tulipe délicate

Студия освещается парой верхних ламп, все остальное погружено в приятный полумрак и почти готово для особой съемки. Сегодня должно было случиться что-то невообразимое для их мира – американская развязность и французская изящность должны встать в один кадр, чтобы на их контрасте показать заглавную тему ежегодного бала костюмов. Противоположности. В студии с каждым моментом только нарастает напряжение, стоит главной модели утонченного Celine появиться на площадке. У Ким Тэхена – по словам всех критиков «живого лица Парижа» – есть много проблем, но главной из них всегда был и остается просто невыносимый характер и по-настоящему рекордное упрямство. Если просто съемку в одном кадре с очередным «мужланом» от СК модель бы спустила на тормозах, то вот один отдельно взятый представитель Нью-Йоркского модного дома вызывает у тонкого и светловолосого мужчины приступ настоящий ярости. За считанные секунды милый улыбающийся парень со стаканом чая в руках превращается в фурию, готовую метать молнии во все стороны и костерить организаторов на всех трех языках, которые знает. Чонгук соврет, если скажет, что ему не нравится, как мелодичный французский рычит, вылетая из чужого рта, как возбуждением прокатывается по телу грязный корейский мат. Он расстегивает бомбер, открывая голое тело под ним, и упирает руки в бока, улыбаясь своей ассистентке, уже заранее закатившей глаза на его ухмыляющуюся морду. – Кажется, мы забыли сказать Тэхену. Он слегка наклоняет голову, поднимает на продюсера съемки бровь, отпивая кофе из стакана, и трогает языком колечко пирсинга на губе, наблюдая за красивой, живой и яркой яростью чужих глаз, готовых испепелить его. Тэхен ненавидит его за наглость и пошлость, за неприкрытую вульгарность порой чересчур открытых образов. Чонгук не спешит никого переубеждать, наслаждаясь этой игрой в кошки-мышки, прекрасно зная, что неприступный и тонкий, как веточка вербы, модель скрывает за этой сучностью собственную тягу. – Сказать что? Кажется, мужчина совсем отрешился от мира, настолько, что пропустил мимо ушей чужие ругательства. Чонгук кивает в сторону Тэхена, который взмахивает руками, затянутыми в плотную вязь молочного кардигана, заставляя Тайлера закатить глаза, широкими шагами направляясь к главной диве. Чон делает еще глоток своего кофе, не заботясь о макияже, который все равно переделывать после прошедшей сьемки. – Я с ним в один кадр не встану! – чужой низкий голос расходится эхом по площадке, отражая недовольство модели. – Пусть ищут кого-то другого! Чонгук засматривается на тонкое тело с мягкими изгибами, обнимаемое тончайшим молочным кардиганом, что глубоким вырезом подчеркивает разлет ключиц и лежащую на груди аккуратную каплю жемчуга. Ноги модели затянуты в широкие черные брюки, а на ступнях красуются мягкие лоферы, которые отлично гармонируют с кардиганом. Координатор съемки обмахивается бумагами и что-то втолковывает менеджеру Тэхена, пока сам модель стреляет взглядом в свое вынужденного напарника. – Будет интересно. Он подмигивает своей ассистентке, отдавая ей недопитый стаканчик с кофе, и медленным шагом направляется к небольшому столу с закусками. Сегодня их ждет короткая съемка с Тэхеном, больше пробная, чем действительно работа, чтобы поместить их в декорации, понять, чего хочет камера и как их видит координатор. Чону кажется, что сказать его коллеге о встрече классического Парижа и энергичного Нью-Йорка все же стоило, потому что Ким легко мог отказаться, даже несмотря на неустойку. Чонгуку нравятся вызовы, не зря же он бросил перспективы стать айдолом ради туманных шансов стать моделью, пошел в специальную школу, быстро прорываясь по этой лестнице, спасибо острым чертам лица и хорошему телосложению. И вот теперь он в Тоскане, готовится стать лицом нового бала костюмов, воплощая настоящую мечту пятнадцатилетнего мальчишки из Пусана, который хотел стать известным. Он устраивается в отдельной гримерке, которую привередливому Тэхену всегда предоставляет площадка. Чон не знает, почему модель требует себе комнату, а не красится, как и все – в специально оборудованной зоне, и этот секрет только раззадоривает его. Он садится на диван, оставляя тарелку с сендвичем на чужом столе, за несколько стыковочных фотосессий он многое успел узнать о своем коллеге, тот факт, что тот не ест перед съемкой, как бы поздно она не была – один из них. Тэхен заходит в комнату и, едва замечает его, как дергается к двери, но быстро приходит в себя, снова становясь злой фурией. В прозрачном стакане в подтаивающем льду плавают лепестки цветочного чая, капли конденсата оседает на тонких пальцах и Чонгук, честно, не может оторвать от этих рук взгляд. Тэхен устраивается у зеркала, стягивая украшения с шеи, вынимая аккуратные серьги из ушей. – Ты знал? – Я ради тебя и согласился, сладкий тюльпан. Кличка прилипла к модели из-за любимых цветов, о которых тот сказал однажды вскользь, но Чон запомнил, и любил дразниться, иногда называя Тэхена так или преподнося большой и почти издевательский букет белых тюльпанов. Он дарил цветы от чистого сердца, в глубине души надеясь погасить пламя между ними, но пока его попытки увенчивались выкинутым в мусорку букетом и злым «самодур» в спину. Чонгук улыбается, совершенно искренне, но от этой улыбки модель вздрагивает, скрывая дрожь в руках сброшенным кардиганом. Они не раз переодевались рядом, но еще никогда – так близко, что можно было почувствовать холод чужой белой кожи, не испорченной даже малейшим несовершенством, идеальной. Чон поднимается, оставаясь на достаточном расстоянии от Тэхена, хочет вообще выйти, но что-то его останавливает. – Разве я мог отказаться от шанса тебя побесить?   Тэхен закатывает глаза, делая глоток чая из своей чашки, и снимает с вешалки тонкую майку-сетку, перебирая ткань длинными узловатыми пальцами. Чонгук залипает на худую спину, не совсем тайно и достаточно очевидно обозначая плоскость, в которой лежат его мысли. Он с первой встречи не скрывал, что не против разделить с Тэхеном постель, но тот словно боялся его, скрывая за раздражением попытки держаться подальше.   – Вы совсем не умеете слышать "нет". Чонгук все же делает несколько шагов вперед, не давя, но обозначая свою силу, серьезность своих слов. Он знает, как выглядит, какое производит впечатление и какой след оставляет в медиа, представая на фото и в социальных сетях исключительно татуированным качком с кучей пирсинга и совершенно грязным ртом. Тонкая талия Тэхена под его пальцами ощущается настоящим шелком, изящным, струящимся и неуловимым. Он наклоняется к чужому уху, замечая, как дергается острый кадык, а грудная клетка под свитером замирает. – Ты не сказал, Тэхен, – он смотрит в напуганный и остолбеневший взгляд в зеркале и отнимает руку от чужого тела. – Мне не сказал ни разу. Чонгук видит, как крутятся в светлой голове шестеренки, как страх сменяется облегчением и пониманием, а после, загорается углями злости. Такой Тэхен нравится ему намного больше, живой и искренний, пусть даже бросающийся в него руганью. – Пошел вон, наглое похотливое животное. Думаешь, я мечтаю раздвинуть ноги перед скалой в черных карго? Чонгук смеется, смотрит резче, жестче, и делает шаг назад. Разворачиваясь за тонкой фигурой во всю ширину плеч, выставляя открытую грудь, едва закрытую полами бомбера, только сильнее. Его голос опускается, а пусанский акцент вылезает во всей красе, делая его речь грубой и рваной. – Ты забываешь кое-что, Ким Тэхен, – Чон на короткий миг становится несуразной скалой с детским лицом и огромными глазами, снова возвращая прежнее амплуа, едва собеседник успевает моргнуть. – Я манекен, нежный тюльпан. Как и ты. Он выходит за двери гримерки, оставляя растерянного Тэхена пялиться в зеркало. Слова о неумении слышать "нет" его пугают, заставляя что-то темное внутри рычать, а ладони – сжаться в кулаки. Что случилось с Тэхеном, что он так его боится? Чонгук делает себе пометку узнать позже, пока просто наблюдая за ставшим задумчивым и тихим моделью, который куда спокойнее реагирует на него, даже когда они оказываются в кадре. Тэхен прижимается к его голой груди спиной в одной полупрозрачной сетке, Чон ощущает чужую дрожь, когда укладывает руки на выпирающие из-под кромки низко посаженных кожаных брюк косточки. Раньше он списывал ее на ярость и возбуждение. Сейчас ярость сменяется страхом, а вот острый запах возбуждения никуда не девается. Потому что он отчетливо видит, как к концу примерочной съемки у Тэхена крепко стоит. Хорошо, что последние пятнадцать минут тот стоял к кадру спиной, плотно прижатый к его бедру. Чон специально не выдает привычных острых шуток, не дерзит и не злословит о том, как ненавидящий его модель превращается в перевозбужденного подростка в его присутствии. Это будет слишком для слегка пошатнувшейся натуры изящного цветка. Когда съемка заканчивается, Чон тянет со своих плеч бомбер, накрывая им хрупкое тело, ловя удивленный донельзя взгляд темных глаз. Он только кивает, оставляя мужчину стоять в кадре одного, ощущая острый и колкий взгляд на своей спине. Камера щелкает еще несколько раз, и Чонгук оборачивается, чтобы тоже запечатлеть тонкого Тэ в одежде со своего плеча, почти тонущего своим корпусом в его огромной черной куртке. Можно сказать, что плита сдвинута с мертвой точки. Они проводят еще две съемки с разницей в дна дня, в уже приевшемся стиле – Тэхен раздраженно шипит на любые попытки себя коснуться, рычит и материт его за каждое движение, получая острый сарказм в ответ. Между ними снова искрит, заставляя весь стафф закатывать глаза и молиться, чтобы слова не переросли в настоящие действия. Они упражняются в злословии так, словно напряжения первой совместной пробы между ними не существовало. Словно Чонгук не разгадал что-то в глубине глаз цвет темного шоколада. – Тэхен, тебе нужно покраситься обратно в черный. Тайлер бросает это между делом, но Чон видит, как слова резко бьют Тэхена по лицу. Тот словно поникает, проводя пальцами по светлым прядям, мягким и пахнущим солнцем и легкостью, придающим ему воздушности и еще больше изящества. Чонгук уверен, что с темными волосами модель будет только лучше, еще утонченнее, весомее, в кадре без настолько резкого контраста они будут смотреться двумя частями одного целого. Он не хочет ничего говорить, хоть и видит, что модель не отказался бы сейчас от разговора. Но от него это будет неуместно, поэтому он посылает кого-то из стаффа Тэхена, манипулируя ими при помощи очередной колкости. На следующей съемке Тэхен появляется с черными прядями, закрывающими лицо химическими кудрями, и Чонгук теряет дар речи, самообладание и последнюю волю жить. Он скалится на чужое ворчание, растрепывает рукой пряди еще сильнее, и наклоняется к чужому уху, прихватывая зубами мочку. – Такие стервы как ты, Тэхен, должны носить только черный. Он получает рукой по плечу, вовремя уводя свое лицо с траектории удара. Тэхен зло скалится на него, тыкая пальцем в его грудь, снова голую, на это раз – под драным пиджаком. Чонгук никогда не признается, что хотел бы футболку под низ, что устал светить телом, потому что его образ – его защита тоже. А еще этот вид смущает один нежный тюльпан, который резко отходит, скрывая горячий румянец, когда понимает, что тонкие пальцы, толкнувшие его, только что красиво вмялись в грудные мышцы. Чонгук громко сглатывает, пытаясь унять жар, разливающийся по телу, и поправляет длинный пиджак, больше смахивающий на пальто. Сегодня им будет очень и очень весело, потому что съемка не просто контактная – она с огоньком. И сидящий на одной его руке всем крошечным весом Тэхен это только подтверждает. Цепкие пальцы крепко держатся за его плечи, пока он ровно стоит в кадре, иногда делая вид, что роняет модель, заставляя того взвизгивать, теряя самообладание, и колотить его по скрытым тканью пиджака участкам тела кулаками. Несмотря на это, привычное возбуждение никуда не девается, Чон то и дело обнаруживает, как в широких на этот раз брюках, колом стоит тэхенов член, скалясь от этого только сильнее. Тэ на нем большую часть кадров: сидит на руках, пахом упираясь ему в живот, позволяя лапать округлую маленькую задницу; висит на плече, отбивая что-то уже на его ягодицах в отместку; свешивает ноги ему на грудь, хватаясь за его ладони на тонких коленях, чтобы не свалиться с широких плеч – Чону нравится то, как такой контакт модель только сильнее раззадоривает и сбивает с толку. Под конец съемки в Тэхене совершенно нет сил на сопротивление от испытанного стресса, и тот даже не сопротивляется тому, что Чон выносит его с площадки, бурча что-то уже больше для вида. Тэхен так отлично смотрится с раздвинутыми ногами на столешнице, усыпанной косметикой, что Чон едва сдерживает слюни. – Ты, чертов невыносимый ублюдок. В его грудь упираются ладони, пытаясь его оттолкнуть, но он не дает, не смещаясь даже на миллиметр, даже когда в кожу впиваются уже не пальцы, а аккуратные острые коготки. Только тихо шипит от острой боли, прострелившей мышцы, спускающейся напрямую вниз, закручивая тугой узел. Чон плавно двигает бедрами, смотря в темные глаза, с каждой секундой плывущие все сильнее, и толкает языком щеку. – Пошли меня, Тэхен, – он наклоняется, ведет носом по линии чужой скулы, вдыхая тонкий аромат фруктовых духов, манящий и сладкий, как сам модель. – Пошли, и, обещаю, я буду примерным коллегой. Тэхен неожиданно крепко цепляется за его плечи, отталкивая от себя, Чон подчиняется, смотря в глаза, нечитаемые сейчас совершенно. Его ладони опускаются на чужие тонкие бедра, слегка сжимая, на губах появляется улыбка, не одна из его фирменных, обычная, теплая и счастливая, показывающая десна верхних зубов. Друзья Чона зовут ее кроличьей, потому что она превращает его фирменное – «я чту Уголовный Кодекс» –лицо в мордашку пятилетки. Тэхен резко дергает его на себя, почти впечатывая в открытую шею, едва спрятанную воротом молочной атласной рубашки с рукавами-воланчиками. – Выеби из меня эту дурь, Чонгук. Чон улыбается, прижимая мужчину ближе к себе, улыбаясь еще раз, когда проворные руки лезут под его одежду, сдирая ее совершенно. Да, им нельзя оставлять никаких следов друг на друге, но Чонгук готов пожертвовать немного времени на макияж, подставляя спину острым ногтям, которые приносят отрезвляющую, необходимую боль. – Обязательно, мой нежный тюльпан, – он целует сладкие губы, пробуя их, впитывая вкус масла и похоти. – Но не здесь. Пустишь к себе? Тэхен кивает, легко спрыгивает со стола, поднимая бомбер и кидая в него. Переодетый в личное Ким и все еще в модельной джинсе Чон вылетают из студии пока их не успели заметить, все равно на сегодня съемки закончены, и до завтра их не хватятся. Он не успевает даже захлопнуть дверь чужой квартиры, как на нем повисает тонкое тело, властно указывающее, где спальня. Чонгук роняет его на постель, понимая, что вот оно – точка невозврата, до которой они тащились как черепахи. За ней – либо пиздец, либо что-то невообразимое, красивое и будоражащее. Он смотрит в чужие глаза и делает выбор в пользу безумия, скользящего по венам, пока тонкие пальцы стягивают с него джинсы, он сдирает с тонкого тела огромную футболку. Останавливается, рассматривая нежную кожу, изучая изгибы и рвано двигающуюся грудную клетку. – Красивый, – Чонгук прижимается губами к чужой коже, языком слизывая горечь парфюма и сладость их страсти. – Какой же ты красивый, Тэхен. Ким стонет, запрокидывая голову, заставляет их обоих упасть на застеленную кровать, сплестись ногами, пока губы находят чужие. Это горячо, но настолько же вкусно, как бисквитный торт с перетертой клубникой, от чужих рук на своем теле у Чона в голове свистит ветер. Он давно думал о том, каким будет в постели Тэхен, но реальность превосходит все ожидания. Мужчина такой же нетерпеливый, как он сам, старается дотронуться до каждой части его тела, гнется ему в руки, как будто чужой позвоночник кто-то на ноль умножил. Тэхен стонет громко, ногами обнимает его талию, пальцы вминает в мышцы плеч, следов не оставит, но Чонгуку до дури нравится чужая несдержанность. Особенно когда модель переворачивает их на кровати, сползая вниз, сдергивая с него уже порядком заебавшие джинсы, ставшие невозможно давящими. – Тюльпан, блядь, – Тэ не заботится о резинках, что ужасно непредусмотрительно, заглатывает сразу наполовину, закашливаясь. – Осторожно, малыш. Чон гладит мягкие темные пряди, пытаясь не сдохнуть здесь и сейчас, потому что минет Тэхен делает также, как ругается – резко, горячо и отдавая этому всю свою энергию. То ли их долгие склоки сыграли свое, то ли Чонгук просто перевозбужден, как пятнадцатилетка, но это – лучший минет в его жизни. Он даже не стесняется того факта, что кончает, едва пухлые розовые губы опускаются ниже, облизывая его яйца. Он дергает Тэ на себя, забираясь рукой под резинку чужих спортивных штанов, по совершенно обезумевшим глазам понимает, что ему тоже много не надо. Ким кончает ему в кулак, пачкая резинку своих штанов спермой, скулит отчаянно и громко, полностью утопая лицом в его плече, пальцами сжимая плечи, теперь точно оставляя следы. Чонгук улыбается, обнимая тонкого, легкого совсем мужчину обеими руками, целуя в висок и плечи, пока они оба пытаются поймать убежавшее дыхание. Тэ поднимается над ним через пару минут, растрепанный, но все еще возбужденный, судя по горящим огонькам чужих глаз. – Я просил выебать. Чонгук притягивает его к себе за шею, вылизывает грязный рот, собирая свой вкус изо рта, устраивая вторую руку на чужой ягодице, заставляя Тэхена тереться о него, шумно дыша. – Будет, дай мне тебя попробовать сначала, крошка. – Не надо, Чонгук. Ему кажется, что его слова что-то задевают внутри модели. Он садится на кровати, заставляя обнять себя ногами, устраивая в своих руках изящного мужчину, осторожно касаясь рукой ключиц и плеч. Весь такой мягкий, но дерзкий, немного надломленный, как и все они. – Тогда в душ, мой сладкий тюльпан. Он отпускает Тэхена первым, падая спиной на постель и разглядывая потолок, медленно успокаивая то, что сейчас течет по венам. Он проваливается в свои мысли настолько, что снова возвращается в себя уже с Тэхеном в руках, голый посреди чужой спальни, с полотенцем в ногах. Его тянут к кровати, он падает в это безумие всем собой, утопая в красном сатине простыней, поклоняясь молочной коже, почти прозрачной от контраста. – Ты там уснул что ли? – Чонгук улыбается, шлепая округлую ягодицу, заставляя Тэ прикусить губу, но все же продолжить. – Я сам себя мог и без твоего участия трахнуть. Ким виляет перед ним идеальной задницей, выгибая спину, настаивая на том, чтобы его взяли раком. Чону нравится тоже, он целует острые лопатки, пока пальцы растягивают мягкие стенки, только улыбается и слегка смеется на недовольное ворчание модели, для которого все это – слишком медленно. Гука этой шарадой не купишь, он уже привык что такие наглые стервы, как Тэ, в глубине души желающие быть выдранными, на самом деле боятся боли и пренебрежения собой. – Ты такая сука на моих пальцах, тюльпан, – Чон сгибает кисть, толкаясь в нежный комочек, вырывая тихие стоны из чужих губ. – На члене тоже дерзить мне будешь? Тэхен подается назад, насаживаясь только сильнее, у него с члена уже капает смазка, судя по безумным глазам, он только и хочет, как получить ствол. Но Гук изволит его специально, почти хочет, чтобы его умоляли, чтобы Тэхен признал, что желает его также сильно. – Не буду, Чон. Ну, пожалуйста. Он вынимает пальцы, любуясь на то, как аккуратная дырочка сжимается, как дрожит взмокшая поясница и поджимаются от спазмов аккуратные яички. Тэхен весь такой идеальный, что даже немного страшно такого хрупкого цветочного мужчину сломать. – Сладкая крошка, Тэхен, – Чон устраивает головку у нежного входа, толкаясь осторожно. – Тебе идет стоять на коленях. Тэхен поднимается на локти, выгибаясь, дышит прерывисто и тихо воет, пока он осторожно входит до самого конца, прижимаясь своими бедрами к тонким чужим. Чонгук оглаживает изящный изгиб чужой спины, дурея наглухо от контраста своей разукрашенной татуировками руки. Тэхен вечно его не любил за них, называя дилетантом, раз он портил то, чем зарабатывал, но его рукав ему совсем не мешал получать контракты, что, кажется, только сильнее бесило. – Хватит мяться, как целка, Чон, блять. Гук улыбается, тянет на себя за волосы, хватает тонкое плечо рукой, второй обвивая хрупкую талию, поднимаясь выше, сминая пальцами сосок. Губы касаются выпирающих позвонков, тонкой кожи, слегка прихватывают, а бедра начинают двигаться, медленно и дразняще. – Здесь я решаю, как тебя трахать, нежный тюльпан. Тэхен стонет, низко и жадно, цепляется рукой за его кисть, пытаясь поймать равновесие. Чон выпускает его из рук, позволяя упасть на кровать, уткнувшись лицом в подушку, а сам начинает двигаться. С каждым движением скорость и амплитуда только растут, и скоро они погружаются в звуки стонов, рваного дыхания и шлепков кожа о кожу. Чонгук держит тонкую талию сильными руками, почти что натягивая Тэхена на член, как куклу, прекрасно видит, что так модели под ним нравится больше чем медленная нежность.  Тот стонет и кричит в подушку, пальцами впивается в ткань, растрепанные черные пряди делают его только красивее, а крошечные следы чоновых губ на спине заставляют Гука скалится. Уже завтра на чужой коже ничего не останется, это ему рубашкой чужие пальцы на плечах скрывать. Тэхен кончает, едва успевая сделать пару движений рукой по члену, сжимает его так сильно внутри, что Чон вынужден замереть на минуту, наклоняясь к чужой спине, успокаивающе поглаживая и целуя плечи. Он выходит через время, помогая себе рукой, тонкой паутиной белых капель покрывая молочную кожу, укладываясь рядом, чтобы затянуть тяжело дышащего Тэхена на свою грудь. – Убью за стакан воды. Чонгук смеется с хриплого голоса, снова говорящего на мелодичном французском, а не грубом корейском. Мягко касается губами влажного лба, убирая с него тонкие черные пряди. – Я принесу. Он выбирается из кровати, шлепая босыми ногами по паркету и плитке, ища в чужой квартире кухню. Помещение светлое, большое, с красивым кухонным островом, отделяющим горячую зону от обеденного стола, накрытого льняной серой скатертью. Чонгуку вообще нравится чужая квартира, очень уютная, хоть и не пестрит яркими красками, но в ней есть ощущение, что это чей-то дом, а не просто картинка для гостей. На полках стоят книги, множество, с потрепанными переплетами и совсем новые, на разных языках. В углу гостиной притаилась скрипка, рядом с большим белым роялем. На журнальном столике экспозиция из свечей и журналов, а на диване лежит смятый коричневый плед. Чонгук на секунду останавливается напротив пробковой доски с фотографиями и висящей рядом камерой. Он знал, что Тэхен любит быть по обе стороны кадра, но только сейчас видит этому подтверждение. Его тюльпан действительно тонкая душа. Вернувшись в спальню, он застает уже стоящего на ногах Тэхена, сдирающего одеяло с кровати. Чон обнимает изящное тело руками, протягивая стакан воды, и целует тонкую шею, мягко покрывая каждый сантиметр сладкой молочной кожи касаниями. Тэхен снова дрожит в его руках, на этот раз совсем иначе, откидывая голову на его плечо, давая больше пространства для маневра. Чон забирает наполовину осушенный стакан, допивает воду и отставляет стекло на комод, тут же поднимая Кима на руки. – Пошли-ка в душ, детка. Тэ легко улыбается, еще не по-настоящему, но уже без своей вечной сучности. Обнимает его шею руками, приближаясь к лицу совсем вплотную, заглядывая в его глаза. Чон не прячется, показывает свою натуру большого ангарского кролика, мягкого и пушистого, готового заботиться и беречь. – Ты всегда такой двуличный или это я просто везучий такой? – Я говорил, Тэхен. Я – манекен. Чонгук улыбается, неся их обоих в ванну, устраиваясь в кабинке. Тэхен трогает пальцами колечки пирсинга на его губе, проколотую бровь, осторожно ведет по широким плечам и жестким мышцам пресса. Смотрит на него так, словно впервые видит, может, действительно первый раз задумывается о нем достаточно, чтобы разглядеть. – Ты был таким страшным. Мне всегда казалось, что ты возьмешь силой. Чонгук рычит от злости. Понимая, что явно в прошлом модели что-то заставило его так думать, бояться чужих действий. Он обнимает чужую талию, губами касаясь нежной щеки, руки включают воду, и Тэхен становится еще красивее, с зачесанными волосами и капельками воды на закрученных ресницах. – Мне жаль, крошка. – Больше не пугаешь. Они оба смеются, чтобы после – целоваться. Потому что в постели они снова два нетерпеливых, дерзящих друг другу склочных модели, какими остаются на площадке, какими не перестают быть в повседневной жизни, отыгрывая отлично подобранные роли. Только теперь Тэхен не пугается нависающей над ним скалы, потому что Чонгук умело доказывает, что его руки нужны только чтобы защитить. Потому что тюльпаны в их доме никогда не вянут. Бывшему своего нежного тюльпана, который не умел держать при себе руки и слушать чужое «нет», Чон ломает и нос, и карьеру.