Mon ange

— Вот тут тоже ошибка, ты как вообще на педагога работать пошёл? — сухо бросил Су Бон, ткнув пальцем в строчку, не отрывая взгляда от экрана. — Иди ты, — недовольно пробормотал Нам Гю. — Я это от души писал. — Душа душой, а «тся» с мягким знаком — по расписанию, — отрезал Су Бон, и, не дождавшись возражений, чуть сдвинул ноутбук. Его рука машинально легла на талию Нам Гю, словно для равновесия, хотя оба знали — не только. Нам Гю исправил ошибку, брови чуть сошлись, он хмурился, но без настоящего раздражения. — Знаешь, это не просто текст. Я в него вложился. Придумал, вымучивал, переписывал. — Я это вижу, — тихо сказал Су Бон. — Именно поэтому я сижу тут, а не валяюсь у себя дома. Между ними всё ещё была некоторая шероховатость — не натянутость, а именно то напряжение, которое бывает, когда двое только учатся быть вместе иначе. Не физически — с этим у них проблем не было. А по-настоящему: в быту, в словах, в паузах между фразами, в совместной тишине. Су Бон заметил, как Нам Гю, не отрывая глаз от текста, чуть откинулся назад, опираясь на его грудь, будто машинально. Тело расслабилось. Он не спрашивал, не просил — просто позволял себе быть ближе. И это было новым. — Ты вообще веришь, что из этого что-то выйдет? — тихо спросил парень, уже не про роман. Су Бон понял вопрос не сразу — и не ответил сразу. Внутри сдвинулось что-то медленное, плотное, как льдина: привычка не впускать никого ближе уровня шутки или секса. — Я не строю иллюзий, — наконец сказал он. — Но знаю одно: мне не хочется уходить. Пока что — этого достаточно. Простой ответ. Без обещаний. Но в нём уже было больше, чем в сотне горячих слов. Нам Гю кивнул, ничего не добавляя. Слегка повёл плечом, будто проверяя: держат ли руки, не ослабла ли хватка. Не ослабла. — Готовый текст мне нужно отправить уже послезавтра для первого осмотра, — пробормотал Нам Гю, лениво щёлкая мышкой, будто надеялся, что сам текст от этого станет лучше. — Издательство оценит, внесёт правки и только тогда, возможно, даст добро на печать. Тираж будет небольшой. Мой процент — символический. Я даже не уверен, стоит ли оно того. Иногда кажется, я гонюсь за тенью. Су Бон молча посмотрел на него, потом неторопливо переместил руку, подцепил пальцами подбородок и мягко заставил его повернуть голову. Взгляд был прямой, спокойный, но с твёрдостью, от которой редко кто мог отвести глаза. — Mon ange, дело не в деньгах. Это твоя цель, твоя линия горизонта. И я не позволю тебе свернуть, тем более — ещё до старта. Оставь панику тем, у кого нет яиц. У тебя есть талант, характер и, чёрт возьми, я. Дай себе время. За всё, что ты делаешь — тебе воздастся. Рано или поздно. Гю криво усмехнулся, глаза его немного потеплели. — Ты такой милый, Бон-Бон. — Что за ужасное прозвище? — Сэру Бон-Бону не нравится? — притворно удивился Нам Гю, подбираясь ближе, тёплым дыханием касаясь его губ. Голос стал нарочито драматичным: — Ваше превосходительство, простите мою дерзость… — Ну всё, ты напросился, — прорычал Су Бон и без предупреждения вцепился в его бока. Нам Гю даже не успел вскрикнуть — только выдал глухой смешок и тут же начал дёргаться, инстинктивно отстраняясь, но сидел всё так же на коленях, так что сбежать было невозможно. — Хватит, ты больной! — задыхаясь от смеха, прохрипел он. — Бон-Бон, блять, отпусти!  — Ты сам это начал, малыш, — отрезал Су Бон, с лицом непоколебимого судьи, но глаза его смеялись. Он продолжал щекотать — методично, без пощады. Смех Нам Гю был настоящим, из тех, что вырываются с натугой, потому что тело судорожно пытается вырваться из плена, а мозг понимает, что это всё — игра, которую он не хочет заканчивать. Он откинулся назад, упираясь лбом в его плечо, всё ещё хрипло смеясь, уже без сил. — Всё, сдаюсь… Су Бон остановился, провёл ладонью по его спине — и просто обнял. Без слов. Как будто это был не просто вечер, а маленькая победа: над сомнениями, над усталостью, над их собственным недоверием к тому, что может быть хорошо. Тишина между ними была не той, что неловкая или тревожная — скорее, спокойной, тёплой, как редкий вид уюта, к которому они оба ещё только учились. Лампа продолжала отбрасывать мягкий свет на клавиши, экран давно погас, но никто не торопился его снова зажечь. Казалось, можно было просто остаться так — дышать рядом, ничего не говорить, и всё равно быть услышанным. Но первым нарушил её Су Бон. — Мне нужно уезжать, — его голос был глуховат, почти с извинением, — А тебе готовить материал к завтрашней лекции. Нам Гю резко вынырнул из его объятий и, прищурившись, уставился на него с обиженным выражением, будто тот только что предложил выкинуть черновик романа в окно или, хуже того, навсегда отказаться от кофе по утрам. В глазах стояла немая, но бурная сцена протеста. Он уже собирался развернуть полноценную оборону своей правоты — возможно, даже с оскорблённой риторикой и ссылками на моральные обязательства партнёра в отношениях, — но Су Бон не дал ему и рта раскрыть. Просто наклонился и поцеловал — чётко, точно, без просьбы и без лишнего театра. Вовремя. Эффективно. Поцелуй длился ровно столько, сколько было нужно, чтобы все претензии сдулись, как плохо написанный диалог. — Все выходные я только твой, — сказал он после, легко касаясь губами уголка его рта. — Обещаю.  — До завтра, mon amour, — проговорил Нам Гю, нарочито небрежно, с ударением не на том слоге и плохим французским акцентом. Су Бон приподнял бровь, но ничего не сказал. Только усмехнулся — взгляд снисходительный, как у взрослого, услышавшего, как ребёнок читает стих с ошибками, но всё равно от души. Он молча подошёл к двери, обернулся на секунду — будто хотел что-то добавить. Может, и хотел. Но не сказал. Просто закрыл за собой дверь. А в комнате снова воцарилась тишина. Нам Гю смотрел в неё, будто туда можно было что-то вернуть. Потом встал, потянулся — и, по привычке, глядя в сторону, пробормотал: — Mon amour, блять. Звучит, конечно, красивее, когда не из моего рта. Но от этого всё равно оставалось ощущение, будто сказал что-то важное. Даже если вслух это звучало криво.

☆ ☆ ☆

Новая проблема на горизонте не грозила штормом — она медленно нарастала, как давление в барометре перед ливнем, и имя ей было Мин Юн. Друг, проверенный в беспорядках, человек, с которым можно было молчать часами, и это всё равно считалось разговором. И теперь, когда всё в жизни Нам Гю наконец-то начало хотя бы намечать очертания стабильности, он вдруг исчез. Не совсем, не физически. Но как будто осел в тени, сдвинулся на обочину его нового мира, не спросив разрешения. Или, наоборот, потому что ему никто и не предложил остаться. Раньше можно было списать всё на алкоголь, на «сорвался», на «не помню, что было». Сейчас — ни одной отговорки. Две недели без капли, и каждый вечер — с Су Боном. Что было между ними теперь? Не «встречаются», не «влюблены» — но и не «случайно спят». Они пробовали. И это «мы» звучало тревожно, как хрупкий эксперимент. Именно поэтому рассказать Юну об этом было в сто раз страшнее, чем признаться в чём-то грязном. Потому что это не было грязным. Это было реальным. С того самого вечера они не разговаривали. В университете — кивок, иногда «привет», и тишина. За обедом — не пересекались, ведь Су Бон привозил ему контейнеры с едой и строго смотрел, чтобы он не прикоснулся к «пластмассовым кашам из студенческой столовки». Зато теперь желудок не болел. Но сердце — иногда да. Он достал телефон, дожидаясь, пока последний студент выйдет из аудитории. Пальцы замерли над клавиатурой, а потом быстро напечатали:

«Юн, встретимся через пять минут у главного входа? Угощаю тебя кофе.»

«Сейчас буду.» Просто. Спокойно. Почти как раньше. Купив два средних латте в автомате, Нам Гю вышел к главному входу. На фоне серого фасада университета, людей с папками и расписанием, он сразу увидел знакомую макушку. Чёрные волосы, взъерошенные от ветра, и чуть поджатые губы. Тот самый взгляд — прямой, без лишнего декора. Тот, что знал о нём больше, чем он сам. Он ускорил шаг, рефлекторно — будто подбегал к спасению, а не к другу. Хотел было обнять, сжать плечи, сказать «извини» не словами, а всем телом. Но, увы, в обеих руках был кофе, и их дружба не заслуживала горячего латте на штанах. Потому он просто протянул стакан. — Твой кавалер не убьёт нас прямо тут? — спросил Юн с той самой полуусмешкой, в которой всегда прятался нож и забота. Он взял кофе, разворачиваясь к дверям. Нам Гю фыркнул, догоняя его: — Юн, ну не начинай. Дуешься, что ли? — А ты как думаешь? — Я думал, ты поймёшь. Ты ведь всегда всё понимал первым. — Именно. Потому и взял паузу. Чтобы не сказать тебе в лицо что-то, чего потом пожалею. — Ты ведь не осуждаешь меня, да? Юн замедлил шаг, сделал глоток. Пауза повисла между ними, как туман — не опасный, но плотный. — Гю, я не твой судья. Я не обязан благословлять твои отношения, так же как ты не обязан спрашивать, с кем тебе спать. — Он повернулся к нему, глядя спокойно, но чуть устало. — Но знаешь, что я обязан? Быть честным. Я скучал. Злился. Ждал. А потом понял — я просто хотел, чтобы ты не исчез из моей жизни, как только появился в чужой. Нам Гю опустил взгляд, кивнул. Слова застряли в горле — не потому что он не знал, что сказать, а потому что они были слишком личными. — Прости. Я просто не знал, как всё объяснить. Всё слишком новое. И я сам ещё в нём разбираюсь. — Пойдем сядем, философ, расскажешь, в чём вы там разбираетесь, — хмыкнул Юн, сделав вид, что вся его сложность улетучилась с последним глотком латте. Они вышли во внутренний двор университета — место, давно ставшее фоном сотен неприметных разговоров, признаний, разрывов и утренних сигарет. Клумбы уже цвели, но по-весеннему неуверенно: пестрые тюльпаны выглядывали из земли, как студенты на первой паре — немного помятые, немного растерянные, но всё-таки живые. Воздух был наполнен запахом сырой почвы и надежды, в этих старых стенах она всегда пахла одинаково. Старые липы отбрасывали нерешительные тени, а жужжание вентиляционных решёток из-за угла придавало двору ощущение города в миниатюре — шумного, но укрытого. Они прошли мимо одного из кованых фонарей и сели на деревянную скамейку, выцветшую от солнца и времени. Юн первым — аккуратно выкинув пластиковый стакан в ближайшую урну, как будто хотел подчеркнуть: порядок важен, даже в мелочах. Потом повернулся к другу и посмотрел на него внимательно. — Ну, — начал он, сдвигая брови. — Рассказывай. Ты ведь не просто кофе предложил. Нам Гю чуть напрягся, но не отвернулся. Он ждал этого взгляда — не осуждающего, но пытливого, как будто друг держал перед собой не его, а незаполненную анкету. — У нас… — он сглотнул. — Мы решили попробовать. Не знаю, как это назвать. Без громких слов. Юн кивнул. Медленно. Словно проглатывал услышанное и переводил на язык эмоций. — Видел бы ты себя сейчас. Ты всегда был саркастичным засранцем, а сейчас — смотришь в сторону, говоришь тихо. Я не узнаю, но мне нравится. — Ты ржёшь, да? — Чуть-чуть, — Юн прищурился. — Но по-доброму. Просто ты счастлив, и это странно. Приятно странно. Как видеть, как кот, который всё время шипел, внезапно мурлычет. Они оба улыбнулись. Сквозь лёгкую неловкость пробивалась старая динамика — та самая, где можно было пошутить и не бояться, что шутка испортит важное. Где дружба не требовала аплодисментов, но всегда была под рукой. Пауза зависла, но была лёгкой, как перерыв между песнями. Юн потянулся, уставился в небо, потом снова посмотрел на друга: — Только, Гю… будь осторожен. Я серьёзно. Ты умеешь бросаться в чувства, как в ледяную воду. Без предупреждения, без шапочки. А потом лежишь и говоришь, что всё нормально, хотя синяк на синяке. — А ты — как всегда, поэтичен. — Это философия, детка. Слог должен оставаться даже в заботе. Нам Гю притих, потом посмотрел на него с благодарностью. — Спасибо. Что не отвернулся. Что дождался. — Я рад тебя видеть таким. Живым. Влюблённым или хотя бы рядом с этим понятием. Тебе идёт. — Даже с ним? — Даже с ним. Я же не чудовище. Хотя, если он тебя обидит, я его кастрирую и на коленях извиняться заставлю. Они рассмеялись. И в этом смехе не было напряжения, только светлая, немного грубоватая дружба, как разбитый в детстве локоть — болит, но ты всё равно идёшь кататься дальше. — Гю, там твой француз идёт, кажется, тебя ищет, — лениво сообщил Мин Юн, тыкая пальцем в сторону дверей. Нам Гю повернулся и тут же почувствовал, как внутренняя панель его грудной клетки будто подсветилась тёплым светом — среди серых курток и черных рюкзаков на фоне кирпичной стены выделялась высокая фигура с невообразимо фиолетовыми волосами. Су Бон шёл с тем выражением лица, будто готов был свернуть голову любому, кто задержит его хотя бы на секунду — и направлялся он, разумеется, прямо к ним. Улыбка сама собой разлилась по лицу Нам Гю — не та, что ставится вежливо, как автограф, а настоящая, с легкой кривизной в уголках и блеском в глазах. Су Бон остановился перед скамейкой, смерив Юна подозрительным взглядом снизу вверх, будто прикидывал: ударить — не ударить? — Мин, съебался отсюда. Юн фыркнул, встал с преувеличенной грацией и, театрально поцеловав воздух, провёл рукой в воздухе: — Целую, Гю, скоро увидимся! — с усмешкой бросил он через плечо. — Кого ты, блять, там целуешь? — Су Бон мгновенно подался вперёд, уже практически шагнув за ним, но был вовремя остановлен рукой на груди. — Бон-Бон, спокойнее, он шутит, — мурлыкнул Нам Гю, небрежно обвивая пальцы вокруг запястья мужчины. — Поехали куда-нибудь? На озеро, в парк, на крышу, в ад — главное, чтоб не оставаться в этих стенах. Я хочу немного нас. — В ад — рано. В парк — скучно. На крышу — опасно. Значит, остаётся озеро, — серьёзно ответил Су Бон, заворачивая пальцы парня в свои. — Поехали. Только если ты полезешь обниматься к уткам, я устрою сцену. — Ты ревнуешь даже к уткам? — Я ревную ко всему, что может на тебя смотреть дольше трёх секунд подряд. Особенно если при этом молчит. Это подозрительно. — Значит, тебе повезло — Юн не умеет молчать, — хмыкнул Нам Гю. — А на меня смотрит максимум секунд десять. Дальше ему становится скучно и он лезет в дебаты. — Тогда он пока в безопасности. И, не отпуская рук, они пошли к парковке, перешучиваясь, переглядываясь — два взрослых мужчины, привыкших к одиночеству, но решивших, что теперь попробуют быть вдвоём. Даже если иногда это означает ревновать к шуткам, и, конечно же, к уткам.