклетим хрватским усташама! — Слажем се са мајором! Морамо се држати до последњег! Бог је Србин и он ће нас заштитити!, - поддакивал с другого конца стола крупный подполковник ВС РСК. — Другари, то би било корисно под условом да имамо на располагању најмање седам хиљада корпуса за одбрану града, али под командом само милиције, милиције и "Арканских тигра"!, ‐ вдруг из тёмного уголка штаба обратился неизвестный. — А какав је ваш предлог, друже Дјуковски?, - с долей недопонимания и злости спросил Бабич у прапорщика, чей силуэт напоминал скорее игру теней, чем сидящего за потёртым столом солдата. — Предлажем да се изведе пар "кутија" које ће уз подршку пешадије одсећи напредујуће хрватске снаге и дати нам могућност да, ако не и уништимо, зауставимо офанзиву, а након тога можемо да прегрупишемо активне снаге, попунимо редове, повучемо задњи део! — Да ли сте сигурни да ће вам то помоћи да их зауставите? Наступила тишина... Это была не та тишина, что приходит после заката, когда день укладывается спать, а ночь ещё не решилась заговорить. Нет! Это была тишина, что повисает между выстрелами, между вздохом и падением, между приказом и его исполнением. Воздух звенел от нее. Не от звука - от его отсутствия. Улицы Книна, обычно наполненные гулом генераторов, криками часовых, лязгом оружия, теперь лежали в оцепенении. Будто сам город затаил дыхание. В штабе офицеры замерли над картами, пальцы застыли над пометками, глаза сверлили Дюковского. Радио молчало - ни шипения, ни переговоров, только пустота в эфире, густая, как пепел над Помпеями. Тишину прервал радиоэфир: — Специјална полиција и српска Добровољачка гарда... извештавају: наше снаге су одбациле снаге хрватских... усташа од поступака к *шипение* Понављам! The Special Police Forces and the Serbian Volunteer Guard... report: our forces have driven back the forces of the Croatian... ustasha from the entrances to *шипение*..., - сообщал в радиоэфир Желько Ражнатович "Аркан" о ходе боевых действия его подразделения, а после заиграла песня - Арканове Делије. — Аркановци се држе и наступају, што значи да ће и наше Уједињене снаге моћи, друже Бабић! Молим вас за мапу!, - пригласительным жестом Дюковский пригласил к столу всех, чтобы начать совещание по возможной операции. ———————— Война в Хорватии стала противостоянием одновременно двух братских и двух враждующих сторон - хорватов и сербов. Каждая из сторон проводила этнические чистки, в особенности отличились хорваты. Республика Сербская Краина проиграла, из 500.000 сербского населения в ходе чисток осталось ±5000 человек: прочие либо уехали, либо погилби в ходе боёв и чисток. ————————

***

Дата: 1 января, 1995 год от Р.Х., за несколько дней до операции "Милосердное правосудие"; Место: г. Белград, Союзная республика Югославия;

***

Январь окутал город мягким снежным покрывалом, и Белград, словно сошедший с рождественской открытки, сиял в рождественских огнях. Улицы, укутанные в искристый иней, вели к центру, где городская ёлка - высокая, пышная, усыпанная золотыми шарами и алыми лентами - стояла, как королева новогоднего бала, отражаясь в витринах магазинов подле неё. В воздухе витал аромат жареных каштанов, корицы и сладкого кума - глинтвейна, который продавали на каждом углу в бумажных стаканчиках, согревая ладони и души прохожих. На Калемегдане, древней крепости, где когда-то гремели канонады пушек, теперь стояли дети, заворожённо глядя на заснеженный Дунай. Река дышала зимней тишиной. Широкая, величавая, она несла свои темные воды сквозь морозный воздух, окутанный легкой дымкой, будто вуалью из серебряного кружева. По краям, у берегов, уже сковывал лед – хрупкий, прозрачный, как церковное стекло, – но середина еще жила, черная и глубокая, отражая в себе огни города, словно пролитое на воду рождественское золото. Лёд ещё не сковал воду, и река, тёмная и величавая, несла свои воды, отражая огни мостов и набережных. И над всем этим - небо. Низкое, зимнее, усыпанное звёздами, такими завораживающими, что казалось: если протянуть руку, можно задеть их пальцами, как гирлянды, подвешенные между землей и небесным сводом. Дунай молчал. Но в его молчании была музыка - та самая, что звучит только в рождественские ночи, когда кажется, будто сама земля затаила дыхание в ожидании чуда. В парке у стен крепости пары катались на коньках под старые вальсы, доносящиеся из динамиков, а старики, укутанные в шерстяные шарфы, пили ракию в маленьких кафе, вспоминая былые зимы. Трамваи, украшенные гирляндами, звенели, пробираясь по заснеженным рельсам, а на Теразиях толпы людей гуляли от киоска к киоску, выбирая подарки: дунайские кристаллы, вышитые рубашки, деревянные игрушки. Из открытых дверей кафан доносился смех и музыка - то народные мотивы, то старые югославские хиты, под которые танцевали ещё родители нынешних гуляк. А над всем этим - собор Святого Саввы, величественный и белоснежный, будто вырезанный из облака. Его купола, подсвеченные снизу, парили над городом, словно благословляя этот мир, этот праздник, эту тихую радость, которая, казалось, будет длиться вечно. Белград дышал полной грудью... Без страха... Без войны... Просто зимой, просто Рождеством, просто жизнью - такой, какой она должна быть. Однако в этот день снег падал слишком медленно - будто небо не решалось отпускать его на землю. Каждая снежинка кружилась в воздухе неестественно долго, как будто время само замедлилось в предчувствии. На площади Республики рождественский ангел - огромная кукла на главной ёлке - вдруг повернул голову. Механизм должен был медленно вращать фигуру, но не так же! Не резко, как живой! Прохожий в черном пальто остановился, побледнел, потом засмеялся сам над собой: — Хох, чудо чудесно, изгледаће исто... Но ангел действительно смотрел теперь в другую сторону - на восток, туда, где за линией горизонта лежал Вуковар. Его стеклянные глаза были пусты, словно предвещая явление всех семи смертых грехов на эту праздную землю. В здании правительства президент СРЮ Зоран Лилич, уже давно поздравив граждан с наступившим 1995 годом, отправился на общее застолье с коллегами по цеху: с премьер-министром Радое Контичем, с министром обороны Драголюбом Ойданичем, с министром иностранных дел Владиславом Йовановичем, в окружении множества других важных министров, политиков, военных. Зграда Влада шумела и сияла в ночи Рождественских гуляний: [Лилич З.] — Господо, не можемо себи приуштити још једну Вишеграду. Ако међународна заједница уведе санкције због акција на Косову, економија неће издржати. Већ имамо хиперинфлацију! [Йованович В.] — Санкције нису питање "ако", већ "када". Стејт департмент нас је већ назвао "главном претњом стабилности на Балкану". Они желе интервенцију, а не преговоре. [Ойданич Д.] — А ја ћу рећи овако: ако поведемо трупе из зоне безбедности, НАТО ће за недељу дана пресећи све Србе до пећи. Имате ли план како то објаснити народу? Или ћемо, као у 1991, сахранити читаве породице? [Контич Р.] — Министарство унутрашњих послова неће се носити са немирима ако дође до масакра у Приштини. Имамо недостатак особља, половина гарнизона се смрзава без грејања. То није полицијска операција - то је рат. [Лилич З.] — Дакле, овако: Оиданић, формално спроводимо резолуцију УН о повлачењу тешког наоружања, али специјалце остављамо у цивилном. Јовановић, притисни руске колеге у Совбезу. Контић-нема јавних изјава пре фервала. [Ойданич Д., Контич Р., Йованович В.] — Биће испуњено, друже председниче! [Лилич З.] — У том случају, још једном вас позравим, колеге, са новом годином! Заборавимо још један дан на проблеме!, - произнёс Лилич, поднимая бокал, а вместе с ним и другие участники диалога. Бокалы - дорогие, венские, оставшиеся ещё с тех времён, когда Югославия собирала гостей на новогодние приёмы - дрогнули в руках у мужчин. Звук ударившихся бокалов разлетелся по комнате - чистый, прозрачный, будто льдинка, упавшая на мрамор. Это был не просто звон, а целый аккорд: сначала лёгкое "т-дзинь" при соприкосновении краёв, потом глубокая вибрация хрусталя, наполняющая воздух дрожью, как предчувствие к Рождественскому чуду. В это же время, средь полуночного веселья бронили несколько фигур в военной форме и гражданской одежде. Хотя они и были одеты в шинели и зимние пальто, но даже под ними можно было слышать как брынчит металл. Это были медали, однако были они, в основе своей, не югославские. Это был Дюковский Алексей Лиепаевич со своими боевыми товарищами, с которыми он прошёл Афганистан, усмирение боевиков в Таджикистане, множество сражений на территории ранее находившейся в составе Югославии. На лицах расплывались улыбки. Они встретились случайно - там, где никто не ждал встреч. На заснеженной террасе кафе "Москва", где паровой шлейф от кофе смешивался с морозным дыханием января: один бросился вперёд, снег хрустел под его туфлями. Другой расставил руки, роняя один стакан - горячая жидкость оставила тёмный след на белом снегу и так далее. Они схватили друг дружку в объятия, смешно топая на месте, кружась в этом праздничном хаосе, не замечая толкающихся прохожих, которые спешили домой после застолий. Крепкие похлопывания по спинам, сжатые до хруста ребра, смех, потерявшийся в шуме базара. Они вошли в кафану, и тёплый воздух, наполненный ароматом жареного мяса и табачного дыма, обволок их как старый добрый бушлат. Быстро соориентировавшись они сели за ближайший свободный столик. Официант, старый турок с седыми усами, только покачал головой и потянулся за дополнительными стопками. Он видел таких встречь много за свои годы - этих русских с их шумными встречами, с их странной смесью грусти и веселья в глазах. Стол быстро покрылся бутылками, тарелками с жареной бараниной, нарезанным сыром. Алкоголь, соки, всяко то, что можно было выпить для радости и грусти, медленно, но верно опустошались из сосудов. Официант принёс ещё одну бутылку, но никто не обратил внимания на счёт. В эту ночь деньги не имели значения. Им было важно только одно - что они снова вместе, живые, теплые, настоящие, под рождественским небом мирного города. Где-то вдали прозвучал церковный колокол. Один удар. Два. Три. Тишина... Смертельная тишина вдруг огласила свою власть на всю столицу. Уличные фонари заиграли неестественными огнями, переливаясь от блеклого оттенка к золотистому, моргая и скрипя. Там, на Республиканской площади, под гуд скрипок фонарей, где ёще несколько секунд назад гуляли рождественские толпы, теперь зиял столпом монумент. Гигантские мраморные врата, покрытые рунами, которых не знала ни одна человеческая цивилизация, снизошли из ниоткуда на землю, словно пробуждаясь от тысячелетнего сна. Их поверхность переливалась, как хамелеон, отражая внутри себя тьму и далекий пересвет неба - но не белградского, а какое-то чужого. Из врат повалил пыль да песок - но они не рассыпались, а струились против ветра, складываясь в дорогу. Где-то в глубине, за мерцающей пеленой послышался топот тысяч ног, гул военных барабанов, рычание труб. В сей решительный и неизбежный момент истины все часы в городе остановились. Стрелки замерли на 01:24 ночи. Особенно это было видно на башне около площади. Над ними, на забытом всеми балконе, потрёпанный жизнью старый югославский флаг, внезапно развернулся сам по себе, будто встреченный ветром из другого мира... Затаив дыхание, сей прекрасный мир вдыхал в ночной пейзаж шефствовавший дух интервенционализма, жестокости, крови прямиком из Врат. И словно сами врата изрекали маршевым строем возглас к нашей земле: "Да здравствует новый дивный мир!"... А вместе с ним и грядущий ужас на улицах праздничного Белграда под рапсодию марша смерти.