Amans - Amens

Сириус Блэк был сумасшедшим Названная мысль пришла в голову Снейпа нежданно, лениво проплывая по застеленной ночным мраком больничной палате Святого Мунго. Она не была ошеломляющей догадкой, которая яркой лампочкой могла загореться над головой учёного или какого ни будь мультяшного детектива, а скорее неоспоримым фактом, как «небо голубое» или что «Гарри Поттер – идиот  которому лишь везло оставаться в живых» Если копаться достаточно глубоко, ни то ни второе в своей природе верным не являются, но Снейп оставит эти размышления на потом. Может, на вечер пятницы, после принесенного скудного ужина или на воскресное утро, когда его под надзором, как и других пациентов, выведут на свежий воздух. Но, каким бы не был этот, с позволения сказать, очевидный факт, он решил оставить его в голове и мариновать достаточно, что бы выжить все соки и смягчить вкус этих размышлений до пресно водянистого. Потому что, как бы он не обожал одиночество, как бы не благодарил в прошлом каждое мгновенье, когда тот мог побыть в уединение в своём кабинете, Северусу было чертовски скучно. Больница Святого Мунго – это лечебница для больных и неуравновешенных магов, в которой любые развлечения, не имеющие за собой психологической нагрузки были вынесены за пределы сего заведения. Но как бы Северус не пытался донести очевиднейшего факта о том, что его рассудок в полнейшей порядке, руководство, за компанию с мелким засранцем Поттером просто пожимало плечами, аккуратно откладывая в сторону злобно изрезанные пером пергаменты, в тихую поджигая его труды тихо брошенным Эванеско. «Конечно-конечно, профессор. Но нам нужно убедиться, что ваше, кхм, психическое здоровье в полнейшей порядке! Нет, я больше не дам вам листов, если вы продолжите портить их проклятиями. Профессор, лягте ровно. Профессор, хватит царапать кровать! ПРОФЕССОР!» – в своём сознании передразнивал мальчишку Снейп, неосознанным движением скребя по покрытому бинтами горлу. Доводы Поттера, оправдывающие заключения в этом дрянном месте он, разумеется, разумными не считал. Но как бы Северус не противился, сейчас, находясь в состоянии более уязвимом чем за, ну, долгое время, мальчик отбивал все его угрозы, проклятия, злобные взгляды, и, иногда, просьбы лёгкой рукой. Такой же упрямый, как его папаша. Такой же свихнувшийся, как его… ах да, о чем это он. Возвращаясь к персоне блохастой собаки, одновременно на периферии держа, насколько глупы мысли о причинах голубизны неба, Снейп никогда не сомневался в своих давних наблюдениях. Начиная со слухов о всеобщем безумстве семейки Блэков и заканчивая его жестокими выходками, давно выходящие за рамки подростковом веселья, он ни разу не использовал эти слова как обычное, ничего не несущее с собой оскорбление. А после по сей день тревожащих его душу событий, после громкого падения и столь же шумному воскрешения тёмного лорда, после всех хитросплетенных интриг, обманов, недоверия и лжи, все стало хуже. Намного, намного хуже. Он заметил это только увидев его. Грязного, бледного и до ужаса костлявого, в своей изрядно потрепавшейся от времени и колючих веток рубахе и бегающим из стороны в сторону взглядом, когда тот внезапно не впился почти чёрной радужкой в самого Снейпа, он выглядел не просто как псих. Как безумец. Как ебанный психопат, места которым уготованы в подвальных помещениях этой злосчастной больницы, с анти-магическими цепями на запястьях и глотке. Потому что увидев эту жажду крови, возбуждение и полную невменяемость, Двойной шпион практически насторожился. Рядом с Блэком витало хорошо знакомое чувство опасности, как бы чисто и хорошо он не принарядился, одолжив одежды у своих давно почивших, но тем не менее смотрящих со всех портретов, родственников. Когда Поттер побежал объятья крестного, совсем не замечая его прищуренного взгляда, в моменты когда тот скалил странно заостренные зубы в оскале или когда Северус краем глаза, наученный долгой практикой в роди шпиона замечал на себе пристальный, почти пожирающий нутро взгляд, мысли о том, насколько сильно тюремные камеры Азкабана с его дружелюбными охранником повредили его и без того шаткий генетикой рассудок, преследовали его все чаще и чаще. Вероятности того, что заботливый крестный мог нанести Гарри, единственному приоритету на тот момент, какой либо ущерб, даже из благих намерений, допускались настораживающе легко. Поэтому в моменты, когда псина слишком сильно проявляла свой восторг, гнев или гиперопеку в сторону мальчишки, Снейп всегда вставал между, прерывая тех очередным колким комментарием о гриффиндорской несдерженности или тупости (он действовал по обстоятельствам), заслуживая взгляд полного раздражения со стороны мальчика, и очередной тёмный взгляд Блэка который, ну, Снейп попросту не хотел разбирать. Все эти игры в качестве двух одинаково раздражающе упертых в своих идеалах стариков и так выматывали Профессора зельеварения до изнеможения, а подобная мелочевка в виде постоянного наблюдения за этим пьяницей, что бы не сделал ни одного опасного движения в сторону мальчишки были готовы довести Снейпа до ручки. Его вздох облегчения, когда директор в своей соболезнывающе жалкой манере поведал очень грустную историю о кончине дворняги, слышал каждый маг, населяющий волшебный мир. И какой бы легкий дискомфорт не приносили осуждающие заплаканные глаза Макгонагалл, Снейп чувствовал, как будто сам Мерлин решил избавить его хоть от одного груза на душе. Он был окрылен. Искренне окрылен, как маггл, увидевший рождественское чудо, и если закрывать глаза на то, что такое облегчение нахлынуло на него после огласки чьей то смерти, его радость была воистину детской в своей лёгкости. Он бы хотел, нет, мечтал бы что бы так и продолжалось, что бы это злобное счастье жило где то в глубине, скрывая его от глаз соболезновавших утрате магов и не давая ему погаснуть во время обстрела запретными проклятьями во время боя. Потому что может ему было не настолько важно, что бы кабель помер, он наслаждался чем то настолько давно, что Снейпу просто не хотелось забывать, какого это. Он бы и рад был бы сам отправиться… ну, куда то вниз, но какая жалость, ничего не бывает так как он  хочет, не так ли? Повязка на его шее давно растрепана и испачкана в крови потревоженной раны, пружины больничной койки, которая чинилась простейшим Репаро, наверное, со времен основателей Хогвартса, впивались ему в спину, любые хрипы доставляли ему неописуемую матом боль, а сам он был Мерлин знает на сколько заточен в больнице душевно больных и калеченных, живой. Чем ещё его решит добить судьба? Ночная тишина больничной палаты была прервана щёлканьем дверной ручки и шорохом раскрывающейся дряхлой двери, из под которой тихим, хриплым срывающимся шёпотом заскрежетало – «Хей, нюня» Ах да, возвращённой с того мира ебанной блохастой псины.