Cat and a doberman

Его зовут хмурым котом. Черным, злым и кусачим, царапающим руки всем, кто посмеет приблизиться на милю. Те, кто его знают, добавляют, что он так защищает свои стеснительность и интровертность. Таблоиды только и пишут о его внутренней силе и злости, о том, каким грубым получился новый трек Агуста Ди. Желтые газеты приписывают ему очередной роман с какой-то пустышкой, которую он обязательно жестоко бросит в конце. Юнги ненавидит эти пересуды. Юнги приходит домой, падая на диван, и тихо стонет в подушку, потому что ему осточертели чужие носы в его личном пространстве. У него работа двадцать часов в сутки на себя и на лейбл, у него съемки и концерты, у него сорванное хрипящее горло и бутылка виски под столом, чисто на всякий случай. У него сотканный из накопленной за годы боли и отчаянья образ, который отлично продается, хоть и трескается на концертах, как расколотая ваза, от его улыбки для фанатов. Мину предлагают фит, хотя бы один раз в собственном амплуа, с его голосом на треке, а не просто надписью «prod by AgustD» в конце названия. Ему не нравится это предложение до глубины потемневшей от отсутствия солнца и свежего воздуха души. Он корейскую эстраду ненавидит, от мировой сцены его вообще колотит, как припадочного, ему даже стоять рядом с ними не всегда приятно. Он листает имена, с видом полного, совершенно незамутненного безразличия, из галереи лиц не останавливаясь ни на одном. Ему мордашка и не важна, но он точно знает, какой голос хочет положить на музыку, и найти этот голос он не может. Женщины отпадают сразу, а мужчины либо слишком рычат, либо настолько без энергетики, что рядом с ними картонка – существо с богатым внутренним миром. Да, Юнги ненавидит мир, засудите его. Но лейблу нужна совмеска, нужна работа, чтобы показать – Агуст не презирает всех подряд. Он и правда не презирает, но петь с кем-то для него значит на просто разделить трек – это как поделиться частью души, чем-то сокровенным. Он не сможет сделать хорошую работу с тем, кто ему не нравится. Юнги просто не откроет рта, не то, чтобы пустить кого-то в свою студию, пусть и метафорически, видеться лично для работы ему вообще не обязательно. Проходит неделя, за которую Юнги успевают выебать весь мозг и задолбать настолько, что он делает то, чего не делал сто лет – пишет фанатам. Он любит их, он сделает для них все, и ему интересно, чего хочется им, раз уж самому решить не получается категорически. Листает длинную ленту ответов, находя там имена, которые точно не подойдут и выбирает несколько тех, что никогда раньше не слышал. Ютуб открывается сам собой, а Юнги погружает себя в мир чужой музыки, пытается найти кого-то, кто умел бы петь не только под фанеру. Легче сказать, чем сделать. Он тратит на поиски еще часа четыре, прежде чем не сдается, просто переходя по вкладкам, уже по наитию больше, чем действительно пытаясь что-то найти. Смотрит без цели, без желания даже, погружается в автопрокрутку, откидываясь на кресле в лежачее положение и закрывая глаза. Пытается нащупать, пока сигарета тлеет между пальцев, а в стакане на столе медленно тает лед, разбавляя виски. Он почти засыпает, когда его перетряхивает всего, с ног до самых кончиков пальцев. Из колонок льется что-то тягучее, медленное, как патока, но настолько сексуальное и жаркое, что ему становится моментально душно. Не высокий, но бархатный голос пробирается в мозг, расплавляя его совсем. Юнги впервые слышит что-то настолько его цепляющее. У него нет любимого жанра, он просто любит писать реп, но вот слушать может почти все подряд. Он копирует название трека, вбивая в поиск, врубает инструментал, слушая внимательно, разбирая его, как профи, на все тоны и детали, рассматривая мастеринг и работу с главной дорожкой. Юнги впервые хочется положить свои слова рядом с чужими настолько сильно. Он достает телефон и пишет имя. Его менеджер в ахуе. Он сам в не меньшем оказывается, когда от чужого менеджера приходит согласие, а из чужого инстаграмма – сообщение. Им не обязательно видеться, но парень настаивает, приезжая с дорожной сумкой Диор, не стесняясь ни своей тонкости, ни кричащей развязности. Высветленные кудри слегка прыгают от движений, когда певец неловко кланяется, не рискуя протягивать корейцу руку. Агуст протягивает ее сам, цепляется пальцами за чужую тонкую ладонь, шалея на глазах. У него запястье толще чужого загорелого плеча. И пусть в росте они почти одинаковые, но широкоплечий, весьма немаленький Юнги кажется себе просто огромным на фоне тонкого собеседника. Чужая улыбка светлая, голос словно медовая карамель, а большие глаза светятся изнутри солнцем и свободой, какой-то странной силой. Парня внезапно хочется заполучить не только на фит, но он эту мысль от себя отгоняет. – Трой. Он кивает парню, улыбаясь своей самой честной улыбкой из всего арсенала, и ловит бабочек в животе от выражения чужого лица. – Юнги. Его английский плох, но чужой акцент делает все в миллион раз лучше, пусть он и плавает, но это не так заметно, потому что Трою, кажется, все равно. парень говорит медленно и размеренно, не повышает голоса, в нем ощущается уверенность в себе и своих силах, понимание возможностей. Юнги заворожен тем, как парень подключается к его работе, с интересом вслушиваясь в готовые семплы, пока они оба выбирают, чего именно хотят получить в результате. Работать приятно. Слушать чужой голос, мелодичный, текучий и плавкий, обнимающий мелодию, срастающийся с ней в единое целое. Смотреть на то, как завороженно за ним следят, когда поверх бита Агуст читает быстрый корейский реп, не злой, но душный и давящий. Атмосфера в треке выходит адской, как экстра сухой мартини, как тридцатиградусная жара в салоне тачки, как влажный воздух стриптиз-клуба в час-пик. На записи между ними начинает искрить так быстро, что даже стафф косится в их сторону, когда они усаживаются преступно близко перед рабочими компьютерами. От голодного взгляда, которым Трой сопровождает его в звуковую кабинку каждый раз, у него что-то клинит в голове. От того, как мягко двигаются чужие бедра, как тонкое тело гнется под музыку, словно для него созданную, у Юнги не просто стоит, у него голова пустеет и затихает. Это ощущается все сильнее с каждым днем. Написанная песня теперь требует только мастеринга и еще миллиона ночей подготовки, чтобы из ста пятидесяти пробных прогонов свести что-то стоящее. Юнги вызывается подвезти до отеля гостя, предлагает выпить за хорошо проделанную работу, получая слишком неожиданное согласие. Трой улыбается ему так, словно н попался в сети сирены, что утащит его на дно. Чужие губы со вкусом вина сладкие, тонкое смуглое тело на отельных простынях ощущается шелком, ускользающим сквозь пальцы. В постели Сиван совсем не такой, как в судии, больше похож на себя концертного – плавкого и пластичного, дерзкого до дури. Юнги не знает, когда он потерялся в этом голосе и энергии, куда вообще бежать, чтобы найти выход. Они разъезжаются спокойно, оба понимают, что единичный ни к чему не обязывающий секс – это просто секс. Агуст не настаивает совершенно. Они встречаются вместе для пары интервью через месяц, снова оказываясь в постели. Потом утренние шоу и радио, Трой настаивает на хорошем промо – Юнги не находит силы отказать, светя недовольным ебалом злого кота на все камеры, пока рядом спокойный, сияющий внутренним светом Сиван рассказывает о песне и о работе над ней. Первое живое исполнение выпадает на концерт Троя. На сцене Юнги впервые видит то, каким парень становится при толпе, как дышит и живет тем, что поет, как мелодия обволакивает тонкое, хрупкое тело маревом, заставляя двигаться и его тоже. Фанатам Сивана он нравится, это заметно по тому, как хорошо ни принимают его выход, как взрываются криком, когда он читает. Агуст ходит по сцене, неожиданно понимая, что не может перебить чужое присутствие, но успешно вплетается в него. Австралиец развязный, дразнит толпу и его тоже, улыбается, как будто псом скалит клыки. Трой Сиван – черный доберман. Юнги почти засыпает на чужих коленях по пути в номер, убаюканный запахом моря и горящего костра, чужой силой. Никаких обещаний, но Мин уже готов вступать на долгую дорогу завоевания. Потому что кот уже нашел свое, и отпускать не собирается, выпуская внутреннее упрямство поиграть. Желтая пресса захлебывается после концерта, где рычащий в микрофон Агуст Ди держит рукой талию хрупкого Троя Сивана, чья светлая кудрявая головка так правильно лежит на его плече.