METRO 2038 - Fissakk vers.

Я помню тот день. День когда умер старый мир, и на смену ему — пришёл новый: жестокий, кровавый, смертоносный мир. Мир убийств, и безнадёжности. День, когда упали боеголовки — я провел в саду. Вишнёвом саду, около моего родного дома. Я был создан, я был рожден господом — чтобы жить в этом мире, в мире неба синего, птиц парящих. В мире моря голубого, в мире любви и природы. Я не помню подробностей, таких же как я были сотни, а может и, тысячи? Впрочем, сейчас это уже неважно; ведь, старое - давно прошло, а новый мир... Будущее в новом мире - уже началось. Метро — стало нашим домом за эти 10 лет, метрополитены, эти холодные тоннели созданные людьми для промежуточного бытия в поездах, от работы к дому, от дома к работе; — стали нашим новым домом. Я нашёл тех, кто был мне дорог до Великой войны. Я нашёл их в тоннелях метро, некоторых покалечило сильно. А некоторые, как и я, остались невредимы. Остались только раны на душе, которые, со временем затянутся. Сидели мы, около костра. Лютон как обычно балаболил что-то под нос, а я сидел рядом со Шнапи. Незнаю, может это человеческое тепло меня согревало, а может, костёр, впрочем неважно. Шутили шутки, анекдоты рассказывали: — Стояли в закоулке Фиссакк, и Мопс, стоят значит, и ссут. Мопс спрашивает у Фиссакка: — Мистер Фиссакк, почему вы так тихо писаете? — Ну, Мопс, ответ тут довольно таки прост. — Поведайте же мне его, господин! — Мопс, ты ссышь мне на ботинок, а я ссу тебе прямо в карман. Конечно, от такого посмеялся только окурок и Глеб, но было приятно. Да, трагедия была давно, поэтому горе утихло, думаю — сидя в семейной обстановке, с такими же как и я людьми, под старые и порой смешные истории, анекдоты, шутки - я порой забываю что случилось, и где мы находимся. Наша станция, относительно небольшая: заваленный проход наружу, который закрыли всем чем только можно: и камнями засыпали, и гравием, и деревом забили, и тканью позатыкали; но всё же трещит там — как в аду. Пару потрёпанных спальников, да горелка газовая, на которой чайник, и кружка эмалированная. Чай в нашем, новом мире — редкость, раритет сказал бы. Пьют обычный чай, со старого мира — по особым дням, по праздникам, заваривая один пакетик на всю семью. Моя очередь идти в обход, термо ворота, которые служили тут до Великой войны — полностью истощены, а если быть точнее, то их нет вовсе. Кто-то ещё очень давно, и по какой-то причине перестал обслуживать их. Наша станция - промежуточная, а соответственно мутанты, и другая нечисть это тут — не редкость; Постояв напротив темноты, и холода исходящего от открытых, даже сказал бы пробитых термо ворот — я услышал звук, звук — который не был похож на человеческий. Быстрое передвижение лапами, или клешнями, или... Я незнаю как это описать. На всякий случай может спрошу, вдруг все же - человек? — ЭЙ, ТАМ! ВЫХОДИ! — Крикнул я в пустую, холодную темноту за термо воротами. Звук разнёсся эхом весь туннель. Даже Глеб вышел посмотреть, что происходит. На долю секунды звук прекратился, а после ускорившись, и кажется направившись в противоположную сторону - начал затихать. — Блять, Глеб, что за хуйня это была? — я спросил Глеба обеспокоенным голосом, мне было не по себе, ибо я знаю что водиться в нашем метро, но такие звуки я слышу впервые. — Треба було єбнуть его, вдруг шпіон. Ти чув що на Китайскій було уже? Мені рассказивалі что там полностью сожгли станцию, Фіссакк чтото досихпор затевает. Я не поверил Глебу. Фиссакк же, не безумец сжигать до тла жилые станции когда война уже закончилась этим? Пожар в метро — хуже ядерной войны. Постояв ещё немного около термо ворот, и убедившись, что оно больше не вернётся, или по крайней мере, не вернётся в ближайшее время — мы ушли назад к костру, завтра мы выдвигаемся к Октябрьской. В этом версе она выступает как нейтральная территория, рынок и т.п; Лютон и Окурок уже легли спать, да и мы за ними закрылись в одной из бетонных комнат, если их можно было так назвать. Трубы металлические, вода капает, да так - что уже пробила неплохую дыру в бетоне. Вентиляционная дыра заколочена досками, дабы ничего не вылезло. Ходили слухи, что на Алрейновской станции лет 5 назад была местная трагедия, которая превратилась в проблему всего метро. Как бы смешно не казалось — крысы. Внутри вентиляционных путей, на Алрейновской жили крысы. Их царство крысиное, первое правило Алрейновской: не беспокоить крыс, и крысы не побеспокоют тебя. Люди жили припеваючи, со свиньями, грибами метровскими. И в один день, из вентиляций поперли эти суки. Они жрали всё на своём пути, детей, женщин, никого не осталось в живых, крысы поперли дальше пока местные инженеры другой станции с огнемётами не успокоили их пыл. Ходят слухи, что даже сейчас пройдя на станцию можно услышать писк мышей, и тихие крики людей, только прикоснувшись к трубам. Метро — это как сущность, это бог наш, уважай метро, и не пропадёшь ты. Ах, жаль что байки всё это, а мне уже пора спать, завтра мы направляемся на Октябрьскую. Завтра... Утро началось со звона электронного будильника, встроенного в моих самодельных, перемотанных изолентой часах. Кто-то уже встал, а кто-то, ещё спал, в любом случае - пора выдвигаться. Ворота Октябрьской открываются с 8 утра, до 22 вечера. На часах было что-то около 7:23, даже крысы ещё спят, в своих пыльных норках. Даже они живут с нами, в нашем доме — в метро. Говорят, что корабль без крыс — не корабль, ну, хех, также можно сказать и про метро. Крысы чуют угрозу нутром, умные они, в отличие от некоторых людей. Прошло около двадцати минут, а мы с нашим отрядом из пяти человек уже были в полной готовности. Фильтры, снаряга, калаши, пару магазинов на каждого, и 120 боевых патронов на всех нас. Боевой патрон — валюта местная, ведь нормальных патронов уже не осталось впринципе. Их тебе любой дядька Коля в своём тёмном уголке намутит. Из кусков металла, да щепотки пороха. А боевые патроны — впалят так, что никакой броник не спасёт, они из того мира, старого, мёртвого. Как разительно не отличались бы старые люди, от новых. Но всё равно человек есть человек: и даже под губительными радиационными лучами, и под кучей снега от ядерной зимы человек остаётся человеком. А какой ты человек — выбираешь ты сам. Некоторые готовы рвать глотки, дабы показать свою непоколебимость перед законом, или перед остальными: "Я сильнее, я лучше вас." А некоторые готовы жить в мире и согласии, с розовыми свиньями в метровских загонах, где любимые жены и девушки кормят их белыми метровскими грибами, которым не нужен свет. Где дети бегают смеясь, и где мужики за столом сидят, играя на гитаре, наработавшись вместе, под кружку чая. Так о чём это я... Патроны боевые. Если за патрона 3 можно купить выпить, себе и собрату. То за 20, местные "лэди" готовы отдаваться полностью. Да так, что крики и стоны на всю станцию стоят. Нет, определенно нам это не нужно. Нам бы снарягу прикупить, да связаться кое с кем, новости узнать: что в метро то происходит последнее время? Может заодно и узнаю, что за звуки я слышал вчера ночью. Выдвинулись мы в путь, по подземным путям железнодорожным, в туннелях холодных, и тёмных. Грибы эти, белые, повсюду растут, и никто не может понять откуда, и как они появились. Местные, из Эверты кажется, чай научились делать. Да вот, только не чай это вовсе, а похлёбка из сушеных грибов этих. Отплевывались многие, даже я, а потом что — привыкли, и теперь покупаем, так как обычный чай — не достать почти нигде. Вот мы уже на Бебрской, заброшенная станция, на пути небыло мутантов - удивительно. Но смотреть всё равно нужно в оба: в туннелях никогда не бывает безопасно. Всё ишли молча, прислушиваясь к каждому шагу, и звуку капель воды капающим из труб на бетон. Путь обещает быть длинным: нам нужно будет пройти ещё 3 станции. Всё пути ведут на Октябрьскую. Как началась великая война — знают всё: Фиссаковцы ударили по Эверте ядерным оружием, а те ударили их в ответ. Что те не поделили почти никому не ведомо. Но Эверта, это сама по себе организация, или клан тех, кто отвернулся от Фиссакка, или тех, от кого отвернулся Фисакк. Собственно, слышал на Октябрьской ещё очень давно, что из-за какого-то подвала всё началось, но, в бредни эти я верить не очень хочу. — Двести пятьдесят метров от Бебрской. - сказал лютон, смотря на карту одной рукой, а во второй держа обвешенный автомат. Никто ничего не сказал, но всё все поняли. Линий, или веток в метрополитене всего три: первая, вторая и третья — всё просто. Первая, или центральная патрулируется Фиссаковцами, на ней они живут. Не по всей ветке конечно, но на основной части. Вторая ветка — заброшенная, а в большинстве своём заваленная. Во время Великой войны она обвалилась почти на половину, и только 6 станций уцелели. Никто не патрулирует её, а в большинстве своём тут живут одиночки, отшельники, и процветает церковь с их фанатиками. Третья ветка — ветка, которую патрулирует Эверта. Они провозгласили её своей, и не пускают посторонних на их основные три жилые станции. Остальная ветка, из 6 станций — пустует, а если быть точным - она заброшена. Всё ветки соприкасаются в одной точке. Всё пути ведут в одну точку, на одну станцию — на Октябрьскую. — Мы уже на триста пятидесятом метре от Бебрской. Мы близко, ещё сто пятьдесят метров. - лютон вновь сверился с картой. Я услышал звук впереди. Звук, который за десять лет проведенных в этих тёмных и холодных туннелях я узнавал из тысячи других. Звук массивных, сильных и тяжелых лап. Звук стаи, звук мутантов жаждущих крови и пищи. Если мы услышали их — они уже знают что мы тут. Они слышат наше сердцебиение, они чуют наш страх. Слышит один — слышит вся стая. Мы резко остановились, ибо уже не раз обговаривали правила поведения в таких ситуациях. Главное не паниковать. Они чуют наш страх своим нутром, и ждут момента чтобы атаковать - не оставив и куска плоти на жертве. Никто ничего не сказал, мы молчали став спиной к друг другу. Я стоял с Глебом, смотря вперёд. Вперёд туннеля, тёмного туннеля, путь в который освещал только мой оружейный фонарик. Мы не знаем сколько их. Главное не оборачиваться. Не поворачиваться к ним спиной. Это идеальный момент для атаки. В один миг: звук лап, пальба с автомата позади меня. Меня немного оглушило, на лютона напрыгнула эта тварь, но кажется, всё обошлось. Шнапи и Окурок помогли ему подняться, держа калаши на готове. Лютона немного потрепало, но в целом, мы не в состоянии чтобы сейчас переживать о нём. Глеб непрерывно смотрел в пустоту впереди нас. Я знаю его уже 12 лет, и я чувствую его, я понимаю лишь по дыханию и тембру голоса что он нервничает. Говорят, глаза расскажут о человеке многое: но я не могу посмотреть ему в глаза. Он боится. Мы всё боимся. Когда страх накрывает, это словно стоишь перед пропастью, куда нужно прыгнуть, не зная, что ждет на дне. Даже если ты знаешь, понимаешь, что уже в этом моменте нет пути назад, страх перед тем, что произойдет дальше, становится почти парализующим. — Мы не можем стоять на месте. - сказал я в пол тона — Тогда шо делать? - Спросил окурок — На первую линию, в обход через Бебрскую, назад по туннелям. Мы потеряем больше времени, но они не дадут пройти нам дальше. Нужно идти, пока их не понабежало с других станций впереди. — На первой линии же патрули Фиссакка, так ещё и Эверта может нас принять за Фиссаковцев, а они не будут уточнять кто мы такие. — Шнапи сказала то, что было действительностью. Если мы вернёмся, то можем попасть в неприятности от людей, а если остаёмся тут - у нас будут неприятности от этих тварей. Пора решать. — Да, но если останемся тут - то пойдём на корм этим мразям. Уходим на первую линию через Бебрскую? Всё понимали, что это единственный выход. Вперёд нам не пройти, они устроили засаду, засаду стаей. Нас разорвут на куски вместе с нашими пожитками, если мы пойдём дальше. — Хорошо, быстрее. - было принято решение уходить назад, назад на Бебрскую, и идти в обход через первую линию сразу на Октябрьскую. Мы пошли назад, ишли, и смотрели вперёд, не поворачиваясь спиной. Ишли так до трехсотого метра. А в скоре, без происшествий добрались назад до Бебрской. Время пол двенадцати дня, у нас ещё около десяти с половиной часов. В обход идти дольше и опаснее, но нас спрашивать не собирался никто — это единственный выход. Двери в обход заварены, чтобы нечисть не лезла на первую линию. Но нас это не остановит. Лютон в своё время учился на инженера. Интересно, что лучше, грубая сила или разум и интеллект? Вообщем, лютон достал пилку, и начал пилить дверной замок. Дверь была металлическая, и заварена туго, на века. Подпилив немного сваренную часть, он отошёл, и с разбега ударился в дверь. Дверь не поддалась. Время 12:03, у нас меньше 10 часов до закрытия главных термоворот на Октябрьской. В течение следующего часа, мы усердно пилили, и долбили дверь чем только можно: молотком, пилкой, руками, ногами... Но, в один момент, ударившись в очередной раз с разбегу - дверь пошатнулась. Всё вздохнули с облегчением, ведь проторчать тут весь день — это затея так себе. Влетев с двух ног в дверь, и упав на пол в очередной раз дверь распахнулась с громким стуком об стену, на нас пошёл совершенно другой воздух, пыль и атмосфера. Убедившись, что опасности нет - мы пошли в туннель за дверью. Он ведёт на первую линию. У нас девять с половиной часов до закрытия Октябрьской, нам нужно успеть. Шёл второй час, как мы продвигались по тоннелю в сторону первой линии. Время 15:34, и мы почти на первой ветке — ветке синих. Освещая оружейным фонариком путь, все дальше, и дальше идя по казалось бы бесконечному туннелю, слыша шаги собратьев сзади: свет фонарика осветил конец сего туннеля, впереди. Мы всё рванули к концу, подойдя к двери - на ней висел дверной замок, ржавый, старый. Видимо, его повесели с нашей стороны, когда заваривали проход. Стрелять нельзя, если выстрелим — сбегутся твари, и не оставят от нас и костей. Голодные они тут, на первой линии. Вообщем, лютон вновь достал пилку и начал пилить замок. Минут 10 он ковырялся, ковырялся, и в один момент замок упал с двери. Мы распахнули дверь. На каждой ветке своя жизнь, свои запахи и ощущения. И эта ветка — далеко не исключение. Атмосфера тут другая, воздух более душный, что-ли. Но нас это не должно останавливать. Время 16:03, и у нас ещё 6 часов до закрытия Октябрьской. Выдвигаемся, наконец-то. И вновь мы пошли по туннелю, где вокруг трубы холодные, грибы бесцветные, да пыль с паутиной кругом. Шнапи и Окурок ишли сзади, Лютон посередине, а мы с Глебом - впереди. Мутантов тут должно быть меньше, но в этих тоннелях они живут, и процветают как новый вид. Может когда-нибудь, когда человечество вымрет — они заменят нас. Эволюция сделает из них мутанто-людей, и радиация им будет нипочём. И выйдут они на поверхность, на небо голубое, где деревья зелёные, где птицы летают, новые, гордые. Я был рожден для этого, а не они. Мы подходим к Четвертой станции, до Октябрьской ещё три станции. Станции стали независимыми и самостоятельными, своеобразными карликовыми государствами, со своими идеологиями и режимами, как Эверта, или диктаторами, как ФС. С лидерами и армиями. Они воевали друг с другом, объединялись в федерации и альянсы, сегодня становясь метрополиями воздвигаемых империй, чтобы завтра быть поверженными и колонизированными вчерашними друзьями или рабами. Они заключали краткосрочные союзы против общей угрозы, чтобы, когда эта угроза минует, с новыми силами вцепиться друг другу в глотку. Они грызлись за все: за жизненное пространство, за пищу — посадки белковых дрожжей, плантации грибов, не нуждающихся в дневном свете, чтобы взрасти, и за свиные фермы, где бледных подземных свиней вскармливали бесцветными подземными грибами, и, конечно, за воду, — за фильтры. Варвары, которые не могли починить пришедшие в негодность фильтрационные установки на своих станциях, и умирающие от отравленной излучением воды, бросались со звериной яростью на оплоты цивилизованной жизни. — Патрули вообще ходят тут? — спросила Шнапи тихим голосом, явно про себя. — Ходят, но никто не знает графиков. А может, у них их и нет. Эверта тоже шлёт шпионов к Фиссакку, дабы знать информацию о всём, что происходит в их стране. — ответил я, не оборачиваясь. — патрули Эверты, как и сказал ранее, могут тоже гулять тут. Надеясь на лёгкую добычу. За десять лет пострелушек было много тут. Мы ишли сквозь баррикады в туннелях, где-то лежали трупы, вместе с пробитым снаряжением. А где-то был пепел, забившийся в углы от бесконечных, казалось бы пулевых отверстий. Шагая дальше по туннелю, я увидел свет. Свет оружейного фонарика, направленного на меня. Незнаю, кто они. Но если у них есть оружие, и они находятся на первой линии — то это наши враги. Мигом я показал жест угрозы, и мы зашли за ближайшие баррикады. Они увидели нас. Мы находились в, наверное метрах тридцати от врага. Это был отряд из шести человек, по крайней мере, именно столько людей я успел насчитать по фонарикам, неустанно светящимся в нашу сторону. — Блять... Если это Эверта, мы можем договориться, а если нет? — Лютон занервничал. — Тише ти сиди — Глеб агрессивно откликнулся на лютона. Я слышу шаги, они идут к нам. В один момент, с их стороны я услышал голос громкоговорителя, который вещал: — Це перша станція, яка підвласна Фіссакк Нетворку. Вийдіть із піднятими руками, та держіть ваші гвинтівки на видному місці. Сдаваться нет смысла, нас застрелят, как только увидят меня, или кого-то из нас. Нужно атаковать. — Останнє попередження, десять секунд, і ми кидаємо гранати. Гранаты в метро очень редкое явление. Их почти не осталось, и стоить они могут как целое состояние, в зависимости от количества. Оцениваются на рынках в несколько десятков боевых патронов. Если они готовы их использовать, значит их точно больше шести человек. Отступить нам не дадут. Сука. — Закройте голову руками, если они действительно кинут в нас гранату. Спрячьтесь за баррикадами по максимуму закрывшись от них. Их больше шести человек. У нас всё равно есть шансы. — в моём голосе появился страх, Глеб, и Лютон это сразу услышали. Мы сверились взглядами, и спрятались каждый за свою баррикаду. Гранаты не последовало - блеф? Я вылез из баррикады, сняв автомат с предохранителя. Резко вышев из-за укрытия, и развернувшись в их сторону - я успел выстрелить около семи раз. Я ранил кого-то из них, и резко зашёл назад. Теперь, нас обстреливали из шести орудий одновременно. Песок с баррикад сыпался на землю, мне под ноги. Как только трое из них ушло на перезарядку, я дал команду Глебу и Лютону атаковать. Мы вышли из укрытий, и нанесли контрудар. Четверо из них упали замертво, а остальные отстреливались как могли. Пуля пролетела прямо над моей головой, оставив след на моих волосах. Я отошёл назад. А всё за мной. Они кричали что-то нам, "ублюдки, поубиваю всех нахуй!". Именно в этот момент, я услышал как Лютон вышел из укрытия. Граната все же у них была. Они кинули её чётко в нас, она закатилась прямо к Лютону под ноги. Взрыв, брызг крови, вопль. Сразу после взрыва, Мы с Глебом вышли, и убили оставшихся двоих. Ранее, я никогда не видел подобного мяса, я не видел как работали гранаты своими глазами. От Лютона осталось только тело, едва различимое лицо. Осколки оставили в теле дыры размерами с целые кулаки, а ноги вообще разделились на куски — разлетевшись по укрытию. Нас осталось четверо. Окурок снял свою каску, которую он обычно носил. Забрав у него всё снаряжение, мы попрощались с ним и отправились дальше в путь. Когда теряешь товарища, с которым прошёл сквозь огонь и воду, мир вокруг меняется. Всё становится будто тусклее, тишина давит, а воздух в метро кажется тяжелее. Раньше шаги были громче, ведь нас было пять, теперь же эхо возвращает лишь одинокий стук наших четырёх пар ботинок. Даже свет тусклых ламп мерцает по-другому, будто понимая, что кого-то не хватает. Фиссакк не оставит потерю шести человек просто так, они явно успели доложить о нас верхушке. В четвертом мы продолжим свой путь, но стоит ли это того? У нас пять часов. Времени мало. Свет оружейных фонариков, который освещал путь сквозь пыль, влагу и холод тоннелей метро всё не находил свой конец. Если не иметь бумажной карты то вполне можно подумать что эти тоннели — бесконечны. Казалось бы... Конец света уже наступил, конец человечества настал, конец теплых беззаботных дней, конец надежд, человеческих мечтаний, и переживаний. Так почему же люди продолжают быть такими злобными? Власть, а может материальный достаток? Незнаю, незнаю. Если бы люди перестали быть варварами, которые только и жаждут перебить друг друга, вцепиться в горло разорвав друг другу глотки — Лютон бы выжил. Мы на 201 метре от следующей станции, ещё две станции до пункта назначения. Тут нас встречает развилка, развилка на заброшенные станции, и жилые. Жилые станции, в основном мирные, конечно если бы мы не находились на синей линии, где нас расстреляют только подойди мы к ним. Поэтому, собственно, мы идём "на лево"; подальше от жилых станций Фисакка, по другому пути. Продолжаем путь дальше, по левой линии синей ветки. Ходили слухи, что на некоторых путях встречаются поезда-призраки. Слышал помню, от знакомых байки: "Поезд, прямиком из ада; поезд который был последним в рейсе перед Великой войной." Если он показывается, то вместо массивного шума железных, стальных цилиндров слышны болезненные человеческие крики и вопли, мольбы о помощи Господу, мне лично кажется, что если Бог и был — то он уже давно оставил нас гнить заживо здесь, другого объяснения я не нахожу уже очень давно. Глеб останавливается, подымая руку вверх; На пути показалась вторая развилка. Шнапи сверяет карту: — Мы точно пошли правильно? — Сомнений быть не может, дверь вела на синюю линию, мы уже прошли одну из развилок, метров 150 назад. Шнапи ещё раз достаёт карту, и вертит её в руках, переворачивает горизонтально, вертикально, но ничего не проявляется. Этой развилки тут не может быть, и не должно быть вовсе. — Сука, не нравится мне это. Куда нам идти? — окурок, который обычно на веселе вкидывает фразу от которой по телу всех товарищей пробегают мурашки; паниковать нельзя, в метро нужно быть со здравой головой, а иначе не выжить. — Может, это просто двойная развилка, которая идёт в одно место? Неважно, куда мы пойдём, в любом случае всё пути идут на Октябрьскую. — Рассуждая логически, я пытаюсь успокоить всех, но напряжение в кругу команды всё равно чувствуется. — Направо, чи наліво, думайтє быстрее — Глеб, не стоит на месте, а только и ходит туда-сюда, осматривая каждый угол на наличие угрозы. И действительно, стоять на месте нельзя. — Идём налево - похуй. — окурок решает за всех, и идёт вперёд налево. Чтож, другого варианта никто не предложил. По карте, мы должны были уже добраться до следующей заброшенной, полузаваленной станции, но мы всё равно продолжаем идти, идти, и идти вперёд. Шнапи начинает нервничать, мы должны были хотябы увидеть знаки, сколько осталось идти до ближайшей станции. Время тянется долго. Каждый шаг, каждый звук, каждая секунда тянется как года прожитой без смысла жизни. Мы замечаем знак: "— Наконец-то!" В команде вдруг почуствовалось облегчение, Шнапи успокоилась, ведь, мы идём правильно. Глеб кажется, начал идти чуть ли не вприпрыжку, но, снаряжение конечно, ему это не позволяет. Подойдя к знаку, повисла гробовая тишина. Никто не издал и звука. Знак был пуст. Ни символов, ни цифр, ничего. Где мы? Мы прошли уже около пятиста метров, и даже не нашли и зацепки, куда ведёт этот тоннель. На окурка каждый начал смотреть косо, зачем он выбрал левый тоннель? Шнапи предложила пойти назад: — Пока не поздно, стоит просто вернуться и пойти направо. — Уходим отсюда, этого тоннеля нет на наших картах, нахуй мы вообще сюда поперлись... — Глеб вкидывает разумную мысль, к которой он пришёл только сейчас. Уже 19:35, у нас что-то около двух с половиной часов. Всё резко развернулись. Конца этого тоннеля даже близко не видно. Тьма, и неизвестность пожирает нас изнутри. В этом тоннеле не ростут грибы, грибы которые смогли приспособиться к ядерному апокалипсису, к смертоносным радиоактивным лучам — не выживают здесь, а мы? А мы, сможем выжить? Каждый из нас шёл молча, нельзя допустить паники. Свет оружейных фонарей на наших стволах не мог пройти дальше десяти метров перед нами - свет упирался, и изчезал о бесконечную тьму в которой мы ошибочно оказались. Стены тут даже не потрескавшиеся, нет потёков или царапин, нет пулевых отверстий, нет ничего что может напоминать остальные тоннели или станции. Мы не видели ни одного мутанта на пути, как корабль без крыс, так и метро без мутантов - это невозможно. Ни писклявых крыс, ни любых других звуков — полная тишина, а с тишиной и мысли которые лезут в голову. Мы прошли уже около двухста метров с того знака, если это вообще был знак. Всё устали как морально, так и физически. Мы далеко от дома, мы даже незнаем где мы, по плану должны были уже дойти до Октябрьской - дойти впятером, впятером... Глеб уже наклонил голову, да и остальные тоже. Истощение даёт о себе знать. Продвигаясь дальше я увидел свет. Свет, который светил прямо на нас, вдалеке, метров может, 150? Свет приближается, стремительно. Очень быстро, уже через пару секунд он был чуть ли не перед нами. Я оттолкнул товарищей вправо, вправо от рельс. Поезд, а поезд ли это был? Его фонари напомнили мне спокойные глаза, которые только и смотрели на меня. Байки врали, когда говорили что он не издаёт обычных звуков. Человеческих криков я не слышал, слышно только звук цилиндров который звучит в твоей голове, он пробивает твою душу, завораживая. Как олень на которого чуть не вылетает автомобиль, так и я - замёр в страхе. Страх смерти? Мне всегда казалось, что я готов. Метро закаляет, здесь нет места слабости. Мы уже столько раз смотрели смерти в лицо: мутанты, обрушения, радиация — всё это стало привычным. Но сейчас... Здесь, в этом тоннеле, не так. Этот свет пробил меня насквозь, как будто он знал меня лучше, чем я сам. Почему я замер? Я же мог бежать, мог попытаться спасти себя. Но ноги будто приросли к полу. Это был не просто страх умереть, это было осознание своей ничтожности перед чем-то, что я не могу понять. Как будто сам тоннель, эта бесконечная тьма, играл со мной, играл со всеми нами. А может, этот свет — вовсе не поезд? Может, это она, смерть, пришла за нами? И если так... смогу ли я её принять? Я не знаю, что это было. Оно прошло сквозь меня, как сквозняк в пустом тоннеле, но я чувствовал всё. Этот свет, этот звук... что-то внутри меня сломалось. Словно само время остановилось, и я — вместе с ним. Я упал на спину, тело не слушалось. Я пытался пошевелиться, но это оказалось невозможным. Страх, изнеможение, а теперь ещё и это... Это паралич? Или я уже мёртв, и просто не понимаю этого? Я никогда не чувствовал себя таким уставшим. Устал не только от пути, от тяжёлой тьмы, окружившей нас, но и от постоянной борьбы. Бороться с мутантами, с голодом, с собственным разумом, который шепчет: "Остановись, хватит". И сейчас, лежа на холодных рельсах, я думаю — а стоит ли подниматься? Может, это конец? Может, я наконец могу отдохнуть? Но нет, я чувствую сердцебиение. Чувствую боль в мышцах, лёгкий холод под спиной. Значит, я всё ещё здесь. Тогда почему это чувство покоя так манит? Почему впервые за долгое время я хочу просто закрыть глаза и не думать о том, что будет дальше? Может, я и правда устал не только физически, но и душой. Может, этот тоннель, эта бесконечная неизвестность, и оно, вытянули из меня всё. Всего меня? И всё-таки... я хочу немного отдохнуть. Хоть на минуту. Хоть на секунду. Я заснул, проснувшись через время, которое казалось пролетело очень быстро - я не мог открыть глаз. Глаза открываются медленно. Веки тяжелые, будто налитые свинцом. Холод пробирает до костей — я лежу спиной к стене, шершавый бетон давит на позвоночник. Голова гудит, мысли путаются. Где я? Оглядываясь вокруг, я вижу лишь пустоту. Тьма вокруг кажется живой, плотной, будто готовой поглотить меня, стоит только сделать лишнее движение. Фонарик... Где мой фонарик? Оружие? Глеб? Шнапи?! Где вы? Их нет. Совсем никого. Я один. Полная тишина. Неестественная. В метро всегда есть хоть какой-то звук — капли воды, далёкий гул ветра, скрежет крыс, шорох мутантов... Но здесь — ничего. Только моё дыхание, прерывистое неспокойное дыхание. И сердце. Оно стучит так громко, что кажется, тоннель слушает его вместе со мной. Биение в ушах отдаётся эхом в голове. Почему я здесь один? Что произошло? Я помню свет, я помню, как он прошёл сквозь меня... Но это был поезд? Или нечто иное? Я зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить, у меня ничего не выходит. С болью в теле я встал на ослабшие от истощения ноги. Суставы хрустнули, мышцы отзывались тупой ломотой. Я пошатнулся, но, опершись о холодную стену, удержался на ногах. Голова кружилась. Где я? В какую сторону идти? Тоннель простирался в обе стороны, одинаково чёрный, одинаково пустой и бездушный. Ни звука, ни следов моих товарищей. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, заставляя себя двигаться. Темнота передо мной казалась вязкой, как густой дым, а свет фонаря, который обычно освещал мне этот непростой путь — теперь отсутствовал. Я шёл долго. Или нет? Время растянулось, стало липким. Ноги двигались сами, но ощущение, что я стою на месте, не покидало меня. Тоннель не кончался, стены не менялись, и с каждой секундой росло странное чувство, что я здесь один. Совсем. Идя по бесконечному тоннелю, я невольно представлял, как могло бы выглядеть моё свидетельство о смерти, если я останусь тут навсегда. Потом я начал видеть ИХ. Сначала это были тени — на краю зрения, быстро исчезающие, как только я пытался сосредоточиться. Потом шёпот — неразборчивый, будто кто-то говорит сквозь толщу воды. Сердце колотилось в груди, дыхание стало поверхностным. Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от этих видений, но они не уходили. — Глеб? — голос сорвался, отразившись в пустоте. Тишина. Но через мгновение я увидел его. Он стоял впереди, спиной ко мне. Я замер, чувствуя, как холод пробежал по позвоночнику, сковывая тело. Я сделал осторожный шаг вперёд. Фигура дрогнула и медленно обернулась. Лица у него почти не было. Там, где должны быть глаза, сияли кровавые впадины, из которых тонкими струями текла тёмная, густая кровь. Но, несмотря на это, он смотрел на меня. Я не знал как, но знал точно — он видел меня. Ни звука, ни движения, только мёртвый, бездушный взгляд. Сердце бешено колотилось в груди. Это... не Глеб. Это не человек. Я один. Один на один с чем-то, что выходит за рамки моего понимания. И от этого мне страшнее, чем от самой мысли о смерти. Внезапно оно сорвалось с места. Всего мгновение — и оно уже было на мне. Удар в грудь, я падаю ударяясь о твёрдый бетон. Мир вокруг исчезает. Оно нависло надо мной, его когти впились в мою грудь, разрывая ткань куртки и кожу. Дыхание сбилось, я из последних сил пытался вырваться, но тело не слушалось. Всё же, это конец. И вдруг — звук. Глухой металлический лязг, ритмичный скрежет по рельсам. Потом рокот двигателя. Каким же родным он мне казался. Дрезина! Где-то в глубине сознания вспыхнула надежда. Из-за шума я услышал голоса — сначала один, потом несколько. Грубые, громкие, живые. Там люди. Существо вздрогнуло. На мгновение оно застыло, затем резко отшатнулось. Раздались выстрелы. Глухие очереди прокатились по тоннелю, дрезина остановилась. Крепкие руки схватили меня под плечи, кто-то перевязал мне грудь, не жалея бинтов. Меня забросили на дрезину, силы уходили, веки стали неподъёмными. Последнее, что я услышал, прежде чем провалиться в темноту, — голоса спасших меня людей и гулкий стук стальных колёс. Неужели впереди есть выход, а тьма на пути — лишь преграда, а не бесконечное небытие?