:: Осознание и признание

Шун никогда об этом не задумывался. У него просто не было времени на это. Слишком много всего произошло за раз, для настолько замкнутого юноши. И думать об отношениях -это то, что всегда находилось в конце списка его дел. Да и такой одержимости, обязательно быть с кем-то или встречаться, как у его друзей и большинства подростков, у него тоже не было. Так что он просто жил, думая, что однажды наверное он поймёт это всё.  Осознание пришло в 16. Казами прерывает свою тренировку, потому что в очередной раз просто не может сосредоточиться, и всё из-за одних и тех же мыслей о нахальном пришельце с серыми глазами. Всё его нутро медленно пропитывается ртутным взглядом. Ртуть обжигает изнутри, беспощадно опаляя все внутренности. Конечно, настоящего яда не было, но было ощущение, что Шун уже отравился, неосознанно и по собственной глупости.  Он всегда считал себя самым рациональным из друзей……Ну по меркам отчаянных бойцов. Но считать, к сожаление, не значит быть, а ниндзя очень бы хотел, чтобы реальность была менее разочаровывающей. Что ж, ладно, в принципе он может жить с этим. Но почему это должен был быть именно Эйс? Почему именно человек, с которым его разделяли тысячи световых лет и который уже влюблён в кого-то? Ему плохо, но не от осознания своей ориентации, ему плохо от осознания в кого он блин влюбился. И если Бог есть, то он точно обожает издеваться над Шуном.  Шун не совсем понимает, что именно так сильно притягивает его в весте. Он хотел бы наверное и дальше оставаться в неведении, потому что это уже превращается в нечто странное. В вынужденное отчаяние и в томные бессонные ночи. Но было что-то в их взаимодействие, что-то такое, что заставляло сердце Казами замирать, а потом отбивать ужасающе быстрый ритм. И каждый раз ему казалось, что оно точно проломит его грудную клетку.  Например, когда Эйс во время их парных ночных дежурств, накрывал, уснувшего на диване Шуна своим кителем. Грит на утро даже не жаловался, что напарник предательски засыпал и оставлял его на посту в одиночестве. Мира, каждый раз, как-то нечитаемо смотрела на них, когда утром заставала за неловкой передачей куртки из одних рук в другие. Эйс лишь язвительно улыбался и говорил бойцу вентуса, что в следующий раз он обязательно заснёт первым и тогда это уже будут проблемы Шуна, чем его укрывать. Но Эйс никогда не засыпал первым.  Когда обращался к Шуну «ниндзя», хотя совершенно не понимал значения  этого земного слова.  «—Если ниндзя и шпион- это одно и тоже, то почему ты называешь себя именно ниндзя?», - честно, непонимающе, но с таким интересом спрашивал Эйс.  Когда боец даркуса специально наклонялся именно к нему, чтобы сказать очередную саркастичную шутку.  Когда Эйс, страдающий от бессонницы выходил на крышу-балкон и встречал там Шуна. Вест указывал своими длинными пальцами на незнакомые Шуну звёзды, не до конца изученной людьми галактики, и рассказывал о них, своим самым нежным тоном.  Когда они тренировались вместе, и оказывались слишком близко во время спарринга.  Когда казалось, что напряжение между ними двумя такое сильное, что ещё немного и обоих ударит током.  Когда до одури сложно было совладать со своим же телом, слишком закалённом, чтобы давать слабину на тренировках, но при этом моментально млеющим при случайных и таких желанных касаниях.  Когда они сидели в тишине часами, просто находясь в компании друг друга и это ощущалось самым правильным времяпрепровождением во всех мирах.  И ещё тысячи этих «когда», этих  мелких взаимодействий между ними, которые Шун вспоминал с предыханием.  Эйс невыносимый. Во всех смыслах.  Шун хотел бы не смотреть, не замечать этого всего…Но взгляд всё равно предательски цепляется за его фигуру каждый раз. И окончание у этих гляделок всегда одинаковое: сладостно тяжелое. Это выматывает, правда. Он хочет, чтобы это прекратилось и никогда не заканчивалось, в одно и тоже время.  Эйс замечает подглядывания и это плохо. Потому что, он точно решит поговорить об этом. Это же грёбанный Эйс-у-меня-проблемы-с-доверием-Грит, конечно же ему надо обсудить подобное. Шун, по крайней мере, очень пытался себя убедить, что дело именно в этом. Потому что иначе, это будет означать, что Эйс заботиться о нём достаточно, чтобы переживать о таких мелочах, а это была недопустимая мысль для сознания Казами. И как бы он не старался успокоиться, он всё равно чувствовал лишь лихорадочное нетерпение и страх перед этим разговором, который ещё даже не состоялся. Вот бы он просто мог оставить эти воспоминания и чувства здесь, в чужом мире, на противоположном конце галактики. И этот будущий, ещё несостоявшийся разговор тоже.  Шун видит, как Мира легко прикасается к Эйсу. Как легко Эйс дарит ей свою улыбку. И порой он чувствует, как тягучая неоправданная ревность появляется внутри него. Она мешает дышать и комом оседает где-то в горле, когда Эйс спрашивает у него, всё ли в порядке. Казами, точно не в порядке, и вряд ли уже будет. Было лучше, когда он не осознавал своей обречённой влюблённости. Он честно пытается вернуться к тому что было, но при каждом новым взаимодействии его прошибает током. И Шун всё это время может лишь думать о том, какой же Эйс резкий, своеобразный и язвительный. Но он так же ещё и внимательный, изящный и надежный. Шун готов поклясться, что Эйс был олицетворением грозового неба. Это лучшее и наверное самое точное сравнение, которое смог подобрать Казами.  Именно в ночь гроз, через неделю после сделанного им сравнения, они наконец-то договариваются обсудить странное поведение Шуна. Ирония та ещё. Грозы на Новой Вестрои не такие как дома, они поломанные, масштабные и заполоняют собой всё небо. Тысячи молний каскадом сверкают и будто забирают остатки небосвода себе. И Шун чувствовал какую-то особую связь с беспомощным небом, оккупированным уходящими до горизонта яркими трещинами. Именно в такой обставке, нервно заламывая себе пальцы за спиной, он произносит заветное: —Ты мне нравишься  Эйс даже спросить ничего не успел. Ни про странное поведение, ни про игры в гляделки. Шун обрубил всё вопросы на корню, заставив веста от неожиданности лишь недоуменно глядеть на него. А ведь Казами считался самым рациональным из отчаянных бойцов, ага как же… Он ожидает, что Эйс рассердится, начнёт нервно смеяться, считая что его разыгрывают. Возможно, даже ожидает презрительной фразы в духе: «Не подходи ко мне больше».  Или удара, не то чтобы Шун не мог уклониться, он просто считал, что заслужил. За все те крайне постыдные ночи, за все те разы, когда видел в действиях сокомандника нечто большее, за преданное им доверие и дружбу. Чего ниндзя совершенно не ожидает, так это ответа, который даёт вест на его необдуманное признание.  —Ты мне тоже  —Если это шутка, то не смешная, Эйс.  Лучше бы Грит его ударил.  —Ты мне не веришь? - в замешательстве спрашивает Эйс.  В его непривычно надтреснутом голосе слышно досаду и лёгкую озадаченность.  Шун лишь отворачивает лицо, прямо в сторону тёмных панорамных окон базы, он не хочет верить…или хочет верить в это даже слишком сильно. Ему казалось молнии полосовали не только небо, но заодно и его душу. В нормальной ситуации, он счёл бы это всё глупостью. Поэтичным бредом, не имеющим к нему никакого отношения. Но фиолетовые взблески непрерывно продолжали трепетать, как на тёмном небосводе, так и внутри Шуна, отдаваясь в самое сердце, вместе с каждым раскатом грома. С каждой секундой, что они стояли в этой комнате. С каждой мыслью о нём. Шун так сильно сжимает руки в кулаки, что костяшки белеют, а на внутренней стороне ладоней- остаются красноватые следы полумесяцы от ногтей. Кажется ещё немного и необузданная им внутренняя буря вырвется наружу.  Эйс чуть прищуривает пепельные глаза, наблюдая за реакцией ниндзя, криво ухмыляется, а затем, прерывая их общую тишину говорит:  —Хорошо, θ≦•}“▽ゞψ, я докажу это по другому.  —Что за слово ты тольк—мнх  Очередной раскат грома и их первый поцелуй. До одури нежный, пронизывающий молниями внутреннюю бурю. И катализатор этих чувств, стоит прямо напротив него и аккуратно целует, пока за окнами продолжаются грозы.  Яркая вспышка молнии выхватывает их фигуры в полутьме комнаты. Близко, как никогда. Это не просто поцелуй. Это обещание, доказательство того, что чувства взаимны. Шун отвечает, не может иначе -не хочет иначе, он слишком много сил потратил на то, чтобы убедить себя, что "этого" никогда не будет. И теперь, когда Эйс держит его за руку, с трепетом переплитая их пальцы, он не имеет никаких разумных оснований останавливаться.  Неважно. Всё, что было до этого момента, растворилось -осталось в дрожащей паузе между ними. И от каждого нового прикосновения Эйса бегут мурашки вдоль позвонков. Слишком нежно, чтобы это было безопасно для сердца. Слишком много- для всего остального. Невыносимый. Своеобразный. И до одури манящий.