Бросай меня назло.

Последние недели в квартире были ощущение грозы – наэлектризованным воздухом перед неизбежным ударом молнии. Каждый день с Рэнди напоминал обсуждение прогноза погоды: солнечные моменты сменялись резкими штормами эмоций. В один день я был окружен теплом его смеха, его прикосновения казались слаще, чем мед, смех до колик и горячие поцелуи, обещающие вечность, другой – ледяная стена молчания, от которой хотелось бежать без оглядки; его холодные взгляды отбивали желание искать его внимание, а ко всему прочему ссоры, что надоели даже Мише. Были дни, когда мне хотелось сбежать от этого странного калипсо чувств, но внутри росло беспокойство: это просто зависимость от его яркости или настоящая любовь? Бежать куда? Куда убежишь от этих оглушительных взрывов радости, от этой всепоглощающей нежности, от этой невероятной физической близости, которая казалась единственным, что действительно имеет смысл в этом мире?       Я представлял себе другую жизнь, спокойную и предсказуемую, где не было этих перепадов настроения. Жизнь без этих исступленных взлетов и падений, без изнурительных ссор, что раскалывали тишину, оставляя осколки обид в каждом углу комнаты. Я видел эту модель перед глазами: мои родители, отчаянно цепляющиеся за ускользающее "мы", отношения которых накалились добела, и диву даешься, как эта конструкция продержалась так долго, прежде чем обрушиться в тихий, но окончательный распад. Но в этой жизни, правильной и благопристойной, не было той самой искры, той безумной энергии, что исходила от Рэнди и заставляла кровь кипеть в венах, а душу – задыхаться от восторга.       Он был как наркотик – сначала эйфория, потом ломка. И я, как проклятый наркоман, уже давно стал зависимым. Знал, что в любой момент он способен нанести удар, от которого не оправиться, но не мог от него оторваться. Он проник под кожу ещё в те наивные времена старшей школы, оплел сердце своими терпкими лозами. Мой день рождение… о, этот злополучный день, когда я, опьяненный юношеской гордостью и страхом, выплеснул на него всю накопившуюся боль, послал его ко всем чертям. И в ответ – неожиданное, обезоруживающее ухаживание, как укус ядовитого цветка. Я прекрасно понимал, что Рэнди – сущее зло, мой персональный демон-искуситель, но против воли сердце тянулось к нему, словно мотылек к пламени.       И вот, после очередной, особенно жестокой ссоры, когда его слова, словно зазубренные кинжалы, вспороли самую суть моего существа, он, наконец, набрался решимости и порвал со мной, я оставил ему на прощание букет самых едких проклятий, перемешанных с горькой обидой и безнадежным разочарованием, и ушел, захлопнув за собой дверь. Но едва я переступил порог квартиры, как почувствовал, что меня начинает трясти крупной дрожью. Холод пробирал не только тело, но и душу. Я знал, что его нет, что он остался там, оставив лишь пустоту, но глупая надежда шептала, что вот-вот услышу его шаги, его голос, его смех.       Заходя в свою комнату Митчелл фыркает, отключает смартфон и кидает его в сторону. Он понимает, что парень, с которым Митчелл много раз зарекался никогда не... Который на самом деле является его твёрдым, непоколебимым «всегда», снова втянул его в этот хаос. Хаос эмоций, хаос противоречий, хаос любви. Он знает, что завтра снова будет игнорировать его звонки, строить из себя неприступную крепость, но ночью, в темноте, будет снова и снова перечитывать их переписку, утопая в воспоминаниях.       Сообщения от него такие разные. То насмешливые комментарии о политике, то понравившиеся цитаты из книг, то грязные, возбуждающие вещи о том, что и как он хотел бы с ним сделать. Их секс почти такой же спонтанный, как и взаимоотношения. Это один замкнутый круг его жизни: их короткие романтические чувства и быстрые расставания.       Митчелл стоит под горячей струей воды, чувствуя, как расслабляются его напряжённые мышцы. Голова трещит, мысли путаются: точно устал, но не знает, от чего именно — от отношений, от жизни или же от самого себя. Его усталость давит, словно тяжёлое одеяло, и он понимает, что с этим больше нельзя мириться. Обмотав полотенце вокруг бедер, возвращается в спальню, чтобы переодеться. Мать на работе, а Миша сидит в своей комнате, она кажись, собирает свои вещи, чтобы переехать к своему хахалю.       Когда он заходит в комнату, его взгляд падает на Рэнди, неожиданного гостя, который, как всегда, вызывает смешанные чувства. Усталость сменяется чем-то похожим на нежность и раздражение. Они оба стоят, молча обмениваясь мыслями: — Рэнди, — выдыхает Митчелл.       Он даже не удивлён. Он все-таки пришел обратно, хоть и прошло меньше недели, а он… просто устал. От всего. — Привет, меня впустила Мишель, — блондин неловко трет свою шею, смотря на парня, натянутая улыбка. У него теперь более длинные волосы, ему чертовски идет. — Давно не виделись, Митчелл. — Я думаю, недостаточно давно, — огрызается он, крепче сжимает пальцы на полотенце.      Он лукавит. В их встречах и расставаниях всегда было что-то изматывающее, но в то же время необходимое. Каждый. Грёбанный. Раз. — Правда? Не рад меня видеть?       Рэнди подходит вплотную, но не слишком близко. На нем безрукавка и узкие джинсы. Тепло его тела ощущается так, словно и нет незначительного препятствия из тонкой ткани. Близость и тяжелые эмоции кружат голову. Он него воняет дешевым пойлом.       Бесит то, что раз за разом он втягивает его в свои игры. Это же и распаляет. Рядом с ним, злясь и заводясь, он не чувствует себя таким опустошённым, как ещё пять минут назад.       У него лопнула пружина, сорвало стоп-кран. Слова вылетали, как пули: обвинения, упреки, давно похороненные в памяти истории. Его слова попали в больное место, а он ответил ещё больнее. Мгновение – и он замахнулся. Он не ожидал, но успел среагировать. Хлесткий удар, эхом прокатившийся по душной комнате, разорвал тонкую ткань видимого спокойствия.       Рэнди пошатнулся, прикусил губу, чтобы не выдать стон. Ярость Митчилла захлестнула его, он хотел нанести ещё один удар, но что-то остановило его. Увидев боль и раскаяние, промелькнувшие в глазах блондина, ярость вдруг схлынула, оставив лишь пустоту и усталость.       Митчелл отшатнулся, словно сам испугался своего поступка. Его кулак дрожал, а на лице читалось отчаяние. — Боже, прости, я не хотел... — прошептал он, и голос мелко дрожал.       Наступила тишина, оглушительная и тягостная. Он смотрел на него, пытаясь понять, что сейчас чувствует. Обида, разочарование, боль – все смешалось в один ком.        И вдруг, Рэнди подошел ближе, медленно, словно боясь спугнуть. Он коснулся его щеки – нежно, осторожно. Он притянул его лицо к себе и коснулся его губ в жестоком порыве, почувствовал, как весь мир перестал существовать. Его дыхание было горячим и влажным, словно ураган, ворвавшийся в привычный ритм жизни. Каждый фрагмент этого поцелуя был полон страсти и взрывающимися эмоциями. Он не искал согласия, не спрашивал выбирал ли я его, — просто забрал меня в свои объятия, забыв о границах. Были только они двое, слившиеся в одном порыве, и желание забыть обо всем плохом, что произошло, будут ли они опять вместе? Черт его знает, но Харрингтон плавится       Он сжимает волосы, прикусывая его губы и приговаривая в них: — Знаешь, я сыт тобой по горло, поэтому, думаю, будет справедливо… — Митчилл грубо надавливает на плечи, вынуждая прижаться к стене, — …И тебе познакомиться с этим ощущением.       Шаловливые пальцы пробегают по поджарому телу, вызывая табуны мурашек и выпускают озорные искры, которые готовы разгореться первыми всполохами пожара. Митчелл действует легко и не останавливается даже тогда, когда чувствует напряжение под мягкой кожей — он точно уверен в том, что спустя пару минут все мышцы будут и так хаотично сжиматься, и разжиматься. — Говоришь тебе плевать, тут же лезешь мне в кровать. Собрался ведь убегать, так зачем же целовать?