Прости я уведу твоего парня

      — Если бы ты не был за рулём, я бы тебя поцеловал...       Фраза прозвучала негромко, но в ней было больше силы, чем в крике. Она повисла в воздухе, натянутая, как струна, и будто удар грома разорвала тишину в салоне машины. Внутри всё замерло. Ни движения, ни звука — только биение сердец и пульс в горле.       Не прошло и нескольких секунд, как Чжао Юаньчжоу плавно, без спешки, уверенно свернул на обочину. Его пальцы уверенно держали руль, взгляд был сосредоточенным, но не тревожным — в этих движениях не было ни колебания, ни замешательства. Он заглушил двигатель, медленно повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах пылал огонь — не просто интерес, не просто желание, но что-то большее. Разрешение. Вызов. Молчаливое «ну же». Его губы чуть приоткрылись, будто он уже чувствовал, как к ним прикасаются.       — Я больше не за рулём. Дерзай.       И в эту секунду Чжоу Ичэнь мог сгореть заживо от жара, расползающегося по телу. Разрешение. Разве это не счастье — получить его от любимого? Он чувствовал себя тем самым потерявшим свой путь по приезду мальчишкой, которого Чжао Юаньчжоу ещё месяц назад нашел на скамье, забрал с собой, пленил своим голосом, взглядом. Но теперь он уже не потерявший себя молодой человек он пришел в себя, решил жить вновь как раньше, он наконец-то смог начать свою новую жизнь.       Он сейчас был тем, кто хочет поцеловать — сам. Кто хочет взять, а не ждать, пока его возьмут. Он хотел показать, что может быть не только смущённым зайчонком, но и мужчиной, способным на решимость. Да, он всё ещё краснел, но теперь это было не от стеснения, а от жара, который невозможно было сдерживать.       Не отводя взгляда, не позволяя себе думать, он подался вперёд, схватил Чжао Юаньчжоу за воротник чёрной рубашки — той самой, что так идеально сидела на нём — и рывком притянул ближе. Его губы впились в губы любимого — жадно, требовательно, сдерживая дрожь. Поцелуй был почти грубым, не совсем умелым, но невероятно живым. Он уже знал, что такое желание, знал, как пульсирует тело, когда ты не один, когда к тебе прикасаются — но с этим мужчиной всё чувствовалось острее. Прикосновения отзывались током, и внутри всё сжималось от желания.       Он притянул его ближе, крепче, будто боялся отпустить даже на секунду. Одна рука обвила шею, другая всё так же тянула на себя, и в этом движении было — страсть и желание доказать.       Чжао Юаньчжоу попытался взять инициативу, но Чжоу Ичэнь не позволил. Он не отпускал. Не давал. Он целовал так, будто доказывал не только свою решимость, но и свою любовь, свою природу — жгучую, пылкую, яркую.       Когда воздух стал чем-то тяжёлым и острым, им пришлось отстраниться, но лишь на миг — только чтобы глотнуть глоток воздуха, а потом снова нырнуть в поцелуй. Их лица исказились от вожделения, губы горели, дыхание сбилось. Рука Чжао Юаньчжоу сжала его талию, крепко, властно, прижимая к себе. Грудь к груди, бедро к бедру, никто из них не зациклился сейчас о том когда их ремни безопасности были отстегнуты.       Ему было очень мало — губ, рук, близости. Он хотел чувствовать Ичэня целиком. Держать его, ощущать его, сдерживать себя только через касания. Потому что если бы отпустил хоть немного — мог бы сорваться. И, кажется, оба уже были готовы.       Их дыхание смешивалось, сбивалось, становилось всё горячее, будто в воздухе между ними зажгли пламя, и оно уже обжигало изнутри. Чжоу Ичэнь ощущал, как рука Чжао Юаньчжоу скользит по его спине — не спеша, почти лениво, но с железной хваткой, как будто проверяя, здесь ли он, настоящий ли, не исчезнет ли сейчас, как сон.       Он отвечал на поцелуи с новой силой, с жаждой, которой не позволял себе раньше. Это была не просто страсть — это было желание сгореть. Он больше не хотел быть тем, кого целуют, когда захотят. Теперь он сам выбирал, когда захочет.       Чжао Юаньчжоу в какой-то момент замер — как будто что-то в Чжоу Ичэне вдруг по-настоящему поразило. Не та его привычная смущенность, неосторожность первых шагов, а это — огонь, яркий и упрямый. Он тихо выдохнул в поцелуе, чуть отстранился, и их лбы соприкоснулись. Тишина между ними была оглушающей, наполненной электричеством. Они оба тяжело дышали, смотря друг другу в глаза, и в этих взглядах не было слов — одни ощущения.       Признание. Готовность. Влечение.       — Черт, если мы продолжим я не сдержусь… — выдохнул Чжао Юаньчжоу, облизнув и так влажные губы, и провёл пальцами по его щеке, спускаясь к шее.       — Ну так чего останавливаться? — прошептал Чжоу Ичень, и в его голосе прозвучал вызов, низкий, почти хриплый.       — Блять… ты сводишь меня с ума. Потом покажу тебе местность. Уже плевать. — с жаром озвучил мужчина то чего они хотели оба, тут им никто ничего не скажет, это был их мир.       Рука Чжао Юаньчжоу скользнула ниже, под тонкую ткань футболки Ичэня, и тёплая ладонь легла на обнажённую кожу талии. Парень резко вдохнул, но не отстранился — наоборот, сам придвинулся ближе, так что их тела снова соприкоснулись, плотно, горячо. Прикосновения стали глубже, медленнее, и в них уже не было поспешности — только желание насладиться моментом, друг другом, этой близостью, которую они, казалось, ждали слишком долго.       Пальцы Чжоу Иченя нащупали подол рубашки Чжао Юаньчжоу и вытащив из штанов слегка дрогнули, прежде чем скользнули под края, поглаживая линию живота, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Тишина заполнялась только их дыханием и редкими, сдавленными выдохами. Вся машина, этот тесный замкнутый мир, будто превратилась в пространство, где существовало только двое. Где всё было позволено. Где никто не осудит.       — Ты дрожишь, — прошептал Чжао Юаньчжоу, а его губы коснулись шеи Чжоу, медленно, почти нежно, но от этого прикосновения у Ичэня перехватило дыхание. — Ты уверен в том что последует после?       Он зажмурился, вцепившись в плечи возлюбленного, весь его организм откликался на ласку, на близость. В этот момент он не думал о будущем, о страхах, о чужих взглядах. Он был здесь, с ним, с тем что украл из личной выгоды, из личного счастья. Он был со своим человеком. И ничего не хотелось больше, чем раствориться в этом моменте и наконец-то — впервые — не бояться собственных чувств.       — Д-да, я хочу продолжить это… — выдохнул Чжоу Ичэнь почти шёпотом, будто любое громкое слово могло разрушить хрупкое волшебство между ними.       Его голос дрожал, но не от страха — от накрывшего с головой желания, густого и сладкого, как мёд. Глаза были затуманены, губы припухли от поцелуев, а дыхание всё ещё не выровнялось. Он чувствовал, как горит изнутри, как с каждой секундой тяга к мужчине рядом превращается в нечто большее, почти болезненное в своей необходимости.       Он хотел его. В полном смысле этого слова. Хотел чувствовать его не только губами, не только прикосновениями сквозь одежду, но всем телом, в себе, глубоко и по-настоящему. Это было желание, которое уже нельзя было скрыть, нельзя было отыграть назад. Он медленно опустил взгляд, слегка прикусил губу, будто собираясь с духом, а потом, всё так же смущённо, но с искренней решимостью, протянул руку к панели управления и попросил:       — Опусти сидения...       Чжао Юаньчжоу на секунду замер, всматриваясь в лицо Чжоу, в каждую деталь — в румянец на щеках, в расширенные зрачки, в лёгкое подрагивание ресниц. И в этом взгляде он увидел не только согласие, но полную, безусловную готовность. Ни тени притворства, ни попытки понравиться. Это было настоящее.       Желание, рождённое из любви, доверия и той искры, что пылала между ними с первой встречи.       — Как скажешь, — тихо ответил он, и его голос зазвучал иначе — глубже, ниже, словно от самой груди.       Он опустил сидения, и машина тихо зашуршала, слушаясь команд. Пространства стало больше, воздух потяжелел от предвкушения. Внутри всё сжалось от напряжения, от желания, от той близости, которая вот-вот станет реальностью.

***

      Их губы снова слились в поцелуе — неторопливом, неосторожном, а горячем, как прикосновение раскалённого металла. Поцелуй был тягучим, глубоким, словно каждый из них пытался запомнить вкус другого до последней капли, будто знал — это не повторится. Руки Чжоу Ичэня дрожали, но не от страха, а от волнения, от захлестнувшего его изнутри желания, от ощущения касаний рук, что исследовали его тело.       Он чувствовал, как ладони Чжао Юаньчжоу скользят по его бокам, уверенно и медленно, будто изучая каждый изгиб, запоминая всё — от легкого вздрагивания мышц до дрожи под пальцами. Когда его пальцы сжали ткань футболки, та легко поддалась, и с этим движением пошла вверх, обнажая тонкую, чувствительную кожу. Но Чжао не спешил — он дразнил, как хищник, получивший разрешение на охоту.       Его пальцы обрисовывали линию от кромки джинсов к пупку, а губы — горячие и мягкие — приникли к основанию живота, оставив едва ощутимый прикус. И этот мимолётный укус будто выпустил наружу всё — Чжоу Ичэнь тихо, выдохнуто, простонал, а по телу его прошли мурашки, как удар волны.       Чжао Юаньчжоу продолжал — обошёл пупок, как будто игрался с реакцией, будто проверял, где она самая яркая, и поднимался выше, вместе с тканью, которую аккуратно отводил губами и ладонями, не отрываясь. Его дыхание касалось кожи, горячее, чем воздух вокруг, и каждый новый поцелуй был точкой пламени.       Ребра… одно за другим, как клавиши, по которым он шёл медленно, намеренно, поцеловав каждую выступающую косточку с тем же вниманием, с каким целуют запястья в минуты тишины. Когда он добрался до солнечного сплетения, губы задержались дольше. Он оставил там тёплый, чуть влажный след, прикусил кожу, оставляя лёгкое пятнышко, метку — невидимую, но осязаемую. Да она сойдёт быстро, но у него будет время оставить, те метки что сойдут не скоро.       Чжоу Ичэнь не мог больше сдерживать себя. Его голос сорвался на гортанный, низкий стон — полусмущённый, полупросительный, будто он сам не ожидал, что ощущение может быть настолько сильным. Он подался вперёд, зарывшись пальцами в волосы Чжао Юаньчжоу, словно не выдерживая ни дразнящей мягкости, ни мучительно медленного ритма. А потом, стесняясь собственной реакции, он пробурчал что-то неразборчивое, требовательное, почти жалобное — поторапливая, не как приказ, а как просьбу.       — Ну же.. Юаньчжоу, прошу. — его голос дрожал, ведь приподнявшись на локтях, он видел все и сгорал лишь от одного вида.       Чжао Юаньчжоу хмыкнул, сдерживая усмешку, в которой было столько же желания, сколько и лёгкого торжества — он знал, что доводит его до предела. Сняв наконец футболку полностью, он выпрямился, взглянул на Чжоу Ичэня, и в этом взгляде был голод — не телесный, а более глубокий, тот, который рождается из потребности быть ближе, слиться, раствориться.       И когда их губы снова встретились, поцелуй уже не был игрой. Это было столкновение — жадное, неумолимое, насыщенное. Губы Чжоу Ичэня были налиты, тёплые, и Чжао Юаньчжоу поцеловал их, как будто возвращался домой. С каждой секундой между ними стиралось расстояние, и даже воздух между телами больше не существовал. Только жар, стон, дрожь.       Чжоу Ичэнь обвил руками шею Чжао Юаньчжоу, притягивая его ближе, плотнее, будто жаждал стереть даже тень расстояния между ними. Его тело горело от прикосновений, но в груди бушевал огонь другого рода — то, что давно таилось под слоями неуверенности, наконец прорвалось наружу. Ему было мало. Хотелось большего, хотелось страсти — неукротимой, необузданной, почти животной. И всё же, даже сквозь этот пыл, он чувствовал, что Чжао Юаньчжоу понимает — видит его насквозь, видит, знает, что это в первый раз. Что этот трепет не от игры. Что до этого никто не касался его так, с такой заботой, с таким принятием.       Одежда спадала не рывком, а с особой неторопливостью, с вниманием. Чжоу Ичэнь, даже несмотря на нетерпение, чувствовал, как каждый слой, каждая ткань, будто оставляет в воздухе следы их истории. Их поцелуи чередовались с тихими вздохами, с прикосновениями, от которых пробегали мурашки, от которых срывались приглушённые стоны — не потому, что что-то происходило стремительно, а потому что всё чувствовалось слишком глубоко.       Когда губы Чжао Юаньчжоу коснулись его шеи — в том месте, где кожа особенно чувствительна, где пульс слишком близко к поверхности — Ичэнь не сдержался. Из его губ вырвался глухой, дрожащий стон удовольствия, будто он раскрылся, полностью — на миг, полностью. Он задохнулся от удовольствия, от жара, от волнения, которое сменялось уверенностью, шаг за шагом.       Его пальцы дрожали, но он осмелел: запустил руку в волосы возлюбленного, сжал их, не резко, но с чувством, давая понять — да, мне это нужно, да, это приятно, пожалуйста, не останавливайся. В этом прикосновении было всё: доверие, волнение, жажда и обещание. Он не отступал, не прятался. Он раскрывался, принимая каждую ласку, каждое прикосновение как знак, как подтверждение, что это — настоящее, что это — любовь.       Губы Чжао Юаньчжоу медленно скользнули ниже скользя по ней языком и губами будто всё тело Чжоу Ичэня отвечало на каждое прикосновение с пылающей готовностью. Он не просто целовал, он изучал, метил, словно хотел оставить следы, чтобы даже спустя время Чжоу Ичэнь чувствовал, где именно он был и кем. Острый укус — не сильный, но ощутимый — обжёг плечо, и почти сразу за ним последовало влажное, мягкое прикосновение губ, будто Чжао Юаньчжоу хотел успокоить то, что сам же и вызвал.       Но на этом он не остановился. Он сдвинулся вбок, оставляя на коже тёмный след — засос, который медленно проступал, будто татуировка, и каждый поцелуй становился всё отчётливее. Его движения становились более голодными, отчаянными — плечи, грудь, живот. Он будто не мог насытиться вкусом, запахом, теплом кожи Ичэня. И в какой-то момент, отдавшись своему инстинкту, Чжао резко прикусил плечо — глубже, чем до этого. От неожиданности, от резкого удовольствия, от ощущения, будто в него вошла волна жара, Чжоу Ичэнь вскрикнул. Его тело выгнулось, будто удар тока прошёл сквозь позвоночник, и он задрожал весь — от шеи до самых пальцев ног.       — Тише, иначе даже здесь нас смогут услышать, — прошептал Чжао Юаньчжоу прямо на ухо, голос его был низким, мягким, почти ласковым, но в нём было столько контроля и страсти, что внутри всё сжалось ещё сильнее. И почти сразу он стал заглаживать укус, языком, губами, будто смывая след от собственной неосторожности, а может наоборот — усиливая его.       Там, где Чжао Юаньчжоу касался, Чжоу Ичэнь ощущал не просто прикосновения — каждое касание отзывалось острой, почти невыносимой чувствительностью. Язык, обрисовывающий укус, заставил его запрокинуть голову назад, выдохнуть слишком громко, а потом прижаться грудью к груди любимого человека, обхватить его руками за шею, будто стараясь раствориться в нём. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, лицо горело — от желания, от смущения, от того, что теперь уже ничто не скрывало, как он чувствует. И всё же он смотрел — смотрел в глаза Чжао Юаньчжоу, не отворачивался, не прятался, даже когда взгляд выдавал всё. Даже когда казалось, что вот-вот задохнётся от эмоций. Он был с ним. До конца. Без остатка.       В их прикосновениях не было и намёка на грубость — только тёплая настойчивость и кроткая, почти трепетная нежность. Они шли рука об руку, переплетаясь, не толкая и не отталкивая друг друга. Чжао Юаньчжоу обнимал его с такой заботой, как будто боялся, что тот растворится в воздухе при малейшем дуновении. Его губы, мягкие и неторопливые, словно выговаривали поцелуями: «ты мой», и Чжоу Ичэнь слышал это всем телом. Он больше не прятался, не оглядывался в поисках выхода, не вздрагивал от собственной уязвимости. Он был с ним — всем собой. И в этом было что-то пугающе правильное.       Он гладил пальцами очертания его плеч, шеи, будто зарисовывал в памяти линии любимого тела. Его взгляд блуждал, скользя по изгибам, задерживаясь на полуоткрытых губах, дрожащих от учащённого дыхания. Всё было новым, но одновременно будто давно знакомым, как старая, любимая мелодия, услышанная в новой аранжировке.       — Если будет больно… скажи мне, — прошептал Чжао Юаньчжоу, голосом, полным тревожной нежности.       И вновь наклонился к нему. Но этот поцелуй уже не нёс в себе страсти — он был утешением, обещанием, поддержкой. Как будто касанием губ он снимал с него груз страха, заполнял пустоты и уговаривал сердце не трепетать. Чжоу Ичэнь крепко обнял его, чувствуя, как сквозь лёгкий страх пробивается странное, почти гормональное притяжение — неуловимое и безумно мощное. Как в тех вымышленных историях, где поцелуй омеги спасает альфу от безумия. Здесь, наоборот, именно Юаньчжоу был тем, кто усмирял его внутренние бури.       Когда острые зубы слегка впились в его нижнюю губу, а тёплый язык тут же успокоил укус мягким движением, Чжоу Ичэнь впервые подумал: даже если будет больно — он справится. Потому что он не один. Потому что Юаньчжоу рядом. Потому что это любовь.       Губы Чжао Юаньчжоу скользнули ниже — по шее, по груди, по животу. Он не торопился, будто писал на его теле сонет из прикосновений. Остановившись на линии таза, он прикусил с изящной осторожностью косточку, поцеловал её, как что-то священное. А потом — чуть ниже, к внутренней стороне бедра, едва касаясь губами, будто боялся потревожить слишком ранимое место. И, когда ладонями он развёл его бёдра — мягко, с уважением, как будто спрашивал разрешение — Чжоу Ичэнь вздрогнул.       Может быть, это был поцелуй, укус, а может прикосновение — он не успел понять. Всё происходило слишком быстро и слишком медленно одновременно. Но в следующую секунду его словно окатило ледяной водой. Тело дрогнуло, пальцы судорожно сжались в пышных волосах Чжао Юаньчжоу.       Шок. Стыд. Понимание.       Глубокое, обжигающее осознание того, что сейчас произошло.       — Н-нет! Не надо! Это же… это грязно! — почти вскрикнул он, голосом, полным смущения, страха и невыносимой уязвимости.       Его лицо вспыхнуло ярким румянцем. Он чувствовал, как жар стыда охватывает его от ушей до самого сердца, как внутри что-то судорожно сжимается. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Ведь туда, куда коснулся его Чжао Юаньчжоу — нельзя. Не должно. Там всё слишком интимно, слишком постыдно, слишком не так.       Он был воспитан иначе. Его разум взбунтовался, нашёптывая, что это недопустимо. Но тело, предательски дрожащее и откликающееся, не желало отступать. И в этой внутренней борьбе Чжоу Ичэнь чувствовал себя маленьким мальчиком, впервые оказавшимся перед запретной дверью. Только теперь — он держал за руку того, кто хотел не пройти без спроса, а остаться рядом, несмотря на все его страхи.       Чжао Юаньчжоу не отпрянул. Наоборот — его ответ был полон заботы и твёрдой уверенности. Он провёл ладонью по бедру любимого, нежно, с той самой терпеливой лаской, что умела усыплять даже страх. Его пальцы, чуть подрагивая от внутреннего трепета, развели стройные ноги шире, и прежде чем Чжоу Ичэнь успел осознать происходящее, одна из его ног уже оказалась у Юаньчжоу на плече. Всё было так естественно, очень медленно.       Одной рукой он осторожно отодвинул нежную плоть, обнажая сокровенное, и снова без предупреждения склонился, с предельной осторожностью касаясь языком самого укромного места. Чжоу Ичэнь дёрнулся, будто ток прошёлся по позвоночнику. Ладонь Чжао Юаньчжоу, по-прежнему скользящая по его бедру, была якорем, утешением — она гладила кожу в ритме дыхания, укачивая нервную дрожь.       Он пытался унять дыхание, но с каждым новым касанием язык его украденного парня выжигал на его входе новые линии наслаждения. Стоны срывались с губ, нежданно, постыдно, красиво. Он пытался их сдерживать, но это было невозможно. Всё внутри дрожало — мышцы, сердце, мысли. Его никогда прежде так не касались… Да, он знал своё тело, пробовал, исследовал, проникал пальцами, искал то, что дарит облегчение. Но это…       Это было совсем иное.       Это был он — Чжао Юаньчжоу. Его любовь. Его украденный, внезапно, любимый до жути парень. И вот теперь этот мужчина стоял на коленях перед ним, будто преклонялся перед алтарём, и своим языком вызывал на его теле не просто желание, но откровение.       — Ю-юаньчжоу, ах! Ты.. черт! Прекрати, прошу, стыдно то как… лучше пальцы… войди пальцами, — взмолился он, охваченный смущением, хрипло, между стонами, будто умолял спасти его от самого себя.       Он сводил бёдра, дрожащие, как в лихорадке, то сдерживая, то наоборот — подаваясь вперёд, ведомый телесной искренностью. Сердце грохотало в груди, кровь стучала в висках. Стыд и наслаждение переплетались в бешеном танце, а разум бессильно наблюдал, как тело выдаёт его чувства без остатка.       Он чувствовал себя обнажённым до самой сути. Таким, каким никогда не был перед другим человеком. И, может быть, именно в этом была страшная, пронзительная красота момента.

***

      Оказалось, что не только язык Чжао Юаньчжоу способен свести с ума — пальцы, ловкие, уверенные, теперь работавшие в нём в троичном ритме, будто знали каждый изгиб, каждый дрожащий нерв. Они проникали в него, вновь и вновь, уже без той медленной осторожности, с которой всё начиналось.       Движения стали увереннее, темп — средним, плотным, как пульс в ушах. И каждый раз, когда пальцы касались того самого места — точки, от которой искры разлетались по позвоночнику, — Чжоу Ичэнь выгибался, цеплялся расстегнутую рубашку Юаньчжоу, за его плечи, за всё, что только можно было сжать в ладонях, чтобы не потеряться в этом водовороте.       Его стоны становились всё громче, срывались без стыда, и каждый был как мольба, как благодарность, как оголённая эмоция. Его губы то разрывались в стонущем дыхании, то вновь оказывались запечатаны поцелуем.       Глубоким, настойчивым, влажным.       Чжао Юаньчжоу целовал его так, будто хотел украсть весь воздух из его лёгких, заглушить те звуки, которые мог бы услышать кто-то ещё. Но даже поцелуи не могли полностью скрыть эти всхлипы желания — сладкие, прерывистые, умоляющие.       — Юаньчжоу!.. ах... ещё… не останавливайся… — шептал он, а потом выкрикивал имя громче, когда прикосновения ударяли точно в цель.       Его бёдра сами двигались навстречу, словно тело само знало, чего хочет, не дожидаясь слов. Время растворилось. Пространство — сжалось до тесного салона автомобиля, где они были не одни во Вселенной, но, казалось, всё было дозволено, пока руки и губы держат крепко, а тело откликается без остатка.       И всё же мысль о реальности вдруг коснулась его разума: машина не стояла в глуши. Они не покинули город, лишь отъехали ближе к лесу. Кто-то мог подойти. Кто-то мог услышать. Но этот страх тонул в том, как он дрожал, в том, как его грудь быстро вздымалась от дыхания, в том, как бёдра двигались в собственной мелодии, будто он сам себя вёл к развязке, а не руки другого мужчины.       Чжао Юаньчжоу чуть отстранился, чтобы набрать воздуха, и сцена, открывшаяся его взгляду, врезалась в память.       Чжоу Ичэнь — будто картина в полутьме: лицо раскрасневшееся, губы припухшие, глаза чуть затуманенные, волосы в беспорядке, будто ветер прошёл по ним. Одна рука сжимала его рубашку, вторая — растерянно скользила по его плечу, будто ища опору. Он закинул голову, выдавая шею, изогнувшись, как струна, на которой играют с восхитительной точностью. Его бёдра и правда двигались сами — ритмично, жадно, красиво. И       Юаньчжоу вдруг осознал: никто никогда не будет для него прекраснее, чем Чжоу Ичэнь — вот так, в этом моменте, в его машине, его.       Он склонился к уху и горячо прошептал, обводя языком чувствительную раковину:       — Хочешь, чтобы я вошёл в тебя?       И увидел, как всё тело любимого вздрогнуло — едва заметно, будто на него дунули жаром. Он будто стал одним сплошным нервом. Любое прикосновение теперь могло стать взрывом. Всё в нём просило: ещё, ещё, ещё.       Чжоу Ичэнь, будто под действием наваждения, словно поддавшись зовущему инстинкту, развёл ноги шире. Его глаза были затуманены, губы приоткрыты, а дыхание — обрывочно, с перехватами, словно каждое новое прикосновение заставляло его терять связь с реальностью. В этом движении, в этой тишинной, наполненной смыслом покорности не было страха — только открытость, признание, принятие.       Приглашение.       И в этот миг Чжао Юаньчжоу почувствовал, как весь его самоконтроль, с трудом удерживаемый до этого момента, рассыпался. Всё, что он сдерживал — желание, потребность, животную страсть — прорвалось наружу.        Его пальцы быстро вышли из тела любимого, влажные, горячие. Он едва дышал, поспешно сдёрнул с себя рубашку, откинув её к прочим вещам, где уже лежала одежда Чжоу Ичэня. Его руки дрожали, не от страха, а от напряжённой жажды соединения. Пальцы судорожно расстёгивали ремень, с силой вытаскивая его из шлёвок брюк. Всё происходило быстро, с той самой необузданной, но направленной страстью, которой можно доверять.       Когда он поднял глаза, увидел, как Чжоу Ичэнь уже протянул руки к нему — без слов, без просьб. Просто протянул. И в этом жесте было всё: согласие, доверие, желание.       Это был дар.       Юаньчжоу мягко, но уверенно затянул ремень вокруг тонких запястий — плотно, но не причиняя боли. Его ладони дрожали от напряжения, но несли с собой трепетную заботу. Он не спешил. Он чувствовал, что с каждой секундой их связь крепнет не телом — душой. Он подтянул руки Чжоу Ичэня вверх и прижал их к обивке сиденья. Одной рукой зажал запястья, другой — направлял себя.       И вошёл. Медленно. Осторожно. Но всё равно — слишком ощутимо.       Чжоу Ичэнь закинул голову, рот его приоткрылся в беззвучном крике. Он забыл, как дышать. Его грудь дрожала, из глаз потекли редкие, горячие слёзы. Он ощущал — слишком остро, слишком ярко. Было тесно. Слишком. И одновременно — именно так, как должно. Его тело словно ломали, но с таким почтением, что это больше походило на исцеление.       Чжао Юаньчжоу продолжал проникновение, пока не оказался полностью внутри. И только тогда Чжоу Ичэнь вдохнул, почти со стоном. Грудь его резко поднялась, запястья судорожно дёрнулись в ремне, в захвате крепкой руки. Он посмотрел вверх, на мужчину, нависшего над ним — на того, кто владел им сейчас полностью. Его глаза были влажными, лицо — раскрасневшимся, но взгляд оставался ясным.       Не боль — принятие. Не стыд — близость.       — Ты… ты в порядке? — спросил Чжао Юаньчжоу, опускаясь ближе, ловя каждую черточку на его лице, каждый вздрагивающий мускул. Его голос был полон тревоги, будто он боялся разрушить их общее чудо. — Больно? Мне выйти?       Чжоу Ичэнь с трудом качнул головой, хрипло выдохнув:       — Н-нет… дай привыкнуть… мх…       Голос сорвался. Он не узнал его — настолько чужим, надорванным он прозвучал. Как будто принадлежал не ему, а тому, кем он стал в эти секунды — полностью отданным, открытым, уязвимым и… счастливым.       Прошло несколько томительных минут. В салоне стояла почти полная тишина — нарушаемая лишь редкими вдохами, глухими ударами сердца в груди и тем, как кожа шептала под чужими пальцами. Чжоу Ичэнь лежал, раскинувшись, с руками, всё ещё связанными ремнём и прижатыми к мягкой обивке.       Его тело было натянуто, как тугая струна, но с каждой секундой это натяжение постепенно отпускало. Он привыкал. Его внутренний жар больше не обжигал — он согревал. Мышцы начинали принимать вторжение как нечто своё, естественное.       И вот, спустя минуты ожидания, он осторожно двинул бёдрами вперёд, будто пробуя себя. Это движение вызвало волну ощущений, которая прокатилась по его позвоночнику, согнула пальцы, и сорвала с губ низкий, гортанный, тёплый стон. Он не сдерживал его. Он позволил ему родиться — как первому по-настоящему сладкому звуку за всё время ожидания. И в этом звуке не было боли. Только желание. Прикосновение удовольствия, наконец-то прорвавшееся сквозь напряжение.       Он приподнял голову, глаза чуть затуманились, щеки всё ещё были раскрасневшимися, но теперь в них горел иной огонь. Он посмотрел на Чжао Юаньчжоу, и уголки губ приподнялись в слабой, но искренней улыбке.       — Мне хорошо… — прошептал он почти неслышно, и голос его был ещё хриплым, но уже не надломленным. — Можешь… начать.       И Чжао Юаньчжоу сразу отозвался. Он не бросился вперёд, не поддался на зов похоти — он начал медленно, почти с благоговением. Его бёдра пришли в движение — плавно, осторожно, так, будто он снова спрашивал разрешения каждым толчком.       Он держал Чжоу Ичэня за запястья, но не с силой — с намерением. Его взгляд не отрывался от лица любимого, улавливая малейшие изменения в дыхании, мимике, в том, как морщились уголки глаз при каждом новом проникновении. Он входил и выходил — неторопливо, глубоко, будто желая, чтобы каждый толчок был как признание в любви. Хотя его и ломало от трещин вы самоконтроле.       Чжоу Ичэнь отвечал. Его тело откликалось с жадностью, как будто каждое новое движение открывало в нём новые, неведомые доселе пространства. Он сам начал двигаться навстречу, в том же ритме, словно их тела синхронизировались в едином дыхании. И когда Юаньчжоу, отточенным движением, коснулся простаты, Чжоу Ичэнь сорвался на почти крик — хриплый, срывающийся, полный звенящего восторга.       — Ах!.. Ещё… туда… — умолял он, и Чжао Юаньчжоу, затаив дыхание, снова и снова возвращался к этой точке, вызывая всё новые волны наслаждения.       Салон машины наполнился снова жаром, их дыхание слилось в музыку близости. За окнами мерцал лес, где-то вдалеке звенели жуки, играли птицы, а здесь, внутри — происходило что-то сокровенное. Слияние. Соединение двух душ, двух тел, двух дыханий. Чжоу Ичэнь больше не думал о стыде, сейчас была лишь близость. Их близость.       Движения становились увереннее. Каждый толчок был глубже, сильнее, точнее — как нота, сыгранная с абсолютным слухом. Чжао Юаньчжоу двигался теперь в ритме, который задавал не разум, а сердце, его жажда. Его ладонь удерживали запястья Чжоу Ичэня — не как оковы, а как якорь, как защита, как доказательство: ты в моих руках, и я не причиню тебе зла. Их лбы иногда соприкасались, дыхание смешивалось, губы и языки сплетались в горячих танцах поцелуев, стоны переходили друг в друга, превращаясь в единый, сбивчивый поток страсти.       Чжоу Ичэнь не мог больше сдерживать себя. Его тело изгибалось, шло навстречу с каждым новым движением, он почти рыдал от наплыва ощущений — слишком много, слишком хорошо, слишком горячо. Казалось, сам воздух дрожал, салон автомобиля плавился в мареве их удовольствия, а мир за окнами исчез — не было ни людей, ни леса, ни машины.       Только Юаньчжоу. Его жар. Его вес. Его голос.       — Юаньчжоу… быстрее… ещё… — выдохнул он срывающимся голосом, закидывая голову, а руки, всё ещё связанные, дёрнулись вверх, будто тело пыталось ухватиться за любимого.       Чжао Юаньчжоу подчинился. Он ускорился. Его движения стали напористыми, голодными, но всё так же осознанными. Он держал ритм, точно чувствовал, когда нужно чуть медленнее, когда — в самый центр, в самую суть, когда — глубоко, до самого дна. И каждый раз, когда он входил, Чжоу Ичэнь дрожал всем телом, как натянутая тетива, которую вновь и вновь отпускает чья-то заботливая рука.       Их взгляды встретились в одно мгновение — глаза в глаза, без слов. Там всё сказано: ты мой, я твой, мы здесь, вместе. Нам ничего не нужно И в этот момент они поняли — близко. Ещё чуть-чуть.       И они сорвутся.       Рука Чжао Юаньчжоу соскользнула вниз, пальцы нащупали напряжённый, пульсирующий член любимого. Он начал двигаться в унисон с ритмом толчков, не спеша, но настойчиво, с той самой нежной силой, от которой Чжоу Ичэнь окончательно потерял нить реальности. Он застонал — громко, надрывно, открыто. Его бёдра дёрнулись, спина выгнулась, дыхание сорвалось в хрип.       И потом — всё.       Кульминация пришла, как прилив, без пощады. Сначала Чжоу Ичэнь — он взорвался изнутри, закусив губу, чтобы не закричать, слёзы покатились по вискам, а тело сжалось вокруг Чжао Юаньчжоу, захлёбываясь в оргазме, который оказался выше боли, выше страха, выше стыда. Он никогда не чувствовал себя таким живым. Таким настоящим.       За ним — Чжао Юаньчжоу. Ему хватило одного последнего толчка, чтобы утонуть в нём, зарычать сквозь стиснутые зубы и разлиться внутри, крепко прижимаясь к этому дрожащему телу, которое он теперь знал, как свою душу. Его сердце бешено билось, грудь тяжело поднималась.       Но он не уходил. Оставался. Рядом. С ним.       Молчание повисло между ними — тёплое, обволакивающее, необременяющее. Только дыхание. Только тяжесть тел, сплетённых вместе.       И в этом молчании не нужно было слов.