Инжирка

      — Ну что? — голос Тома подрагивает от нетерпения.       Схватив чашку с ароматным малиновым чаем в попытке скрыть нервозность, Том делает глоток. Тепло льется по пищеводу, а на языке остается сладость. Чувство уютное, обволакивающее, такое же, как когда он смотрел на взъерошенную макушку, окутывает со всех сторон.       Это была сомнительная идея, конечно. Любой нормальный человек просто подошел бы и спросил: банально задал вопрос, получил ответ, возможно, даже с быстро начирканным номером на салфетке, и ушел бы довольный или разочарованный — как повезет. Видимо, Том далек от нормальности, ведь даже Тони, услышав идею, закатил глаза и буркнул: «Ты в своем репертуаре, Риддл».       Но согласился. Так они здесь и оказались. Том думал, что все будет как-то… быстрее и проще.       Теперь же нервно. Он старается сохранять внешнее спокойствие, но левая стопа, обутая в светлые кеды, что он начищал весь вчерашний вечер, начинает подрагивать под столом. В который раз.       Не было и вот опять. Кому-то пора лечить расшатанные нервишки.       Он отставляет чашку в сторону. Антонин вскидывает взгляд, оторвав его от экрана ноутбука, на котором написаны «полотна» кода — закорючек для Тома, — и несколько секунд, которые кажутся вечностью, разглядывает.       — Прекрати так нервничать: от тебя ужасно несет феромонами. Он так сам подойдет, и ничего не понадобится, — с легким акцентом, что обычно не слышим, тянет Долохов. — Может, так и поступим? Тебе спокойнее будет.       Он что, отчитывает?       — От меня не несет.       Рассматривает его Тони так говоряще — взгляд мягкий, слегка насмешливый и очень проникновенный. От него пробирает, но не так, как от запаха парня за столиком неподалеку — опять же от беспокойства. Долохову даже убеждать в чем-то не приходится — он говорит с Томом без слов. А он уже и не отрицает: эта фраза и так была для галочки.       — Как скажешь, — соглашается притворно Долохов. — И поэтому я чувствую сладковатый запах сандалового дерева, — и кивает с ухмылкой. — Но не суть. Я взломал сетку вай-фая, теперь жду, когда он авторизуется в фейковой точке доступа, — комментирует для таких вот «особо понятливых» свои действия.       — И как это мне поможет?       Том с сомнением приподнимает бровь: когда он описывал Антонину, что ему нужен номер телефона, он как-то не так все это представлял… не так, что они будут сидеть в кафе, взламывать телефон «инжирки». Почему инжирки? От него пахнет терпкими листьями, сочными плодами, слегка мускусом, от которого становится так хорошо, будто чувствуешь его вкус на языке.       Перед глазами всплывает прошлое: порывистый неловкий поцелуй в пятнадцать под раскидистым деревом инжира; жаркое лето на вилле Забини; неуверенные касания — первый сексуальный опыт. Обоим срывает крышу так сильно, что неважно кто альфа, а кто омега. Это приемлемо. Это правильно, когда контролируешь ситуацию от и до.       О, первый незабываемый раз: у кого-то дерьмовый, а у кого-то хороший — Том однозначно относит себя ко вторым. Тот настолько хорош, что наложил отпечаток. Наверное, поэтому Тому до сих пор вставляет от терпкого запаха альф, но… иначе. Ему не хочется выгнуть спину, отдаться, податься на член с узлом — только взять и сделать своим. Пусть на одну ночь, пусть на неделю или месяц… Больше пока не получается, но не потому что Том не хочет, а потому что большинство альф бегут, стоит им задуматься о последствиях такой связи. Неправильной.       Том их не винит. Подобные отношения пугают — многим альфам хочется попробовать разок, как эдакий новый опыт, а потом забыть и никогда не рассказывать ни одной живой душе. Не приведи боже кто-то узнает, как тебя натягивал на член омега, как ты извивался, как стонал от удовольствия и вскидывал зад. Как минимум засмеют, а как максимум — не поймут.       Так и перебивался интрижками, пока в его жизни не всплыл этот альфа — Том приметил его в университете: немного младше, немного уже в плечах, чем большинство перекаченных альф, которые ничем, кроме ежедневных походов в качалку, и похвастаться не могут, и с одуряющим запахом… Том не мог не заинтересоваться.       И вот он смотрит на него и не может сказать, что у него какая-то особенная внешность или еще что, но аромат такой, что Том в слюни.       А подойти — как-то боязно. Впервые в жизни. А он никогда никого не боялся, а уж тем более не страшился спросить, поговорить и обсудить. Ну что ж, даже Гомер клюет носом.       — Я еще поставлю прослушку — так будет интереснее, — прерывает его мысли Долохов.       — Это вторжение в частную жизнь, — на автомате отвечает Том.       — Все, что мы делаем, — вторжение в частную жизнь, — равнодушно пожимает плечами Тони в ответ. — Я не самый праведный персонаж и не святой отец, но будь иначе, ты бы ко мне не обратился.       В этом Тони прав. Но как-то, кроме сомнительных просьб, их связывала долгая и правильная дружба.       Если кто-то спросит, Том однозначно ответит, что Долохов — первый и единственный альфа, которого ему никогда не хотелось поиметь. Даже запах леса и влаги, будто только вода сошла с земли, не дергает ничего внутри. Это отношение как к брату, которого у Тома никогда не было, а с братом — харам.       — Так зачем прослушка?       — В качестве эксперимента. Ты знаешь меня, знаешь, что мне нравится осознавать, что я могу, — чувствовать. И понимать, что получилось: это сделал я.       — И опять никакой пользы для меня.       — Эгоист.       — Не без этого.       Да, Том не видит перспектив — возможно, потому что не разбирается и это не позволяет ему заглянуть глубже. У него другая специальность. Та, которая интересует еще со школы: психология, а конкретно — гендерные исследования и различия. Поэтому он далек от всего… такого. Он может включить комп, присоединить принтер, установить драйвера — а для остального у него есть Тони. Иногда он чувствует себя будто бы старым. Чертовски.       — Узнаешь его лучше? — предполагает Тони с ухмылкой. — Может, поймешь, что ничего интересного в нем нет, и отпустит. Или он извращенец какой-то.       — Пока извращенцы — это мы с тобой.       — Бывает, бести, — усмехается он клыкасто. — Большинство альф — те еще помешанные, особенно в нашем возрасте, как и некоторые омеги. Кого в этом мире можно назвать нормальным? Тут вопрос в том, кто и с какими кинками готов мириться.       Прозвище бесит.       Том скалится в ответ: сколько раз он просил Долохова так его не называть? Тысячу? Но у того всегда все через одно место: собственный взгляд на жизнь. И на отношения с дружбой.       — Грозился-грозился, и все-таки буду звать тебя «альфа с наперсток».       Тони не злится — смеется.       — Да хоть прямо говори. Или чайником назови — ты все равно останешься бести, — подмигивает он, а потом смотрит с хитринкой.       Том закатывает глаза и демонстративно смотрит в сторону их «жертвы». Ответит ли взаимностью «инжирка»? Примет таким, какой есть? Или как и большинство альф рассмеется и развернется? Кто-то скажет, завали его и все, но для Тома насилие — не метод. Не для него… Согласие всегда было важно, тем более сейчас, когда он унюхал один из самых вкусных для себя запахов.       С «инжиркой» хотелось как-то до дури правильно. Можно даже за руки подержаться, если тот захочет, или еще какую-то мимишность, которые сам Том на дух не переносит… Но что, если его ждут не отношения, свободные от условностей, а наоборот? Что, если тот посмотрит своими зеленым, как листва того самого спелого инжира, глазами, подожмет губы или еще хуже — поржет?       Такое бывало множество раз. И дело даже не во внешности — она достаточно классическая для омеги, — а в ориентации. Не все могут понять и «разделить момент», но на каждого нестандартного — извращенца — найдется любитель. И вроде бы все понимает, однако откажи ему тот, чьего имени Том даже не знает, это бы задело — размазало. Должно звоночком звучать… да каким к херам звоночком! Целым извержением вулкана Кракатау.       — Подключился, — довольно потирает ладони Долохов и начинает еще активнее стучать по клавишам.       Нервозность зашкаливает. В голове нарастает гул. А если все пойдет по одному месту? А потом что говорить: я не я, и вообще не понимали, что делаем? Незнание не освобождает от ответственности.       Чувствует Том себя, как первокурсник, с трудом поступивший в университет. Глупым. И будто бы немного наивным.       — Наушник дать? Будешь слушать, о чем кто говорит? — привлекает внимание Тони, не отрываясь от занятия.       — Не только он?       — Все, кто будет подключаться. Я попробую разделить эти потоки… Интересно.       И это действительно занимает Долохова полностью. Том соглашается, и ему тут же впихивают один: тот, который он и вставляет в левое ухо.       Дверь открывается с переливом колокольчика, который уже успел порядком надоесть: туда-сюда ходят. Нужно запретить на законодательном уровне. Никто из вошедших не садится за столик. Они заказывают кофе навынос, несколько чашек чая, больше напоминающих сладкий ягодный сок — или безалкогольный глинтвейн, — и сваливают.       Опять колокольчик.       И еще раз.       Два альфы — Том принюхивается — и омега оглядываются. Рассмеявшись, они проходят внутрь, громко обсуждая пару по социологии.       Краем глаза заметив, что «инжирка» поднимает взгляд от телефона, в который пялился, Том тут же залипает на него. Тот рассматривает некоторое время компанию, а потом резко переводит взгляд на Тома, будто почувствовав, что на него смотрят. Доброжелательная, мягкая улыбка расцветает постепенно на чужом лице, а у него внутренности в узел скручивает. Как у омежки. И плевать, что это его суть.       — Ты ему нравишься, — хмыкает Тони, ничем — совсем ничем! — не помогая.       Отсутствие одного наушника — и благо, и его погибель. С одной стороны, он слышит все, что бубнит под ухом Тони, а с другой — предпочел бы этого не делать.       — С чего взял? — с напускным равнодушием спрашивает Том. — Ты даже не смотрел.       — Чуйка, бести. Никогда в таком не ошибаюсь.       — А серьезно?       — Серьезно — он меня чуть не уебал взглядом, — жалуется Тони. — Я жопой его взгляд почувствовал. Но чел — бедолага, ему уже не поможешь.       И что значит окончание фразы, сказанное на русском?       — А можно на английском последнее?       — Говорю, пусть покоится с миром, бедняга, — Долохов смотрит на него и ухмыляется.       Том морщится и больше никак не комментирует, но намек он уловил.       — Кто красавчик?! — спустя время восклицает Тони.       — Ты, — соглашается Том. — Что там?       Антонин загадочно молчит. Нажимает еще пару клавиш, и в наушнике появляется звук какого-то фильма, который «инжирка» смотрит с таким интересом.       Хоть не в сторис на омежек пялится — уже хорошо… Но это с какой стороны, конечно, посмотреть: если бы смотрел на других альф, то шанс переспать с «инжиркой» был бы чуть больше: такие мужчины более лояльные к смене позиций. А вот предпочитающие омег — консервативны.       Самые лучшие знакомства у него всегда происходили в интернете: возможность понравиться с его маленькой «особенностью» была выше — заинтересовать. Поэтому еще есть надежда, что их будущая связь, чем-то напоминающая его знакомства онлайн, будет удачной.       Том прислушивается.       — Что-то знакомое смотрит, да? — уточняет он у Долохова, видя, как тот то и дело хмыкает.       Тони задумчиво поводит плечами, продолжая дорабатывать код, но от экрана не отрывается ни на мгновение. Когда Тому кажется, что он уже и не ответит, Тони говорит:       — Любовь между строк это. Люблю этот фильм.       — А ты романтик, оказывается…       Том не может сдержать улыбку.       — То, что он такой же романтик — плюс для тебя, бести. Схватил и беги.       Долохов смеется звонким смехом, привлекая к ним внимание всех присутствующих, и стоит троице попеременно повернуться к ним, как Том сдержанно кивает.       И пялились те так, словно они с Тони голые на столе танцевали. Колокольчик на двери опять выводит Тома из себя, но отвлекает. Он с удовольствием рассматривает стильную пару. Два альфы. То ли друзья, то ли любовники, судя по мимолетному прикосновению рук.       Однако Том вполне может видеть то, что хочет.       Эти двое соприкасаются плечами, когда останавливаются у витрины и достают телефоны.       — Думаешь, они трахаются? — тихо спрашивает Том спустя пару минут.       — Ага.       — И даже не будешь спорить со мной, как обычно?       — Неа, — тянет Тони. — Потому что они подключились к сетке, — он бросает хитрый взгляд. — Последнее сообщение этому другу: «Возьмем по макиато с шоколадом и поедем ко мне? Купил дилдо с узлом, чтобы… — Тони прочищает горло, тянется к остывшему сладкому недоразумению, которое зовет «кофе», и, сделав глоток, продолжает: — скакать на твоем члене и одновременно трахать тебя».       Том осклабивается. А Тони, кажется, тушуется, что выглядит мило, — ему нравится это видеть. Не часто такое происходит.        В последнее время такие нестандартные пары он нередко встречает — на радость подобное становится ближе к норме, а не как когда он был совсем юнцом и приходилось скрывать «отличия» от других.       Хорошо, что норма теперь — это демонстрировать любовь как можешь, как хочешь. Твое тело — твое дело. Но почему подобное работает только, если дело не касается омег «с особыми пристрастиями». Ну якобы не должен милый нежный экземпляр желать загнать альфе по глотку. Вот только человек влюбляется в человека, а не в гендер. Сходит с ума от запаха. От взгляда. А то, как чувствует себя рядом с другим…       Том следует примеру Тони и выпивает половину кружки с чаем одним глотком, скрывая легкое замешательство, перемешанное с сожалением.       Когда-нибудь и такие, как он, станут нормой.       Еще глоток, и приятно греет пищевод.       Стоит Тому окончательно пригреться, как Тони вырывает его из странного меланхоличного ожидания.       — Вот номер, — Долохов демонстрирует на экране список контактов, где первой идет надпись «Мой номер».       Том не удерживается и кидает взгляд на растерянного альфу, что даже побледнел, видя, как телефон начал жить своей жизнью.       Быстро Антонин, однако, справился. Явно это не первый раз, когда Долохов проворачивает такое, и не факт, что только для безобидного дела, вроде получения номера.       — А вдруг это его старый контакт, который перенесся из облака? Телефон у него новый.       — Угу. Может такое быть, — тянет Тони.       И что дальше?       Стоит только задуматься, гипнотизируя цифры взглядом, как получает от Долохова тычок под ребра: не сильный, но ощутимый. Приходится ему шевелиться: активнее вносить номер в свой список контактов — делает то, ради чего все затевалось.       Том открывает рот, чтобы сказать, что дело сделано и можно выдвигаться домой, как с языка слетает:       — А если не прокатит?       Долохов поворачивается полубоком, задумчиво хмурясь, и кивает.       — Хочешь, поиграем с ним чуть?       — Как? Он и так нервный.       Что в принципе и не удивительно. Но и вопрос закономерный, ведь от Тони можно ожидать чего угодно. Как и от Тома.       — Смотри, — Долохов добавляет что-то в код. — Я сейчас ему пришлю на экран ошибку со словами: «Привет, познакомимся?» И твой номер.       — Давай.       Попытка не пытка. Надо было сделать так сразу, а не пугать, но хорошая мысль всегда приходит в последний момент.       Сначала телефон с ума сходит, потом ошибка… стоило подойти и поговорить — однозначно.       «Инжирка» оглядывается по сторонам, словно сканируя присутствующих — Том делает вид, что даже не пялится в его сторону, — роется в карманах куртки, чтобы достать ручку, и на салфетку переносит номер. Явно. Он следит краем глаза.       Телефон начинает вибрировать, как только приходит сообщение. Не сдержавшись, Том хватает его и читает:              

Незнакомый номер

      16:05       Ну привет. Интересный способ познакомиться — так креативно к этому вопросу еще никто не подходил. Как зовут?              Непонятно, злится «инжирка» или же просто серьезен, но телефон гипнотизирует, а у Тома эмоции зашкаливают: легкий мандраж, предвкушение, интерес. Кроет.       

16: 05

Том. А тебя?

      16:05       А ты не знаешь?       

16:06

Нет.

      16:06       Так понравился?              И что на это ответить? Том отрывает глаза от строк и успевает увидеть, как внимательно инжирка рассматривает присутствующих.       Рискнуть? Похоже, все понял и ищет того, кто нагло вторгся в личное пространство.       

16:06

Предположим, что да.

      16:06       Глаза? Волосы? Фигура? Что цепануло?       Или, может, мой крестный?       

16:06

Запах

Крестный?

      16:07       Это долгий разговор.       Оу. Я Гарри.                     А Том и не против поговорить — даже пригласить куда-нибудь, но есть одно но, которое мешает. Всегда мешало.       Он вскидывает на довольного Долохова взгляд.       — А если я ему не зайду? Внешка у меня на любителя, — произносит Том, стараясь не скатиться в рефлексию.       Сейчас он оценивает себя объективно. Старается.       Все как у многих: не Квазимодо, но и не напоминает классических омег. Обычный. Тонкий, худой, но без пухлых губ, длинных закрученных ресниц и переливающихся локонов, как многие альфы любят.        А в голове раз за разом прыгают картинки прошлого. Как и слова, сказанные когда-то при встрече.       — Ты ведь омега — мог бы быть и покрасивее, — альфа, густо пахнущий тиной или застоялой водой, усмехнулся, показав кривые зубы. — Но ничего, и такой сойдешь.       Его рука преградила путь.       — Дай пройти, Маркус, — поморщился Том. — Я опаздываю.       Ему действительно нужно было быть дома до момента, когда мать окончательно взбесится, — он попытался обойти Флинта. Тот не пошевелился, так еще схватил за запястье и больно сжал.       — И как же маленький омежка хочет пройти мимо взрослого альфы?       Тому тогда только недавно исполнилось пятнадцать — не совсем он малыш. А вот Флинт был безумно раздражающим экземпляром, хоть и старше, живущим по соседству на улице. Он будто специально поджидал в небольшом переулке, через который Том всегда срезал путь.       Что за напасть?       Пару раз уже нарвавшись и отдав деньги, Том стал ходить в обход. Два месяца топал, но не в тот день: спешил, решив сократить путь.       Сократил.       — Денег нет, Флинт, — притворно сокрушительно развел Том руками. — Ничего нет.       — Что-то еще более ценное? — Флинт приблизился почти вплотную.       Пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы увеличить расстояние между ними и не чувствовать кислого дыхания. — Я предупреждал тебя, чтобы ты здесь не ошивался, а то я за себя не ручаюсь, омежка?       — Мое имя Том.       — Чего? — Маркус едва не взвыл.       И стал еще более хаотичным, теряя остаток концентрации и мозгов, и это Том использовал как преимущество. Решил, что взбесись Флинт — уйти будет проще.       — Повтори!       — Меня. Зовут. Том, — почти по слогам повторил он для Маркуса и зубасто усмехнулся — предостерегающе, — ощутив, как Маркус опять оказался близко-близко. Что-то хищное переливалось в радужках чужих глаз.       Маркус дернул его на себя, а Том неловко заехал тому сначала локтем в солнечное сплетение, попытался было сбежать, как его повалили на ближайший бак, больно ударив об него. Никто и никогда не должен был касаться его так. Никто.       Ни одна живая душа. Маркус уже пытался пару раз намекнуть, что не прочь оказаться в его штанах… Следом в ход пошли руки. А потом…       Тогда Том многое для себя понял: большинство альф — мудаки. И почему-то самые большие мудаки нравятся омегам сильнее всего, но не ему.       — Зато вкусы у вас идентичные, — тянет очень насмешливо Тони, вырвав из размышлений о прошлом.       Вспоминать его не хочется. Как и погружаться в эту грязь снова.       — С кем?       — С объектом твоих воздыханий.       А Том скользит расфокусированным взглядом по экрану в который раз, пока не понимает, что Тони, уже сгрузив файлы в отдельную папку, с интересом их изучает.       — И что там со вкусами? — вспоминает Том.       — Ему нравятся нестандартные парочки.       Том приподнимает бровь, не совсем понимая, что Тони подразумевает.       — Нестандартные, — с нажимом повторяет Долохов. — Вот такой же контент на твоем мобильном. И на ноуте. И закладки на порнохабе.       — Ты взламывал мою сеть? Когда? — Том прищуривается.       — В прошлый раз, когда ты поменял пароль. Прости, мне стало скучно, — самым невинным взглядом одарил его Тони.       Сделав глубокий вдох — очень показательный, чтобы Тони непременно заметил, — Том протянул:       — Если покажешь мне, что там в коллекции, то…       Он не успевает закончить — фразу прерывают:       — Обо мне сплетничаете, парни?       Том теряется и молчит секунд тридцать, наверное, прежде чем Тони чуть толкает его плечом. А сам ни слова не говорит — еще друг называется.       Притянув один из свободных стульев, Гарри — если это настоящее имя — садится напротив. Он упирает локти в стол и складывает на руки подбородок, рассматривая обоих с жадным интересом.       — С чего бы это? — уточняет Том напряженно.       Нужно бы как-то сгладить происходящее, а оно не сглаживается.       — Давай без прелюдий? Я знаю, что это сделали вы. Ты знаешь, что я прав, — произносит мягко Гарри и как-то вибрирующе.       Тело от звука мгновенно покрывается мурашками, словно Том таких голосов и не слышал. А ему доводилось — много и разные.       — Я не при делах, — хмыкает Долохов. — Поработаю пока, а вы общайтесь, дети мои. Долгих лет брака.       Ну предатель, как он есть.       Если Долохов останется жив к вечеру, то Том проявит чудеса терпения. Все напряжение разрешает инжирка: подмигивает. Это как-то успокаивает.       — Если так, то что дальше? — Том подается вперед.       — Могу угостить тебя кофе, Том, — это ведь твое настоящее имя?       Хотя бы мыслят они одинаково.       — Предположим, настоящее.       — Видишь, у тебя очень сообразительный друг: понимает, что шутка может иметь последствия.       Звучит угрозой, которую Том, однако, не слышит — Гарри продолжает улыбаться, и очень дружелюбно.       — Сам тебя угощу. Что предпочитаешь? — уточняет он. — И я не пью кофе.       — Тогда два малиновых чая и десерт для твоего умницы бро. Он же ест сладкое?       — Угу-с, — бросает Долохов, даже не посмотрев на них: как сидел, так и сидит, уткнувшись в ноутбук. — Возьми чизкейк.       — Лучше фисташковые макаруны с конфи и сливочным кремом — советую, — поправляет «инжирка».       Том поднимается со своего места, втягивая концентрированный запах феромонов, которым Гарри будто бы придавливает их. Знойный, жаркий, сладкий и одновременно с легкой горчинкой — аромат лета.       Дыхание становится глубже.       Глаза «инжирки» такие темные, словно он сожрать готов. И тело Тома реагирует на это определенным образом: предвкушением, небольшим количеством сладкого запаха и томлением.       — Окей.       Стоит сбежать, пока все не стало совсем плохо.       Том подхватывает телефон, в чехле которого лежит карта, и идет к стойке, буквально ощущая, как пружинисто поднимается за ним Гарри. Звук шагов отбивает ритм в ушах.       Или его собственные?       — Здравствуйте, — заученно начинает девушка-альфа, просветлев лицом. — Что будете заказывать?       Уже здоровались.       — Два малиновых чая, капучино и фисташковый… — он сбивается, когда ощущает мимолетное прикосновение к пояснице, — макарун.       Том поворачивается и смотрит на Гарри.       — Хочешь сладкое?       — О-очень.       Том облизывает пересохшие губы — немного шершавые.       Они друг друга поняли — вот только куда идти? Пригласить к себе домой? Ехать час. Туалет? «Инжиркой» хочется насладиться, а не кончить за пять минут, трахнув на скорость.       — Ко мне? — все-таки принимает решение он, когда пауза начинает затягиваться.       Гарри неопределенно пожимает плечами и все переигрывает:       — Джинни, у вас там в подсобке кофе вроде заканчивается. Я гляну?       Значит, альфу зовут Джинни, а на бейдже красуется имя «Белла».       — Сириус тебя убьет, — вздыхает Джинни, дергая уголком губ.       Но связку ключей протягивает.       — Мы ему не скажем, — заговорчески заверяет Гарри, понизив голос.       — Только не в его кабинете! Там камера.       — Как и здесь.       Гарри ловко подхватывает ключи и показывает телефон.       — Увидишь, как он паркует машину, набери, — просит он. — И соберешь заказ, ладно? Мне что-нибудь еще поесть. И Тому.       — Ты уже должен мне по гроб жизни, — вздыхает она и кидает взгляд на часы. — Парню за пятым столиком что отнести?       — Кофе и макарун, — в тоне Гарри столько благодарности, что Том даже морщится. — Остальное с отсрочкой.       — Десять минут хватит?       — У него спроси, — Гарри подмигивает и касается рукой руки Тома, отчего его всего в который раз прошибает от макушки до пяток.       А еще осознанием, что все происходящее — реальность. Не его фантазия, которую он гонял в голове столько дней, а чёртова действительность.       — Веди, — голос не слушается — он хрипит.       Его дергают за собой. Кажется, что каждый присутствующий знает, куда и зачем они идут. А Том надеется, что судьба, шутница, не решит подколоть.       Только не сегодня — прошу.

      

      ***

             Кожа к коже. Жадный поцелуй, от которого горят губы, и плывешь, как от алкоголя на студенческой вечеринке: когда хлещешь без остановки, а потом заносит по всем углам.       Ладони скользят по его телу, сжимают, гладят, как могло бы понравиться любому омеге, но не Тому. В сексе он любит иное: чтобы плавились под ним, чтобы альфа отдавал контроль, низко стонал и позволял делать все. И хотел этого.       Гарри впечатывает Тома в угол стены — они даже не добираются до дивана. Все идет как-то не по плану.       Его нижнюю губу прихватывают, тянут, одновременно сильнее прикусывая, чтобы тут же отпустить. Ладони сами забираются под футболку Гарри — от прикосновения к горячей коже Том готов застонать. Он гладит, сжимает бока, возвращается пальцами к литым мышцам живота, а потом опускается ладонью на пах, обтянутый джинсами.       У Гарри стоит. Его запах забивается в глотку — от него плющит так, будто прокрутили в мясорубке; от него мозги отключаются. Сжимает очертания члена, когда «инжирка» впивается губами в шею, обводит по головке.       Крупный. Рот наполняется слюной.       Том смаргивает наваждение, стоит осознать, как его спешно повернули к стене, чуть ли не уперев в нее носом. Он выворачивается из рук — ускользает. И делает шаг назад. Оценивает.       Образцовый такой альфа.       «Инжирка» как-то по-своему трактует все происходящее, делая шаг к нему, и опять целует, но уже неторопливее и мягче, будто желая растянуть удовольствие. Он надавливает языком — настойчиво — и тут же сплетается с его. Толкается.       Во рту привкус корицы, в носу запах инжира и усиливающегося мускуса — Том ощущает жар такой силы, что, кажется, еще чуть-чуть и сгорит.       Остановиться…       — Постой, — отрывается Том от припухших губ и упирается ладонью в грудь — сердце быстро колотится под ней. — Думаю, стоит кое-что прояснить…       Да, нужно сказать сейчас, чтобы, когда спустят штаны, не было недопониманий.       — Слушаю, — выдыхает Гарри, но подается вперед и целует его в шею. — Пока хочу попробовать тебя всего: ты так пахнешь. Все кафе пропитано запахом.       Это Гарри лукавит. Запах он скрывает таблетками, чтобы не сильно привлекать внимание, — возможно, когда-нибудь омегам, которые подобны ему, станет легче, но не сейчас. Если и пахнет, то пахнет он немного — точно не на всю кофейню.       — Ты ведь понимаешь, что у меня особые потребности?       Почему-то с ним, в отличие от других, говорить на эту тему как-то неловко — раньше таких проблем не возникало.       — М-м-м, — Гарри прихватывает тонкую нежную кожу у ключицы губами, но больно не делает: не засасывает, не кусает, оставляя следов, — просто слегка тянет. — Это какие?       Раз. Два. Три.       Том прочищает горло. Хотя ласковые прикосновения приятны, но напряжение немного спадает — в голове светлеет.       — Мне нравится быть сверху, — медленно и осторожно начинает Том, надеясь, что это достаточно емко, чтобы ничего более не объяснять.       — Я не против позы наездника, — выдыхает Гарри.       Том ощущает чужое желание. Твердый член до сих пор упирается ему в живот, и он поддается: на секунду забывает обо всем, но дергается, стоит ладони Гарри сжать его задницу.       Перед глазами совсем другое место; совсем другие руки: лапища с неаккуратными ногтями.       Возбуждение испаряется моментально, словно и не было.       Гарри, видимо заметив, что Том напрягся, убрал ладонь — переместил под его белоснежную футболку; коснулся живота и боков. Замер. А затем принялся выводить какой-то замысловатый узор на коже.       — Я не об этом, — остановил его Том. — Мне нравится брать, а не подставляться.       Кажется, что в голове «инжирки» грузится информация: словно анимированный значок крутится в глазах.       — Эм, — тянет Гарри и делает шаг назад, запуская пальцы в волосы и ероша и без того растрепанные пряди. — А я еще подумал: как мне повезло. Ни один омега не шел на контакт так… быстро. Ты не среагировал истерикой на такое сомнительное предложение. Нет, омеги, конечно, разные бывают, и друзья гов…. А к черту.       — Да нет, продолжай, — настаивает Том.       Это будет намного сложнее, чем он думал, но он до сих пор помнит, что Тони обнаружил.       — Да что тут скажешь?.. — Гарри растерянно улыбается, мнется и осторожно уточняет: — Никогда?       — Единожды.       Дальше он не поясняет, а «инжирка» и не спрашивает. Возможно, понимает, а может, в душу лезть не хочет. А Тому легче сказать, что никакие гормоны, вырабатываемые телом, не помогают, и совсем не возбуждает. Чем объяснять, что к чему. Может, когда-нибудь потом.       — Не могу назвать себя ханжой, — прочистив горло произносит Гарри.       — А как же интерес к порно?       — А вы и туда заглянули? — Гарри выгибает бровь. — Твое любопытство…       Он молчит пару секунд, но продолжает:       — Пока это просто интерес, но не скажу, что не будоражащий. Просто дай мне время, хорошо?       Это шаг навстречу. Большой такой: мало кто из альф вообще согласен и согласится в будущем. Поэтому Том и обсуждает все на берегу, хотя многие знакомые сто раз ему говорили, что не стоит так в лоб ставить партнера в известность. Тот же Тони считает, что к заднице альфы стоит подбираться постепенно: по крупицам — он не перестает об этом говорить.       Но Том не хочет обманывать, говоря, что завтра растает, раздвинет ноги, и будет у них «традиционная пара». Нет желания начинать с вранья.       «Инжирка» вдруг тянет руку и касается его щеки, очерчивая скулу большим пальцем.       — Я бы попытался узнать друг друга лучше. Не уверен, что смогу сразу или вообще смогу, но мы можем хотя бы попробовать.       — Начнем с чая и десерта? — со вздохом предлагает Том.       — Здесь есть виски для кофе по-ирландски, — сверкает улыбкой Гарри. — Хочется выпить что-то покрепче.       Том не сдерживает смешок.       — Не пугайся так: в сексе нет ничего страшного…       — Не хочешь проверить? — скалится тот, но как-то совсем по-доброму, будто подкалывает. — И кто сказал, что я собираюсь дать тебе именно сегодня?       — Предлагаешь начать за тобой ухаживать?       — Кто трахает, тот и ухаживает, — смеется инжирка, дергает Тома на себя и мимолетно чмокает в губы. — Ладно. Пошли к твоему талантливому приятелю, пока он не натворил еще чего-нибудь. Стоите друг друга…       — Поэтому столько лет вместе.       Гарри кидает на него взгляд, который кажется настороженным, и Том вдруг понимает, что это не настороженность, а растерянность: «инжирка» не до конца понимает, как себя вести.       — Думаю, правильнее будет, если мы просто будем самими собой, а там как пойдет.       — Ты прав, — словно в подтверждение своих слов Гарри кивает.       Том первым берет того за руку. Несмело. И выводит из уютного кабинета, только сейчас напоследок внимательнее оглядывая помещение, замечая и диван с мягкими на вид подушками, и стильные шкафы для рабочих бумаг, и один — для книг.       Хочется остановиться, подойти и рассмотреть их, но они выходят. Гарри будто растягивает время: опять достает связку ключей, неторопливо проворачивает один — самый длинный — в замочной скважине и прислоняется к стене.       И правда, не торопится.       — Это же они сейчас подумают, что я настолько в восторге от тебя, что мне хватило пяти минут?       Гарри останавливается, а Том не сдерживается и начинает смеяться. Кивает.       — Почему тебя это волнует? Ты почти никого не знаешь.       — Не скажи: за столиком у окна сидят двое с факультета журналистики — я с ними пересекаюсь. Рядом — лучший друг моего приятеля, — рассказывает Гарри, но вдруг машет рукой, мол, неважно.       — И будут сплетничать, как ты удовлетворил омегу за пару минут.       — И тебе не будет противно?       — Меня такое не трогает, — подумав с пару секунд, отвечает Том. — О чем только не сплетничают за моей спиной.       — И не говорят всей правды.       Том прищуривается и приподнимает бровь, но молчит, не слишком понимая, что «инжирка» этим хочет сказать. Что слышал о нем? Или что представлял, с кем идет в подсобку? Или что его личная жизнь передается из уст в уста?       Он начинает себя накручивать, пока Гарри не вздыхает и не касается руки мягким ласковым прикосновением: медленно-медленно гладит пальцем тыльную сторону. В этот миг Тому хочется выдернуть руку, но он пытается успокоить себя, пытается мысленно убедить, что ничего такого нет — что его не обыграли.       — Я пару раз замечал тебя в универе, и несколько омег обсуждали, что ты тот еще гадина: подставил Питера, — просто рассказывает Гарри.       Эмоции тут же успокаиваются. Стихают.       — Питера? — Том морщится, пытаясь вспомнить. — Петтигрю?       — Да.       Омегу, который пытался присвоить его проект?       — Это было год назад, — отвечает он. — Я лишь вернул свое и восстановил справедливость. Девяносто процентов было сделано мной… А ему не хватило ума понять, что попытка обвести меня вокруг пальца ни к чему не приведет.       — Я уже понял…       — Если счел меня настолько гадким, почему же пошел? Мог проигнорировать сообщение, остаться на своем месте и забить.       Они выходят из коридора в зал, идя плечом к плечу.       — Предпочитаю убеждаться во всем лично… Тем более ты смог меня удивить.       Это приятно слышать. Это вселяет какую-то маленькую надежду, что и дальше все будет неплохо. Том не загадывает на будущее, не грезит о десятилетиях вместе, но очень хочет попробовать.       — Не хочешь рассказать, как вы провернули это с телефоном? — вырывает Тома из размышлений голос.       — Оставим эту историю для свидания? Долгого и томительного, во время которого каждый будет думать, как съесть другого, инжирка.       — Ты еще и интригуешь, — фыркает Гарри и переспрашивает, приподняв бровь: — Инжирка?       — Не спрашивай. Это прозвище останется с тобой, если продвинемся дальше первого свидания.       — Инжирка, — повторяет Гарри, будто-то пробуя прозвище на вкус. — А что, мне нравится. Заметано.       Он облокачивается на стойку рядом с Джинни и кладет ключ — подталкивает связку, которую та демонстративно убирает в карман передника. Она принюхивается.       — Решил остепениться? — уточняет она, одновременно начиная готовить чай. — Я не ждала вас так рано — сейчас все будет.       — Попробовать новые грани жизни, — завуалировано тянет Гарри и сдавленно фыркает.       Того явно смущают открывшиеся перспективы, но держится хорошо, а Том понимает, что сделал правильный выбор. Даже если не получится надолго, им будет хорошо вместе.       Разве это не знак, что стоит попробовать?       Он поворачивает голову к окну, отмечая, что дождь начал стихать и теперь уже редкие капли ползут по стеклу — будто омывают его.       Это почему-то кажется предзнаменованием нового этапа. Этапа, в который готов шагнуть… или влететь с головой — как уж повезет.