Безделушки

      Никогда не верьте, что все плюшки ни с того ни с сего сами свалятся на голову — необходимо их к этому подтолкнуть. Жизнь обычно не балует и не дарует, скорее проверяет на прочность и смекалку, поэтому Бутхилл привык добиваться всего сам. Чужая кровь, чужие слёзы — всё это включено в стандартный план важных вещей, выстраивающих путь к цели. Без них нет ни целей, ни сил. Но, прошу заметить, Бутхилл не всегда мародёр и хищник: периодически он бывает бодр духом и мягок нравом, особенно если кто-то желает ему доброго утра и замечательного дня, наполненного лишь благами, обещая заскочить хотя бы на несколько минут. Ведь знает ли Бутхилл, как страдает душа в ожидании встреч? Знает ли он, что время тянется уподобившись медленно тающему снегу под едва вышедшим солнцем? Знает, каково это, когда сердце страгивается лишь от одного имени в мыслях? Знает? «Красноречивая сука»: произносится в голове у стрелка и больше в ней ничего нет, кроме ожидания и вопроса: как в игре, где он обычно выигрывал, сейчас позорно терпел поражение?       У Бутхилла имеется личная тактика, которую он никогда никому не раскроет. Хотя, признаваясь честно, великой и оригинальной идеей это назвать тяжело: совершай маленькие и большие поступки ради тех, кто тебе дорог. Покупай сладости и цветы, стягивай звезды с неба и одаряй. Когда у него ещё не имелось образа о том, что из себя представляет космический корабль, и он знал это словосочетание лишь из слухов, поскольку самой технологичной новинкой в его детстве являлась пивоварня, он любил говорить, что по зову красавчика или красавицы сорвется с борта корабля, преодолеет атмосферу, минует сожжение и обязательно выживет. Потому что любовь сильнее смерти. Сейчас, разумеется, у него иное представление о кораблях, ведь Бутхилл уже даже не считает, сколько из них угнал, а сколько — разрушил. Но если бы его, к примеру, попросил один красноволосый красавчик с блестящими зелёными глазами, спрыгнуть прямо в открытый космос, то Бутхилл бы даже вопросов не задавал. Ни одного. Пошёл бы и прыгнул. Потому что любовь сильнее отчаяния и здравого смысла.       Аргенти делал ковбойскую жизнь лучше постепенно. Например, оставлял идиотские, как говорил Бутхилл, записки на зеркале или дверце холодильника, и когда стрелок впервые увидел ровные изящные линии букв, где ни одна черта не прерывается и не дрожит ни один изгиб, то он всеми доступными силами боролся с собой, чтобы смять аккуратные комплименты в яркий бумажный комок и кинуть в урну. Очень хотелось сохранить любовный след и вернуться к нему позже, окунаясь вновь в заботливое утро. Это было старомодно. Непременно. Это было глупо. Так точно. Но как много удовольствия приносило видеть аккуратные восхищения с самого утра и как только ступни оказывались в мягкости тапочек, то Бутхилл раздумывал, где именно Аргенти похвалит его на этот раз. Капля азарта дразнила его разум и, находясь на перепутье между кухней и ванной, Бутхилл надеялся, что выделяющийся стикер бросится ему в глаза сразу, но оказывался прав он не всегда, и мгновенно время приобретало особенную тягучесть; как много пронеслось мыслей в его голове в расстоянии между комнатами, как много пронеслось бы сердечных ударов, будь его сердце не метафорическим? Остаётся только гадать. Но его чувства правдивы как никогда, ведь очередная записка плавила его душу и совсем скоро Бутхилл начал писать на стикерах ответы. Подходил он к этому делу ответственно: сосредоточенно выхаживал по комнатам разнообразные фигуры и прямые линии, обращая подвижность чувств в статику слов. Сейчас у Бутхилла не было больших проблем с выражением эмоций, просто голосом донести проще, чем словами на бумаге, но он знал, что Аргенти оценит рвение пообщаться на одном языке. Произошло даже больше: рыцарь сохранил с тех пор чуть ли не каждую записку, где они обменивались любовностями и теплотой, к которым не раз возвращались либо вместе, либо поодиночке.       В конце концов Бутхилл привык быть окутанным любовью. Аргенти предложил накинуть на ковбойские плечи тёплую одежду перед тем, как им нужно было выйти на земли холодной планеты. На ней не было толком ничего, кроме белоснежного полотна на множество километров во все стороны. Для неё не было даже нормальной карты: Аргенти частицами собирал информацию, копя её на бумаге в виде чертежа местности. С его внимательностью было неудивительно, если бы он перенёс снежинки и камешки все до одного на лист, но это бессмысленно, когда всё похоронено под снежной охапкой. Так же бессмысленно сравнивать снежинки друг с другом, как сравнивать Бутхилла с настоящим человеком; когда они приземлились, то стрелок брыкался и ворчал — зачем ему тёплые вещи? Одевать его ещё бесполезнее, чем раздевать. Да и ко всему прочему — он не неженка. Бодались они долго, потому что оба любили спорить и упертость являлась одной из ведущих черт их характеров. Помимо того, что они были прекрасными возлюбленными, дополняющими друг друга, они также являлись друг для друга лучшими оппонентами. Множество вечеров они провели в дискуссиях на самые разные темы. Иногда спорили по ерунде, которая им, конечно же, казалась очень важной. Спорить не значит ссориться, поэтому они никогда не опускались до оскорблений и обид, лишь кто-то из них тяжко вздыхал, принимая чужую сторону. Вот и Аргенти втянул носом воздух, шумно выдохнул, соглашаясь отпустить вредину в обычной одежде. Покинув корабль, Бутхилл крепко и непреклонно держал свою позицию, пока внутренняя система отправляла ему назойливые сигналы о температуре, небезопасной для его тела. Синеватая жидкость, заменяющая кровь и журчащая по подобию сосудов, замедлялась, но ковбой, не желавший принимать поражение, всё так же стоял в снегу по щиколотку и материл красную линию горизонта, поглощающую светило. Наступающий вечер, редкостная тварь и гнида, крал драгоценное тепло. Ругать природу долго не пришлось: Аргенти сначала накинул на металлические плечи нечто тяжёлое, а потом, извинившись за самоуправство, вдел руки стрелка в рукава. Бутхилл ощутил увесистость изделия — он не знал из какого конкретно материала была куртка, но стало заметно теплее и комфортнее. А когда рыцарь раскрыл руки для объятий и Бутхилл, несколько секунд помедлив, строя недовольное лицо и чувствуя проигрыш, подошёл к возлюбленному вплотную, позволив себя обнять. Горькость поражения начала рассасываться, когда Аргенти оставил над переносьем поцелуй, как раз там, где в негодовании сходились тёмные брови. Наблюдая за израненным небосводом, где закат алым светом кропил махровые облачные низины, они недолго стояли в тишине; до тех пор, пока Аргенти не поинтересовался не хочет ли его спутник сменить свои штаны на более тёплые, чтобы они наконец могли отправиться в путь.       Потому что Аргенти глубоко озабочен каждым аспектом существования Бутхилла, заботливыми руками обращая его в жизнь. Им не игнорировалась ни одна мелочь, что имелась в кибернетическом организме стрелка, он знал каждый шовчик, следил как болт плавно въезжал в доступное пространство и как резьба точно двигалась по своему пути. Каждый проводок и каждая трубка подчинена знаниям рыцаря, вес пластин и их диаметр он бы назвал без погрешностей даже в глубокой ночи, во время самого крепкого сна. Аргенти назвал бы все сплавы, использовавшиеся в его теле, даже если бы находился в перемешанном и вспененном сознании от ужаса. Знал, какой марки силикон обтягивал особенно нежные части органов, знал какие продукты примет организм, а какие — отвергнет. Знал, чем в случае чего можно заменить кровь, даже если кровью жидкость, тёкшую по телу Бутхилла, назвать тяжело. Рыцарь принимал большую особенность своего возлюбленного, но не мог перестать его очеловечивать, потому что знал — для пылкой души искусственные одноцветные органы не помеха. Поэтому и проводил из раза в раз в жесте, наполненном любовью и нежностью, по глубоким порезам на металле, на что Бутхилл обычно напускал на себя лишней важности и гордо произносил: «Я тогда даже ничего не чувствовал». Будто было чем хвалиться. Потеря чувствительности, наслаивающаяся на душу стрелка, привела его в итоге к алекситимии. С того момента, как они подружились, Аргенти неустанно лил любовью на охотничье сердце в надежде, что сумеет смыть со столь искусного изделия пыль и оно прозреет, теряя свою привычную эмоциональную слепоту. Никто не говорил, что будет легко. И не было легко, и каждый шрам на металле рыцарь ощущал как собственный, и боролся с собой, предлагая Бутхиллу обречение физической чувствительностью. Чтобы в один из их излюбленных вечеров ковбой мог ощутить всё то, что Аргенти привносил в его жизнь. И когда наконец в его теле находилось больше датчиков, способных считывать температуру, силу нажатия, шероховатости и множество других аспектов, передавая сигналы в мозг и создавая необходимые связи, чувства нахлынули на Бутхилла лавиной, сметая все привычные порядки. Теперь Бутхилл без Аргенти точно не сможет. И ласковее с ним уже никто не будет. И понял, что влюбился лишь сильнее.       Со всей своей заботливостью и внимательностью Аргенти бы понравился Нику и Грей. Бутхилл произнёс это совершенно невпопад, когда изучал рыцаря внимательным взглядом: тот отвлёкся, отнимая влажную тряпку от глянцевого листа, и попросил повторить. Стрелок пересказал всё слово в слово, пока мысли в голове быстро сменялись одна другой: привязался, пойдёт куда угодно, убьёт каждого, под любой удар подставится, защитит. Приятно находиться в блаженном неведении; Аргенти одарил возлюбленного мягкой улыбкой, после чего провёл тряпкой по новому листу, оставляя на нём блестящий след. «Я с радостью познакомлюсь с каждым из твоей семьи»: ответил рыцарь, на что Бутхилл усмехнулся, но полностью безрадостно. Даже усмешка быстро пропала, а лицо сделалось глубоко опечаленным. «Нет, не познакомишься»: стрелок медленно присел рядом с Аргенти прямо на пол, облокачиваясь на ножку деревянного стула, на котором сидел рыцарь. Свободная рука Аргенти рефлекторно потянулась к макушке Бутхилла, принимаясь поглаживать голову, периодически погружаясь пальцами меж белых локонов. «Почему?»: чуть настороженно спросил рыцарь. Бутхилл медлил, ощущая, как правда, неоднократно передробившая его кости, превращая их в муку, оседала в горле сухостью. Она лишала его голоса. Она всасывала в себя всё живое, что могло объявиться в жизни Бутхилла, не размениваясь ни на что. Признаваться обезличенным незнакомцам, к которым обращаются на «ты» вместо имени гораздо проще, чем человеку, с которым делишь постель; Бутхилл мысленно спрашивал себя: сможет ли он разделить с Аргенти свою тяжесть? «Потому что они уже давно мертвы»: сипло ответил Бутхилл, концентрируясь на одной из многочисленных ярких фиолетовых ламп, дающих растениям дополнительный стимул. На миг рука Аргенти остановилась, но после вновь продолжила ласкать возлюбленного. «Пожалуйста, расскажи мне»: голос рыцаря поделил мир Бутхилла на «до» и «после» вновь, погружая в червоточину настолько тёмную, что глаза никогда не привыкнут ко мраку. Стрелок положил голову, весом несколько тонн переживаний, Аргенти на колени, не зная, с чего бы начать. По чёрному коридору памяти Бутхилл передвигался ссутулившись и ощупью, потому что иначе не выходило — неподъёмный вес горечи тянул его к земле. А ещё он чувствовал себя живым. Словно ему вернули все кости, мышцы, органы и клетки, все до единой. Маленькие тельца наращивали темп, формируясь в единую систему и гоняя горячую кровь по сосудам, согревая тело. Даже микробы вернулись на ладони, а пыль цеплялась за неровности подушечек пальцев, когда он касался своих воспоминаний. Бутхиллу казалось, что тёмные волоски на руках подрагивали от восторга: грёза, нащупанная в коридоре, обрела свою форму — сухую, хрустящую и тонкую. Воображение дорисовывало всё само и вот Бутхилл уже держал в руке бледные жёлтые соломенные прутья, втягивая носом горячий воздух, наполненный запахом лошадей, металла и пожухлой травы. Счастье пахло изнуряющим зноем и Бутхилл ни на что другое его бы не променял. Очень любил приземлиться на кучу соломы под вечер после насыщенного трудового дня, протирая лоснящийся потом лоб, вглядываясь в мерцающие звёзды, разбросанные по чёрному полотну. Голую загорелую спину кололи стебли и тишину рушило только то, как пустые трубки шуршали от движений при дыхании. Тогда впервые Бутхилл услышал тихое ворошение мысли на границе сознания: он рос со своими братьями и сёстрами, но никто из ни не был похож на родителей и друг с другом они тоже схожестей не имели. Ему стало внезапно стыдно и виновато от мысли, что уколола мягкую живую мышцу слева, зажатую лёгкими и грудной клеткой. Самое главное ведь заключалось в том, что Ник и Грей любили их как родных и ближе у них никого не нашлось бы. Но чтобы полностью понять любовь не через кровные узы, стрелку необходимо было почувствовать как его указательный палец сжимает крошечная рука. Тогда в жизни Бутхилла, наполненной до самых краёв адреналином, свистом пуль и дорожной пылью, наконец наступил покой. В ней появилась Клементина — его яркое солнце, не меркнущее даже ночами. Она помещалась в его руках так же, как когда-то он помещался в руках матери, и это оказалось непередаваемым чувством, меняющим траекторию жизни. Усаженные воспоминаниями полки шкафов вдоль коридора редели, становятся меньше и пустыннее, а Бутхилл вел дальше своё яркое солнце по метафорическому коридору, доставая её черты, закопанные на задворках памяти. Вспоминать Клементину было больно: он столько раз воссоздавал её в памяти, что она, переписанная множество раз его заболевшим сознанием и временем, становилась всё меньше похожа на себя. Она становилась так светла и счастлива, как могло бы быть вести себя летнее утро с сочной травой, на которую ночь рассыпала прозрачные бусины росы. В отголосках прожитого она всегда будет радостна и безмятежна, и Бутхилл улыбался только от этого, сжимая детскую руку в кромешной тьме. Увы, не вечна даже любовь. Останавливаясь прямо около конечной точки, ослепляющей и белой, стрелок отпустил руку девочки и та упала на пол, перемазанная золой, песком и кровью. Спину жгли искры, попавшие на шарф, быстро прожигая в красном полотне дыры. В нос ударил едкий запах дыма, а сознание мгновенно перенесло Бутхилла в день, когда закончился целый мир. Ничего живого не осталось, дрожали даже его любимые звёзды на, казалось, непоколебимом небосводе. И лишь горячая капля, упавшая на щёку ковбоя, вернула его в чувства; Аргенти, согнувшись над Бутхиллом, плакал.       С тех пор Аргенти лишь больше восхищался им: неустанно повторял самыми разными словами одну и ту же истину — как в стрелке много мужества, смелости и как он невероятен в своей духовной силе. Говорил он это перед каждой миссией Бутхилла как мантру, на что ковбой сначала нелепо моргал, не зная куда бы от неловкости деть собственные руки. Карманов-то на штанах нет. Приходилось сжимать рыцарские руки и, концентрируясь, нажимать кончиками пальцев на костяшки, чувствуя, как сухожилия ходят из стороны в сторону. Не то что бы Бутхилл страдал и мучился от отсутствия похвалы, вовсе нет, мир на самом деле добросердечными людьми не так сильно обездолен, просто получать комплименты от того, по кому сердце неровно стучит и душа воспаряет, приятнее в сотню раз. Но однажды Аргенти возвратился с письмом в чистом белом конверте и передал его возлюбленному. Вопрос Бутхилла, касающийся содержимого, остался без чёткого ответа, лишь расплывчатое рыцарское: «Прости, но эти искренние слова тебе необходимо узнать без моего вмешательства». Прежде чем надорвать край Аргенти протянул Бутхиллу открытую ладонь с тонким аккуратным лезвием, рукоять которого украшал гордый сокол в широкой оправе с орнаментом, состоявший из замысловатых металлический переплетений, узоров и вставок с драгоценными камнями. Светлые волны вторили неоднородным красным, создавая слоистость, поблёскивающую и мерцающую на свету. «Придумают же»: улыбнулся стрелок, поддевая клапан письма тупым лезвием и ведя по линии клеевого следа. Конверт поддался без особого труда и Бутхилл, отогнув верхнюю часть, вынул свёрнутый вдвое лист. Аргенти, зная о секретности содержимого письма, сначала отвернулся, а после и вовсе отошёл подальше, изображая деятельность, не терпящую отлагательств. Письмо начиналось неровно, словно кто-то очень старательно вырисовывал буквы, только учась писать на новом языке; мысли о том, что Аргенти придумал новый способ признаться в любви, отпал сам собой. Чем дальше поглощалось охотничьим взглядом содержимое письма, тем мрачнее становился вид Бутхилла, а когда до конца оставалось лишь несколько предложений, то он не выдержал, повысив голос: «Кто это написал?». Аргенти обернулся, обеспокоенно глядя на возлюбленного: «Что тебя опечалило?». Бутхилл всплеснул руками, подходя к Аргенти ближе: «Я спросил кто отправитель, отвечай нормально!». Внезапно рыцарь почувствовал себя виновато, не зная, как вернуть мирный лад стрелка и возможно ли его вернуть, если Аргенти сожмётся до микроскопических размеров. Беспомощность множилась на растерянность: рыцарь опустил взгляд в пол, подбирая необходимые слова, что в теории могли бы если не обуздать чужой пыл, то хотя бы ненадолго усмирить. К счастью, одного грустного вида Аргенти хватило. Бутхилл раздосадовано ударил тыльной стороной ладони по листку: «Почему они меня хвалят, они чокнутые?». Как оказалось, Аргенти приложил к этому руку и впоследствии Бутхиллу пришлось открыть ещё множество писем с подобным содержанием, читая разными словами и метафорами о своей натуре. Самые разные существа доносили до ковбоя пожелания удачи, счастья и чтобы беды обходили его стороной. Через рыцаря Бутхилл постепенно терял свой злобный облик, обретая новые черты, обрастая добром, как обрастали лозами старые здания. Нежность пустила в него свои корни и он не мог сопротивляться их влиянию; ни одно строение не сдержит крах, когда его пронизывают тончайшими нитями насквозь. Теперь на ковбоя накладывались другие истины и он коллекционировал различные безделушки и творения, созданные собственноручно, которые Аргенти передавал ему, возвращаясь с миссий. Аргенти повторял на неизвестных языках слова о счастье и любви, признаваясь в чувствах вновь и вновь.       А ещё показал ленту, сотканную из необычных нитей: серая блестящая материя носила в себе легенду, которую Аргенти передал Бутхиллу в ночь, только вернувшись в их дом. Рыцарь непрерывно искал следы своей достопочтенной богини и нередко блуждания в поисках приводили его в места столь отдалённые, что люди искренне верили самые безумные легенды. Но всякие легенды на чём-то основаны. Миф о серых лентах уходил своими корнями в далёкое прошлое, где безымянная мать потеряла своих сыновей и молила небо об их возвращении домой. Она проливала горькие слёзы на коконы, из которых вытягивала нити, а после шила одежды. Молила она без устали каждую ночь, отчаяние капало на нитяные мешочки, а она всё в исступлении от безысходности повторяла: «пусть мои дети вернутся домой, пусть они всегда будут в силах отыскать дорогу обратно». Небеса услышали её, но они не в силах обратить смерть вспять: души сыновей вернулись в виде бабочек с сероватыми крыльями, с тончайшими серебристыми прожилками и одной единственной красной кляксой на левом нижнем крыле. Внезапно вылетев из капсул, бабочки юрко воспаряли над поселением и садились на соломенные крыши, но всегда, без исключений всегда, возвращались в материнский дом. Срок их, к сожалению, был короток и как только подступала смерть, то бабочки вили вокруг себя новую оболочку. Мать была безутешна: только ощутив надежду, у неё вновь отняли всё. Она проплакала над коконами всю ночь, пока на заре не провалилась в сон от бессилия и проснулась лишь потому, что коконы зашуршали и задрожали. Оболочка разорвалась и из неё вновь выпорхнули бабочки, рождённые заново. Их прозвали Возвращенцами: душа, привязанная к дому, всегда сумеет отыскать путь обратно. И повязывая серую ленту на кобуру возлюбленного, Аргенти верил, что Бутхилл тоже всегда будет возвращаться к нему.       И среди всех возведённых декораций, плывущих в хрустальном шаре между сном и явью, в этом чудном мире Аргенти был чудом. Похож на Пенаконию как пастель могла бы быть схожа с постелью. Как распутица походит на распутницу. Иначе говоря — ни на каплю не вписывался в местный антураж. В сладкой грёзе Аргенти отказался от доспехов и их отсутствие мгновенно лишило его доли внушительности; под кирасой таилась искушающая Бутхилла красота и стрелок себе не отказывал, как всегда. Он вообще редко себе в чём-то отказывал. И Аргенти ему не отказывал. Поэтому стрелок беззастенчиво наблюдал за возлюбленным через рефлекторное стекло, любуясь тем, как рыцарь с лёгкой тревогой озирался по сторонам в поиске знакомой особы. Как выуживал из кармана тёмных брюк, покорно льнувших к чарующим изгибам, телефон и проверял сначала время, следом быстро постукивая по экрану, набирая сообщение. Покидая место своего укрытия, Бутхилл почувствовал вибрацию в кармане. В этот вечер стрелок тоже выбрался из своего привычного амплуа: наконец-то подобрал приличный наряд, пусть даже через костюм Бутхилл всё ещё выглядел так, словно в курсе всех слабых мест неудобно проходящих мимо него бедолаг. Бутхилл всё ещё коварен, нагл и привлекателен. На Аргенти он набросился нечестно со спины, но с непередаваемым удовольствием: множество раз целует рыцаря в щёку и сжимает одной рукой его талию, вторую держа у себя за спиной, стараясь сжимать руку так крепко и неподвижно, чтобы ни один шорох не был слышен.       — Ты меня напугал, — вместо приветствия говорит Аргенти, подставляясь под поцелуи.       — А ты не пугайся, — довольно протянул Бутхилл прямо около чужого уха, после оставляя последний поцелуй на скуле, — Влюбился, что ли? Чего краснеешь как девчонка?       — Не могу иначе, ты же находишься рядом, — признался рыцарь, ласково смотря на возлюбленного, — Я влюбляюсь в тебя каждый раз, словно в первый. И неизвестно сколько ещё раз влюблюсь.       — В меня? Не шутишь, точно в меня? — Бутхилл состроил максимально удивлённую гримасу, словно впервые слышал от рыцаря признания в любви, а следом самодовольно улыбнулся, когда Аргенти качнул головой, — Ну, раз в меня, то это серьёзно и надолго. Я бы даже сказал, что на всю жизнь.       — В такого, как ты, тяжело не влюбиться, — Аргенти прижался лбом к виску стрелка, пока тот на миг отпустил талию рыцаря.       — И в такого, как ты, — Бутхилл передаёт стебель розы из одной руки в другую, чтобы после рукой с цветком невзначай обнять ни о чём не догадывающегося рыцаря. Когда Аргенти заметил бутон по левую сторону от себя, то по раскасневшимся рыцарским щекам и блестящим глазам Бутхилл понимает, что небольшой приветственный подарок Аргенти пришёлся по вкусу. Поэтому пришла очередь строить из себя полнейшего идиота:       — Что это? Роза? С ума сойти! — ковбой удивлённо вскинул брови, пытаясь сдержать улыбку, но получается плохо, от чего он на миг сжал губы в тонкую линию, после продолжая, — Откуда же она? Я не знаю! Клянусь! Ещё Бутхилл клянётся, что дыхание перестаёт быть естественным процессом, когда Аргенти сминал его губы в поцелуе. Если бы любовь к Аргенти была жидкостью, то стрелок бы захлёбывался в этом сладком эликсире, благодаря мир за столь приятную смерть. Но сладость не могла длиться долго. Им всё ещё нужно пройти внутрь здания. А в запасе у них было всё время вселенной, чтобы целоваться так, как им хочется.       Отыскать заведение, где Бутхилл не является нежелательным клиентом и где его перечёркнутая физиономия не висит на двери, задачка со звёздочкой и Аргенти справился с ней прекрасно: их осыпали любезностями с головы до ног и Бутхилл сконфуженно прищурился, интересуясь у возлюбленного не случилось ли внезапно так, что Рыцарь Красоты ушёл в отставку и решил открыть ресторан, приобщаясь к тихой жизни на закате своих лет. Аргенти поинтересовался, как Бутхилл догадался и всё будто бы встало на свои места. Ровно до того момента, пока Аргенти не добавил, что пошутил. Тогда стрелок сердито хлопнул ладонями по своим бёдрам; надо же, красавчик водил его за нос! Откуда только понабрался? У них была отдельная комната на втором этаже, скрытая от лишних глаз и меняющая интерьер по желанию тех, кто переступает её порог. Как только Аргенти отыскал такую диковинку, по каким рекламам ориентировался, по каким маршрутам плутал и каких проходящих мимо жертв пытал допросами, Бутхилл не знал, но ему точно нравится, что он видит, когда открывает дверь комнаты. В ней ничего удивительного, но чувствуется, что интерьер подстроился под мысли обоих: на деревянном столе стояла высокая узкая ваза, самая обычная, наполненная водой практически до краёв, рядом с ней флористические ножницы с красными рукоятками, потрескивающие зажжённые свечи добавляли уюта тёмному помещению, заполненная салфетница. Противоположно друг другу стояли стулья из такого же дерева, что и стол. Вдоль одной из стен растянулся чёрный диван с вышивкой на обивочной ткани. Таких изяществ Бутхиллу понять не суждено, но рыцарь сразу же примечает данную мебель и, даже не произнося ни слова, по нему было видно, что ему нравится. Такая уж у Аргенти была особенность: по его прекрасному лицу всегда читалась любая эмоция. Бутхилла же привлёк вид за панорамным окном: насыщенный зелёный луг, позолоченный закатными лучами, наполненный короткими цветами самых разных оттенков и в который вплетались тонкие струйки воды, тёкшие как им заблагорассудится. Стрелок издали глядел на пейзаж, больше похожий на картину, нарисованную путём переноса его воспоминаний на метафорический холст. Незаметно для себя, Бутхилл подошёл ближе к окну, будто преодолев расстояние он сможет вернуться в бывалые дни, но нет; такой близкий рай с каждым шагом всё больше отдалялся от него. За спиной послышался металлический лязг, прерываемым хрустом стебля розы, когда лезвия отрезали воздушную пробку под острым углом. Бутхилл отвернулся от окна, а за стеклом весь луг мгновенно обратился красным: на нём распустили свои тяжёлые бутоны бархатные розы.       — Надеюсь, она сможет пить, — рыцарь опустил цветок в воду, вокруг стебля прокрутилось несколько шустрых пузырьков.       — Не переживай, сладкий, — довольно улыбнулся Бутхилл, подходя к одному из стульев и отодвигая его для возлюбленного, — Мы сможем пить вместе, на двоих.       — Я надеялся на это, — улыбнулся Аргенти, присаживаясь на стул и открывая меню.       — Словно я не пью в каждом заведении, в котором мы бываем, — обогнув стол, Бутхилл устроился на своём месте.       — Именно поэтому я всегда выбираю красивые места! — воодушевлённо произнёс рыцарь, поглядывая на своего возлюбленного с особым огоньком в глазах, — Например, в данном заведении просто очаровательные бокалы!       — Да что ты говоришь, — с ноткой иронии сказал Бутхилл, подпирая подбородок кулаком, — Дай угадаю, мы ещё никогда таких не видели?       — Разумеется, не видели! — выдохнул рыцарь, — Суровая душа достойна каждой красивой посуды! Что может быть лучше, чем испить жгучего, кусающего нежность губ, напитка из особого стекла, на стенках которого свет играет переливами и радужным сиянием?       — Только то, как ты всё это мне рассказываешь, — с мечтательностью, доступной лишь возлюбленному, ответил Бутхилл, — Ну, значит, пусть несут эти хвалёные рюмки или что там у них.       Они опустили взгляды в меню: Аргенти остановился читать составы горячих блюд, а Бутхилл сразу перелистнул всё меню, надеясь нацелиться сразу на что-то крепкое. Какое же удивление его ждало, когда на самой последней странице списком значились все позиции, находившиеся в заведении. Самыми дешёвыми оказались стаканы, тарелки и кофейные пары. Потом шло нечто более существенное — стулья, картины, диван, стол, стены и окно. Затем были предметы, которые не находились в их комнате, но тоже представляли ценность — музыкальная гарнитура и драка с официантом. Закончив с чередой разрушаемых предметов, Бутхилл мельком глянул на Аргенти: тот нервно ёрзал на своём месте.       — Если что-то хочешь, то не тяни, — сказал ковбой и прямо в этот момент к ним постучался официант, проходя внутрь. Как всегда невовремя. Бутхилл раздражённо выдохнул, зная, что сбитый настрой заставит Аргенти ещё дольше готовиться воспроизвести вслух правду, которую он вынашивает. Для рыцаря это, несомненно, оказывалось мучительно; всегда тяжело говорить о вещах не подготовленным. Стрелок избавил их от неудобств: сказал, что они ещё не выбрали и попросил, чтобы ему плеснули чего-то покрепче и принесли это побыстрее. Проводив официанта взглядом, Бутхилл вновь глянул на возлюбленного. Тот сложил руки в замок и выпрямился.       — Нам необходимо поговорить, — серьёзно начал Аргенти.       — О, давай, — спокойно произнёс ковбой, закидывая ногу на ногу так, что щиколотка лежала на колене, — А о чём?       — Мне необходимо… — Аргенти вздохнул так тяжко, словно каждое произнесённое слово причиняло ему боль, — Мне необходимо, чтобы ты не планировал ничего в ближайшие три недели или чуть дольше. Я понимаю, что у тебя есть множество миссий и не умаляю важности твоей цели. Это всё, несомненно, важно для тебя, а потому важно для меня. Но, прошу тебя, мог бы ты уделить время моей идее?       — Что за идея? — поинтересовался Бутхилл, заранее дав своё согласие, но не произнеся его вслух.       — Я не могу сказать, прошу меня простить, — грустно глянул на возлюбленного Аргенти.       — Насколько это опасно?       — Полностью безопасно.       — Почему тогда у тебя такой вид, будто тебя пытают? — Бутхилл сдержал смешок, когда Аргенти удивлённо распахнул свои очаровательные большие глаза.       — Я правда так выгляжу? — рыцарь неуверенно коснулся указательным пальцем своей груди.       — Да, сладкий, — кивнул стрелок, усмехнувшись, — У тебя красивое подвижное лицо. Поэтому когда ты грустишь, то с тебя хоть картины пиши. «Крайний день Пом-Пом» или как там, что-то из этой степи.       — О, Эоны, извини меня! — Аргенти схватил руку Бутхилла и принялся её поглаживать, — Я вовсе не хотел тебя запутать! Всё дело в том, что я очень хочу показать тебе одно место, но боюсь твоего отказа.       — Я тебе когда-то отказывал? — задал ковбой риторический вопрос, глядя на Аргенти.       — Да, любовь моя.       — По весомой причине, а не потому, что ты лезешь в полный мурец, откуда ты можешь не вернуться.       — Нет, любовь моя, — Аргенти помотал головой.       — Вот и всё. Так что переставай ерундой забивать голову, — Бутхилл переплёл их пальцы, сжимая руку Аргенти в своей, — Делать тебе нечего. Раздался снова стук и дверь открылась. Официант прошёл к столу и поставил перед Бутхиллом стакан с расплавленным янтарём, обволакивающим прозрачную сферу льда. Бокал и правда оказался великолепен: ровные геометрические фигуры на стенках создавали неровный эффект содержимого внутри и действительно преломляли свет, оставляя на столешнице овальные блики. Аргенти был в восторге от бокала, а Бутхилл был в восторге от Аргенти. Только пришлось сказать бедолаге, что они всё ещё не определились, и дождавшись, когда закроется дверь, Бутхилл свободной рукой открыл страницу с блюдами. Отпускать руку Аргенти ему не хотелось, так что он предпочёл вариант, где рыцарь сам разомкнёт их связь. К счастью, это произошло через считанные секунды.       — Даже жаль, что я могу попробовать не всё, — невесело усмехнулся Бутхилл, — Когда я смогу?       — Я работаю над этим, — Аргенти отнял взгляд от глянцевого листа, — Я не могу позволить халатности по отношению к твоему организму, поэтому поиск нужных материалов длится дольше, чем могло бы быть.       — Ты — полный восторг, Роза, — задорно отозвался стрелок, — Ты — огонь! Нет! Ты — пожар! Обожаю тебя, люблю тебя!       — И я тебя люблю, — тихо ответил Аргенти, но искристый восторг вперемешку с любовью спрятать невозможно.       — Кстати, а почему ты не можешь сказать мне про идею? Это настолько секретный секрет? — Бутхилл наконец сделал глоток алкоголя, сразу же меняясь в лице и тем самым показывая, что напиток достойный.       — Это сюрприз, — рыцарь снова сложил в замок руки, боясь, что радость зацепится звеньями за другие аспекты и он расскажет Бутхиллу всё сразу, не выждав нескольких недель, — Я очень тщательно подошёл к его выбору и, не буду таить, некоторые люди роняют слёзы крупным градом, не сумев совладать с радостью. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже смог ощутить столь яркое счастье.       — «Смог ощутить счастье и расплакался». Хочешь, я прямо сейчас разревусь, а ты мне всё расскажешь? — стрелок сделал больший глоток, смотря на Аргенти в упор.       — Нет, ни в коем случае, — спокойно ответил рыцарь. Даже в мыслях ему было тяжело представить, чтобы Бутхилл плакал, а если и такому суждено произойти, то только от радости.       — Значит так, — на повышенных тонах начал Бутхилл, с громким стуком ставя бокал на столешницу, — Или ты мне сейчас всё говоришь, или я… Посуда не выдержала охотничьей строгости и рассыпалась прямо у Бутхилла в руках. Аргенти прикрыл глаза и, разомкнув руки, неловко потёр переносицу. Бутхилл криво улыбнулся.       — «Или я оплачу разбитое и оставлю официанту на чай»? — продолжил за возлюбленного фразу рыцарь, после вытягивая небольшой бумажный квадратик из салфетницы, — Вот незадача! Такой чудесный бокал!       — Был, — подытожил Бутхилл, стряхивая с пальцев стеклянные крошки.       — Был, — кивнул Аргенти, протягивая салфетку Бутхиллу. Когда Аргенти выуживает ещё одну салфетку с намерением сложить в неё стекло, то Бутхилл слабо шлёпнул его по рукам, недовольно хмурясь; не хватало, чтобы он ещё пострадал из-за своей доброты, идущей от самого сердца. Никаких ранений Аргенти, пока Бутхилл его так сильно любит.