В объятиях вечного прощания

      Ветер врезался в лицо, будто невидимые руки отчаянно пытались оттолкнуть меня назад, заставить сдаться. Но я не свернул. Не мог. Обязан был увидеть всё сам. Узреть следы твоего безумного плана. Понять, как ты решился на это.       Когда новость настигла меня, мир переломился с хрустом ломающихся рёбер. Сердце сжала стальная хватка, а в груди вспыхнуло пламя, выжигающее дыхание. В ушах завыл вихрь — то ли ветер судьбы, то ли мой собственный вопль, застрявший в горле. Я заткнул ладонями уши, будто мог заставить замолчать реальность, и рванул прочь из дома. Ноги сами понесли меня в Очконатлан, сквозь чащобы, где тени шептались о твоей выходке.       Я мчался по выжженной равнине, где даже ветер свистел проклятиями. Эта земля, некогда цветущая под покровительством клана Цветочного Пера, теперь напоминала гигантскую рану: трещины в почве зияли, как рты, застывший в немом крике, а воздух пропитался пылью руин. Заблудшую душу тут разорвали бы за миг — тени прошлого всё ещё шевелились здесь, цепляясь когтями за память о былом. Но я бежал, не сбавляя шага, будто сама смерть, устав преследовать, расступилась перед моей яростью.       Сургучный закат лизал раскалённые руины, окрашивая пыль в цвет запёкшейся крови. Каждый выдох обжигал губы солью отчаяния, каждый вдох — впивался в лёгкие осколками разбитых надежд. Даже ветер здесь был иным: не свистел, а скрипел костлявыми суставами, шаркая по камням словно старуха-провидица трясущимися пальцами.       Пепельная улица… Когда-то её вымостку украшали мозаики из перьев и раковин, а теперь под ногами хрустели осколки черепов, оставленных бездной. Безлюдье звенело громче любого города: эхо моих шагов отражалось от стен, словно насмехаясь. Руины — слепые циклопы с глазницами оконных рам — кренились над тропой, их мраморные челюсти, некогда колонны, валялись в прахе, обнажая каменные корни. По спине ползли мурашки: сквозь щели в кладке за мной следили. Не призраки — сами стены впились в затылок взглядом, густым, как смола. Они не шептали. Они дышали — прелым дыханием праха, застрявшего меж плит.       «Престол Первозданного Огня»… Это название резало слух своей напыщенностью. Ты заплатил за него всем, а они возвели это в культ. Вдали, там, где небо сливалось с землёй, чернели громады новых скал. Между ними мерцали кристаллы — холодные, острые, цвета твоего клинка. Их белый свет резал глаза, словно насмехаясь над моей болью. Каждый шаг вперёд отзывался дрожью в коленях, но я шёл. Прошёл слишком много, чтобы дрогнуть. Даже если этот свет вот-вот испепелит мою плоть, превратив в горстку пепла на ветру.       Обычному человеку не покорить эту вершину, но мой ночной дух, словно тень забытого божества, выгрыз путь сквозь тьму. Ноги ступили на лестницу — серые плиты, отполированные ветрами. Скалы по бокам нависали, будто челюсти древнего зверя, их ледяное дыхание пробирало до мозга. Я бежал вверх, и с каждым шагом ветер вырывал из груди осколки решимости, оставляя лишь пустоту, звенящую, как колокол перед казнью.       И вот он — Престол Первозданного Огня. И ты. Капитано.       Воздух, острый и прозрачный, словно лезвие, вонзился в лёгкие. Тело онемело, будто прикованное цепями изо льда, а сердце сжалось в комок, словно пытаясь спрятаться от твоего тела. Ты сидел недвижимо, как идол, высеченный из ночи. Холод исходил от тебя волнами, скручивая рёбра в жгуты, а в горле застрял ком — не страх, нет. Гнев. Горечь. Сотня невыкрикнутых «почему?». Я впился ногтями в ладони, чувствуя, как кровь теплится между пальцев, и шагнул вперёд, не в силах поднять глаза выше твоих сапог. Мысли бились в черепе, как пленённые мотыльки, опаляя крылья о стенки сознания.       Я знал. Ещё тогда, когда ты переступил порог моего жилища в тот последний вечер — без свиты, без статуса Предвестника Фатуи, — я чувствовал: это начало конца. Ты вошёл не как Капитано, а как призрак из моих ночных кошмаров — тихий, почти беззвучный. Твой голос, обычно глухой гром, разрывающий пространство, вдруг дал трещину — словно ледник, ломающийся под тяжестью собственной лжи. Я услышал это. И сознательно закрыл на это глаза.       Говорил ты о «миссии», о «дарованной свободе». Тебя освободили? От чего? Я не спросил. Просто позволил твоей руке — в кожаной перчатке, пахнущей морозом и железом — обвить моё запястье. Пальцы сжались, будто клещи кузнеца, и я окаменел, превратившись в статую, чьё сердце бьётся только там, где твои ладони оставили отпечатки.       Признаться в чувствах? Никогда. Даже себе. Даже в полубреду утренних зорь, когда боль в груди выворачивала рёбра наружу, будто ржавая проволока, медленно затягивающая петлю. Я шептал себе: «Прорвёмся. Это всего лишь искра — не дай ей стать пожаром». Твоя сила была как опиум: парализующий, сладкий яд. Я верил, что смогу выжечь тебя из памяти, если перестану дышать твоим именем.       Но ты вернулся. Не как буря — как землетрясение, сметающее фундаменты. Твой палец скользнул по моим костяшкам — жест, который можно было принять за нежность, если бы не ледяная точность движений. Я онемел, улыбка застыла маской дурака, а внутри всё кричало. Кричало, что это ловушка. Что твои губы, коснувшиеся моей ладони, уже произнесли мне приговор.       — Какой бы исход ни ждал нас, я рад, что в конце пути встретил именно тебя, — произнёс ты, продолжая держать мою ладонь.       Поцелуй обжёг кожу, а в висках застучало так громко, что я едва расслышал собственное хриплое:       — Какая твоя следующая цель?       — Помочь Пиро Архонту.       Тогда, опьянённый близостью, я не спросил, зачем. Не посмел. Я был всего лишь летописцем, наблюдателем, пылью у ног титанов. Но твоё «До встречи» поселило в груди искру надежды.       Теперь же, стоя перед твоим безмолвным телом, сжимающим меч, я жаждал исчезнуть. Исчезнуть так же внезапно, как ты — оставив лишь пустую оболочку на этом проклятом престоле.       Я пал к твоим ногам, как падает дерево, подрубленное у корня. Моя ладонь коснулась твоей руки — холодной, как ледяная глыба, выброшенная на берег вечностью. Это прикосновение разбило во мне всё: надежду, ярость, саму волю к жизни. Я хотел закричать, выплюнуть в лицо тебе всю несправедливость, всю боль, которую ты вложил в меня, как отравленный клинок. Но вместо этого я молчал, ослеплённый твоей игрой в чувства, не замечая, как ты уже строишь стену между нами, кирпич за кирпичом.       Если бы знал, чем всё обернётся, я бы вырвал своё сердце голыми руками и бросил его в пропасть, лишь бы в тот день ты не смог дотронуться до него. Но теперь оно бьётся внутри, как раненый зверь, разрывая грудь изнутри, напоминая о том, что я ещё жив. Жив, чтобы смотреть на тебя, сжимать в кулаке ткань на груди, будто это может остановить кровотечение, и глотать слёзы, которые горчат.       Я проклинаю.       Тот день — когда тень твоих сапог легла на мой порог.       Тот час — когда твой голос впервые просочился в щели между моими костями.       Тот миг — когда я принял тьму за рассвет. Ты не принёс её с собой. Ты и есть тьма. Поселившееся во мне, разъедающая горло, оставляющая на губах язвы в форме твоего имени.