Спасибо, что живой

      Гримерка била в нос смесью дезодоранта, пролитого энергетического напитка «Флеш» и жженой синтетики от не потушенной вовремя сигареты. Неоновая вывеска, с отваливающейся буквой, ядовито плевалась кислотно-зеленым, рисуя на стенах танцующие тени. Стены, покрытые тысячами слоев, хранили истории бесчисленных ночей: от размашистых тэгов баллончиком до приклеенных скотчем флаеров забытых рейвов. Кто-то даже выцарапал гвоздем на штукатурке цитату — криво и с ошибками. Зеркало, окруженное паутиной трещин, как будто взорвалось изнутри, было оккупировано полароидными снимками с перечеркнутыми лицами, полуголыми телами и размазанными улыбками, застывшими в вечном экстазе. В углу валялся наполовину разобранный манекен без головы, одетый в кожаный корсет и рваные чулки.       Руслан съежился на продавленном диване, чья обивка давно потерпела приличного и неприличного отношения. Дырявый худи открывал вид на бледную кожу, покрытую татуировками. На запястьях болтались браслеты из светящихся палочек, потерявших свой былой блеск. В руках он вертел помятый стакан, с которого стекали капли недопитого алкоголя, и с маниакальным упорством прокручивал ленту телефона, будто пытаясь найти там ответы на все свои вопросы.       Риса, напротив, чувствовал себя здесь как дома. Его лицо, с резкими скулами и пронзительным взглядом, выражало скептицизм и усталость. Он яростно барабанил по кнопкам своего телефона, то и дело отхлебывая обжигающий кофе. Вокруг него царил хаос, подчиненный строгой логике: блокноты с исчерканными страницами, сломанная ручка, зажатая между зубами, смятые чеки, пустые пачки сигарет и пепельница. — Так, когда обзор на новый альбом будет? — устало Руслан убрал телефон в карман, потирая покрасневшие веки. — Говорю же, завтра жди, — Александр обернулся, оценивающим, почти сканирующим взглядом пройдясь по собеседнику, и тут же вернулся к своим делам, — Я тебе ссылку скину на стрим, сейчас не отвлекай. — Да, хорошо, хорошо, — как-то неуверенно произнес исполнитель, нервно комкая в руках пустой стакан. Он будто хотел добавить что-то еще, но лишь шумно вздохнул, собираясь с духом. — Что с тобой? — Риса раздраженно отложил телефон, проворачиваясь на скрипучем стуле к собеседнику. — Не знаю, — замялся парень, перебирая пальцы рук между собой и избегая зрительного контакта, — В том плане, что… Ну, надеюсь оценка не как Славе будет. Тридцать три балла как-то мало, не считаешь? — Я всегда честно оцениваю, — мужчина потер переносицу двумя пальцами, стараясь скрыть раздражение, — Если Слава действительно выпустил дерьмоватый альбом, то это его проблема, а не моя. Твой я еще даже не слушал, — добавил он, скрестив руки на груди.       Руслан шумно сглотнул и посмотрел на Рису исподлобья: — А что сделать за высокие баллы? — почти шепотом спросил он, покраснев.       Александр медленно облизнул губы, рассматривая парня с головы до ног. Его взгляд задержался на рваном худи, затем скользнул ниже, к обтягивающим джинсам с прорезями на коленях. — Ну, это зависит от того, на что ты готов, — промурлыкал он, наклоняясь вперед и опуская голос до хриплого шепота, — Я, знаешь ли, ценю креативность и… преданность делу.       Он выдержал паузу, наслаждаясь замешательством на лице исполнителя. — Я… я могу, — Руслан замялся, его лицо горело. — Я могу купить тебе что-нибудь… дорогое. — А, может, просто отсосешь?       Тушенцов вздрогнул, а кровь бросилась в лицо, заливая его багровым стыдом. Он раскрыл рот, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. Глаза заметались по стенам, ища не выход, а щель, в которую можно было бы провалиться, исчезнуть, рассосаться в этой убогой гримерке, лишь бы не видеть торжествующего оскала. Риса же, словно хищный паук, терпеливо ждущий в центре своей сети, оставался невозмутим. Он развалился на стуле, скрестив руки на груди. В его глазах плескалась похоть, смешанная с презрением. — Чего застыл? — протянул он лениво, разрывая густую тишину, — У меня, знаешь ли, время — не резиновое, а ты выебываешься, — небрежным жестом он извлек из кармана помятую пачку, выудил оттуда сигарету и зажал ее между зубами, — Или ты предпочитаешь, чтобы твой шедевр пошел по рукам, как у Славика? — прошипел он, прикуривая и выдыхая едкий дым, — Он у нас парень неблагодарный, не умеет принять критику, обговорить все, а не выписывать посты в своем канале о том, как я несправедлив.       С трудом оторвав себя от дивана, будто приклеенного к нему невидимыми нитями отвращения, Тушенцов поднялся. Ноги его не слушались, сделались ватными, не держали. Волны тошноты подкатывали к горлу, горечь желчи обжигала язык. Он судорожно сглотнул слюну, вязкую, словно смола, ища спасения в нескольких глубоких, рваных вдохах, тщетно пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки здравомыслия.       Каждый шаг к Рисе отзывался невыносимой тяжестью в икрах, будто к ногам его приковали невидимые кандалы, скованные из свинцового ужаса. Он достиг наконец мужчины, но застыл в нерешительности, не смея приблизиться. Взор его, словно приговоренный, упал на мерзкую россыпь окурков и табачной крошки, усыпавших пол — безмолвное свидетельство загубленных талантов и растоптанных надежд.       Собрав остатки воли в дрожащий кулак, Тушенцов встал на колени. Мелкая дрожь пронизывала все его существо, как предсмертная лихорадка. В глазах карих стояли невыплаканные слезы, те осколки разбитых иллюзий, и он с отчаянием обреченного пытался удержать и скрыть их. Он чувствовал себя содранным, обесчещенным, внутренности его вывернули наизнанку и бросили на потеху равнодушной толпе.       Встретившись взглядом с Рисой, Руслан утонул в ледяной бездне его глаз. Ни проблеска сочувствия, ни тени сожаления — лишь холодная, торжествующая пустота. В этот миг он познал горькую истину: мост сожжен, путь назад отрезан, и он навеки погряз в этом омуте, где правит всепоглощающий ужас. Исполнитель застыл, парализованный страхом. — Не тяни, — процедил Риса, чуть склонив голову набок, одна бровь его презрительно вздернулась, — Не думаю, что за фит с Джараховым у альбома выйдет больше двадцати баллов. — Я… — Руслан, не выебывайся, — рявкнул мужчина, от этого удара отрезвления даже воздух в комнате будто сгустился, — Или тебе 33 балла хватит? — не дав Тушенцову опомниться, с силой перехватил его трясущуюся ладонь, впечатав её в тугую плоть своей ширинки, — Руслан, — прошипел он, продавливая пальцы парня, — Приступай. Год над альбомом же старался, а тут дело десяти минут.       Руслан задрожал всем телом, пальцы, словно чужие, безвольно покоились на грубой ткани. Он чувствовал, как его тошнит — не только от страха и унижения, но и от самого прикосновения, от осознания того, что ему придется делать. В голове его пульсировали мерзкие мысли, но тело, предавшее, не слушалось ни воли, ни разума. Страх перед тем, что альбом может быть оценен низко, оказался сильнее отвращения.       С тяжелым вздохом, выпуская из себя последние остатки надежды, исполнитель попытался нашарить замок на ширинке, пальцы же с трудом слушались. Несколько раз он промахнулся, не попадая по маленькому металлическому язычку. Наконец, с трудом ухватившись за него, он медленно потянул замок вниз. Зубчики, словно насмехаясь, противно заскрежетали, нарушая тишину в комнате. Риса внимательно наблюдал за каждым его движением. — Как пиздеть, так первый, — прошептал он, — Ты, блять, думаешь, я буду ждать тебя? Не хочешь — иди гуляй.       Риса дернул его за волосы, заставляя приблизиться, и без слов было понятно, что требовалось. В нос ударил спертый запах пота, дешевого одеколона — запах отчаяния и заброшенности, пропитавший эту тесную гримерку. Кожа на голове горела от боли, когда его волосы сжались. — Докажи, что многое вложил.       Руслан закрыл глаза, оттягивая неизбежное. Он прикоснулся пересохшими губами к ткани грязных боксеров, и от одного касания языка мужчина издал глухой стон, больше похожий на рык. — Хочу видеть цифру с восьмеркой впереди, — прохрипел Тушенцов, чувствуя, как дрожит его голос.       Риса закинул голову, обнажая шею с выпирающими венами, а пальцы в его волосах впились сильнее, прожигая кожу. Пришлось открыть рот. Язык нервно скользнул по скользкой головке, и Руслан ощутил на языке противную каплю соленой смазки, смешанной с потом. Все естество протестовало, выворачивалось наизнанку, но тело оставалось неподвижным, парализованным страхом. Во рту стало мерзко влажно, а густая, тягучая слюна обильно скапливалась, обволакивая набухший член Александра, забиваясь в носоглотку. Руслан обхватил бедра стримера дрожащими руками, стараясь хоть как-то удержаться в этой трясине унижения. Провел языком по горячему члену, чувствуя, как мужчина напрягается всем телом в ответ на каждое его движение.       Но вдруг, среди всего этого отвращения, Тушенцов почувствовал что-то новое. Слабое, едва заметное покалывание где-то глубоко внутри, которое постепенно перерастало в подобие удовольствия. Его движения стали более уверенными, более плавными, и он внезапно понял, что больше не просто выполняет приказ — он исследует.       Александр то нежно перебирал его волосы, словно лаская, то внезапно хватал и тянул, причиняя резкую боль, как будто проверяя границы терпения. Исполнитель больше не сопротивлялся, а скорее, поддавался, позволяя чужой воле вести его за собой. Язык двигался все напористее, исследуя каждый миллиметр кожи, лаская головку, вызывая все более хриплые, сдавленные стоны. Причмокивания и хлюпающие звуки стали громче, наглее, перекрывая тихий стон самого Руслана, который с каждым новым движением чувствовал, как теряет остатки себя. Слюна, густая и тягучая, смешанная с соленой смазкой, щедро заливала его губы, подбородок, стекала по шее, оставляя липкие, неприятные следы на груди и одежде.       Вдруг Риса схватил его за затылок, впечатав лицом в свой лобок. — Старательнее, — тяжело дыша произнес мужчина, — Чего, как в треках, не стонешь?       И начал яростно дрочить ему в глотку, насаживая на член так, что из глаз брызнули слезы. Слюна, сперма и сопли смешались в отвратительной каше, стекая по лицу, а Руслан, захлебываясь, продолжал глотать эту мерзость. Он хотел, чтобы все это закончилось прямо сейчас, чтобы его сердце остановилось. Он продолжал выслуживать свой шанс, даже не пытаясь сопротивляться. Риса держал его голову мертвой хваткой, не давая передохнуть ни секунды. В горле саднило, челюсти сводило, ноги дрожали, но остановиться было нельзя. И вдруг Александр затрясся всем телом, издавая утробные, хрипящие звуки. Его член раздулся до предела, готовясь извергнуть поток спермы. — Все же, — прошипел Риса, будто задыхаясь, — «MUDBLOOD» был лучше.       В глотку исполнителя изверглась горячая сперма, которая заполнила весь его рот, залила горло, заставляя давиться и кашлять. Руслан попытался выплюнуть эту мерзость, но его держали за голову сильной хваткой, не давая отстраниться.       Как только тиски прикосновения разжались, исполнитель отпрянул назад, опустившись на грязный пол гримерки. Тело его, пораженное лихорадкой испуга, билось в беззвучной дрожи презрения к себе. Мерзкая смесь семени, слюны и непрошеных слез орошала его лицо и шею, оставляя на ткани худи пятна. — Что ж, а ты ведь говорил, что от твоего альбома блевать захочется, — промурлыкал голос, источающий приторную сладость, пока мужчина неспешно расправлялся с непослушной молнией джинс. Легкий шлепок прошелся по щеке Руслана, — Отлично постарался, малыш, выложился на каждый балл. Можешь ждать стрима, ты это заслужил.       Тушенцов предпринял тщетную попытку подняться, но повиноваться ему отказалось даже собственное тело, превратившись в неподъемную гирю. Вычерпав до дна остатки воли, он, шатаясь побрел к проему двери, всеми силами стараясь избежать даже мимолетного взгляда на своего мучителя. За порогом гримерки его настигла волна удушающей тошноты. Отвращение, словно ядовитый плющ, опутало его нутро, не желая отступать. Он стоял, съежившись под пронизывающим дождем, и смотрел на свои руки — свидетельницы пережитого кошмара, забрызганные отвратительной субстанцией.       Закурив сигарету, будто пытаясь отогнать терзающих его демонов, он медленно побрел домой, мечтая лишь об одном — забыться в беспамятстве сна, стереть из памяти этот день, эту гримерку, этого человека. Забыться, чтобы хоть на миг перестать быть собой.       Прошли сутки, погруженные в беспросветную тьму сна, прерываемые лишь краткими проблесками сознания, которые он немедленно, с отчаянным усилием воли, гасил, вновь погружаясь в спасительное небытие. Лишь к исходу следующего дня пробилось сквозь мрак пробуждение. Движением, лишенным всякой энергии, Руслан приоткрыл веки, и первое, что предстало его взору — экран телефона, горящий тусклым светом в полумраке комнаты. Число «82» высветилось на дисплее рядом с обложкой альбома. И на измученном лице дрогнула слабая, усталая улыбка — предвестница долгожданного рассвета. Не напрасно был тот год, отданный альбому.