Часть 1
10 февраля 2025 г., 03:29
***
В семнадцать Боря Хенкин впервые убивает человека. Информация эта в голове укладывается долго и туго, туда будто ваты набили и любые попытки втолкнуть в нее цельную мысль оказываются обречены на провал. Вроде залетает неглубоко, но плавно так скатывается обратно, куда-то на стылый песок. А после прогорает в бочке с барменскими вещами и скрывается в толще воды, как их бывший владелец. Сначала он выпадает из реальности полностью, стоя истуканом пока парни возятся с телом, а Кудя что-то лепечет над ухом. Просыпается только когда в поле зрения снова появляется Киса и отпихивает Кудинова. – Че ты пялишься на эту требуху? – неожиданно говорит он и хватает его за подбородок, заставляя посмотреть в свое лицо. Оно у него такое, будто ничего особенного и не случилось. В это легко верится на секунду. А потом он снова опускает глаза и видит, как Киса втаптывает кроссовками остатки мозгов Игоря в песок. Как окурок. Припорашивает как следует и вытирает подошвы. А потом смотрит на него почему-то жалостливо и почему-то слегка расплываясь в глазах, хотя стоит совсем близко. На расстоянии выстрела. После убийства Спилберга они тоже разошлись как в тумане. Хэнк пришел домой и принципиально об этом не думал. Мать была дома, а ему казалось, что мысли у него слишком громкие. А потом ему написал Киса и приебался со своей дотой. В этот раз, так не сработает, судя по тому, с каким конфликтным лицом Кислов косится на него всю дорогу до дома. На повороте, где им пора расходиться, он вдруг хватает его за руку. Шагает ближе, плотно прижимается своим предплечьем к нему, а Боря хватается в ответ. Сцепляется с чужими ледяными пальцами и его перемыкает. Он одномоментно пугается и успокаивается. По одной и той же причине. – Не хочу, короче, тебя одного домой отпускать, – Киса заметно нервничает, бормочет сбивчиво и чаще обычного шмыгает носом, – Не в смысле, что боюсь, что ты пойдешь и бате мусорнешься, а просто… Он неопределенно машет свободной рукой, а второй сжимает Хэнка крепче. – Я, если че, могу молча. Так, в сторонке где-то посижу, даже смотреть на тебя не буду. До утра не так много. Я пораньше уйду. На улице холодно, но в груди у Бори что-то невыразимо теплеет. Плавно так, мягко. Будто он не убийца, а Киса не соучастник. Они оба этот момент мягкости, наверное, не заслуживают, но Борю после сегодняшнего дня абсолютно не волнует справедливость. – Я тоже домой не хочу. Погнали к тебе?***
Утешать людей Ваня Кислов вообще-то не умеет, и Боря Хенкин это знает. Бессмысленно на это злиться. Особенно когда понимаешь, что самого себя Кислов утешает точно так же. Пути тут в целом три, много раз исхоженные и пока что кое-как работающие: обесценить ебланскими шутками, дунуть и\или зажрать таблетками и нарваться на пиздюли. Ни себе ни людям, в общем. Но Хэнк ценит то, как Ваня старается. Ценит, когда затягивается косяком на Ванином продавленном диване и слушает очередной вброс. Киса сидит на полу и смотрит на него то робко, то нежно, то насмешливо, то снова робко, будто боится спиздануть что-то не то. Хэнку это, наверное, чудится. На фоне стресса развезло с пары затяжек, с кем не бывает. Киса забирает у него блант и наконец отворачивается, выдыхая дым в сторону. Хэнк ерзает и движется ближе. Ему не нравится, что они снова на расстоянии выстрела. Интересно, почему Киса не опробовал на нем способ с пиздюлями. Либо даже Ваня Кислов не может подогнать достойную теоретическую базу под то, за что сегодня ему въебать, либо боится. В последнее верится с трудом. Но Ваня же не знал до сегодняшнего дня, что Хэнк способен на убийство. Думать об этом нет сил и желания. Приятней всего ему почему-то думать про Кису, хотя делать это при нем на трезвую он тоже стесняется. Тоже будто бы получается слишком громко. Но сейчас можно. Потому что сейчас ночь, а утром они об этом не поговорят. Потому что между ним и Кисой только расстояние в несколько сантиметров и сладкий дымок, на который можно спихнуть все долгие взгляды. Ваня взглядами не ограничивается, возвращает ему косяк из рук в губы и запускает руку в чужие кудри. Борю вплавляет в диван от его аккуратных поглаживаний. – Спи, – тихо говорит Киса и снова отворачивается, но руку не убирает. Боря улыбается впервые за этот день. Кажется, они тут прощупывают четвертый путь. Персональный для Бори Хенкина. Еще шире он улыбается, когда понимает, что Ване все-таки с ним не страшно. Вообще ничего не боится, дурачок. Боря вот его боится, поэтому первый бы такое никогда не попробовал. Киса же ему руку откусит и в жопу засунет под девизом: «себя пожалей, пидор гнойный». Вот Боря который год уже и жалеет. Киса же не просто так вот такой, Хэнк его с детства самого знает и повидал за это время бог знает сколько переломов, вывихов, растяжений, ушибов и стесанных об асфальт коленей. А смысл ныть, если мама до десяти на работе? Никто во двор не выбежит и не пожалеет, а к вечеру оно само как-нибудь пройдет. Работала эта схема чудовищно неэффективно, но маленький Боря такой стойкости восхищался. Боря постарше через силу тащил отбивающегося и шипящего Кису то к школьной медсестре, то в больницу, то просто домой, самому промывать раны и сбивать температуру. Приласкать там при всем желании бы не получилось, Киса даже когда бился в ознобе с тридцать девять и два из последних сил отбивал его руку и бормотал как заведенный уйди не смотри не звони маме они с тёть Шурой сто лет собирались о-тъ-е-б-и-сь Боря помладше особо и не рвался нежничать. Накрыло его этим резко и в самый неподходящий момент.***
Боре было четырнадцать, когда случился его первый поцелуй. На чьем-то дне рождении к нему с нихуя подошла Рита, притянула к себе и обхватила нижнюю губу своими, липкими, мягкими и отдающими водкой с соком. Хэнк тогда на вкус был наверняка еще хуже, но Рита не выглядела расстроенной. Поцелуй был коротким. Достаточно длинным, чтобы до Хэнка дошло, что происходит, но недостаточно, чтобы начал отвечать. А когда Рита подмигнула, улыбнулась и упорхнула, он понял, что отвечать в общем-то не хотел. Он не то, чтобы планировал для первого раза что-то особенное, но неплохо было бы сделать это трезвым и по собственной инициативе. А еще ему, кажется, не нравятся блондинки. Проводив Ритку взглядом, он решил, что не будет даже спрашивать. Черт разберет этих пьяных девочек. Может, она хотела, чтобы Мел ее заметил. А может, чтобы Киса отъебался со своими шутками про бета-тестеров. Вспомнив о нем, он шарит глазами по залу, надеясь удостовериться, что ему все равно. Киса находится быстро. С таким лицом, которое Хэнк на нем еще ни разу не видел. Кисе явно не все равно. Он стоит там же, где танцевал с Хэнком минуту назад. Весь вытянулся, побледнел будто, и смотрит так преданно, с такой открытой уязвимостью, что Хэнк вздрагивает. – Киса? – хрипит он, желая сейчас быть трезвее. Мысли несутся с дикой скоростью. Киса расстроился, потому что это Рита? Она ему действительно нравится? Или потому что Хэнк поцеловался первый? Это Киса из них троих больше всех пиздел на тему девушек, шутил пошлые шутки и подмигивал Хэнку, когда получалось смутить Мела. Казалось очевидным, что он уже с кем-то сосался, но если подумать – он такого не говорил на серьезных щах никогда, имен не называл. Чтобы Кислов и не похвастался, не доебался до Хэнка с ненужными советами с высоты опыта? Проверить ни одну из теорий он не успевает. Киса растворяется в толпе, как только слышит свое имя. Хотя, думает Боря с неясной самому себе эмоцией, с такого расстояния и под музыку не услышал бы. По губам, наверное, прочитал. Киса испаряется на остаток ночи. Куртка его остается в прихожей в ворохе других, но в квартире Толстого его нет. Боря обегает ее три раза и даже выпирается в падик, проходит на пролет вверх, на два пролета вниз. Кисы нигде нет. Но в голове Хэнка он остается, как застывший кадр. Темные блестящие глаза, распахнутые, как у оленя в свете фар. Чуть приоткрытые губы, будто споткнулся на середине слова. Мятый стаканчик из кб в дрожащей руке. Это настолько не вяжется с Кисой, даже с Ваней, что Боря физически не может успокоиться, пока не вернет все на место. Киса возвращается на место сам на следующий день, ближе к вечеру, когда Хэнк пасет его под его подъездом. В Генкиной куртке, с прокушенной губой и привычной нахальной улыбкой. Забирает у Хэнка свою и по-джентельменски не говорит, как тупо, что Хэнк его тут ждет и настрочил за день несколько десятков смс. И еще несколько десятков ночью. Хэнк впервые мелочно расстраивается, что он оказался не нужен. У Кисы как-то само прошло. Киса снова пошло шутит, поздравляет его и тычет в плечи. Бесконечно лыбится, хотя с его губой это выглядит больно. Разве что не подмигивает ему больше. Видимо, шутка, которую Хэнк и раньше не понимал, теперь перестала быть их общей. Ваня зовет его промерзшего в дом. Боря зависает там до поздней ночи, но так и не спрашивает, что было вчера. Ему хочется верить – тоже по-джентельменски, а не оттого что ссыкло. Про губу все-таки любопытствует, когда пялиться становится уже неприлично. Та кровит, а в таких местах Хэнк ему обрабатывать через силу теперь стесняется. С Ваней теперь хочется только нежно. – Пизда какая-то вчера укусила. Видимо родственница Толстого, я не ебу, – отмахивается Киса на голубом глазу. Хэнк больше не спрашивает. Потому что если спросить когда он успел, то Ваня спросит почему он вместо того, чтобы обжиматься с Риткой, побежал его искать. Если развивать эту тему, никто не выиграет. Боря сдается и решает, что подумает об этом как-нибудь потом. Ну, чтобы Ваню не смущать. Он все-таки его лучший друг.***
Боря признает очевидное, когда ему пятнадцать. Они остаются у Кисловых на ночь, выпивают по два пива и разливают еще одно на Ваню и на его диван. Киса пропадает на полчаса в душе, а Боре приходится застирывать простынь, пока он там плещется. А потом выходит какой-то особенно свежий, румяный, со своими дурацкими волосами. Спихивает его спать на мокром пятне и почему-то цепляет со стула лонгслив Хэнка. – Это мой, – деликатно говорит Хэнк, глядя подчеркнуто поверх Ваниного тощего плеча. Как будто он сам не понял. – Последний чистый залил, – Киса обнимает себя руками и стряхивает на него своими мокрыми лохмами, – А в футболке холодно, ты у меня одеяло все время пиздишь. У Хэнка на всю эту ситуацию около пяти тысяч эмоций и мнений, которые он волевым усилием заталкивает поглубже. Выныривает только когда Киса уже спит, магически быстро убаюканный хайлайтом с харчками Симонова. Во сне Киса милый. Как, впрочем, и почти все время, когда он в статике. Ну, вообще и в движении иногда. Когда смеется, например, скачет довольный какой-то своей хуйней, трепет его за плечи, и милый даже когда злится. Иногда. Хэнк уверен, что ни один другой человек так не думает, даже тетя Лариса. Наверное, тот случай, когда он въебался лбом в турник со всей силы все-таки повлиял на него сильнее, чем все думали. Когда Киса спит, об этом можно хоть подумать немного, не рискуя спалиться и отхватить по лицу. Еще совсем немного. Он бросает взгляд на монитор и вздыхает, бесконечно в себе разочарованный. Он пялится как маньяк уже минут двадцать. Это становится просто жалким. И чего он Кису так сильно боится? Ну втащит он ему, Хэнк все равно сильнее. Ну разосрется с ним, но Хэнк терпеливее. Возьмет измором и помирится. Киса обнимает себя руками, кутаясь в его, Хэнка, лонг и сопит что-то сонное, почти как настоящий кот. А Боря сдерживается, чтобы не заскулить, как собака. И куда это нежное, хрупкое, ранимое лезет из его Кисы? Кисы, про которого, кажется, уже весь Коктебель знает, что он психованный? Хэнк накидывает на него одеяло, чтобы не говорил потом, что он пиздит его прям всегда. А сам встает, выключает ноут и выходит. Ему срочно нужно выбираться из этой ситуации. Из этой комнаты, с этой кровати, где в голову лезет всякое. Как хочется Кису самому согреть, например. Он сидит во дворе под Ваниным окном с час. Подумывает съебаться с концами и по старой схеме уйти в отрицание. Чем дальше он от Вани, тем менее все эти мысли оформлены и тем проще заметать их под ковер. Но чем он дальше от Вани, тем острее становится его тоска. Пусть неясная, но от этой неопределенности не легче. Ему слишком хочется проснуться с Ваней завтра. Раздупляться час, показывая друг другу мемы, а потом сидеть и смотреть как собака на то, как Ваня готовит им завтрак. Смеяться с ним, слушать его, молчать с ним. Он возвращается и тихо заползает под краешек одеяла. В футболке и куртке на улице холодно, а в комнате ебучий сквозняк и сырое пятно у него прямо под жопой, но ему все равно уютно. – Я пидор из-за тебя, – произносит он одними губами. Киса не услышит и по губам не прочитает, но это все равно пик романтики, который он может из себя выдавить. Не в любви же этому ебанату признаваться, ей-богу.***
Боре Хенкину шестнадцать, когда он впервые настолько сильно ругается с отцом, что уходит из дома. Конечно же, из-за Кисы. Отец приходит с работы особенно злой на Кислова и заводит привычную шарманку про то, что нехуй с торчами и будущими уголовниками водиться. Только на этот раз привычная мысль заруливает в новую степь. Хэнк от неожиданности замолкает и ошалевше слушает про то, как может он сам уже юзает или на двоих с этой падалью работает. Смотрит молча, как родитель с психами роется в его вещах, выискивая нычки. Настоящую причину почему он Кису никогда не оставит, к сожалению, в белье и под матрасом не спрячешь. Все улики он забирает с собой, выскальзывая на улицу. Любовь к Ванечке Кислову и телефон без зарядки — крайне хуевый стартер пак для ухода из дома. В детстве он подходил к этому куда обстоятельнее. Ванечка Кислов стряхивает с него насыпавший снег, наливает чая и явно жидит, но отдает в единоличное пользование последнюю сигарету. – Че хоть случилось? – Он ебнутый. Ваня кивает со знанием дела и больше ничего не спрашивает. А потом отводит к Гендосу. Боря, так-то, старался с Зуевым и другими старшаками, с которыми у Кисы мутки, тереться поменьше. Лично к Гене у него еще и глубоко личное. Слишком Киса ходит восхищенный, слишком заискивающе в глаза ему иной раз заглядывает. Нравится ему, видите ли, иметь старшего надежного товарища. Равняется он на него. Боря, вон, тоже старше на полгода, и что-то ни разу таких почестей за это не получил. Киса скорее язык себе откусит, чем даже подумает, что у Хенкина что-то там равнее, чем у него. Но Гендосина принимает его в свою квартиру с распростёртыми объятиями. Подъебки можно и потерпеть. Их с Кисой обжимания тоже терпеть приходится. Это лучше, чем дома, но хуже, чем было бы дома у Кисловых. Их нехитрая конспирация держится почти неделю. Гендос за это время оказывается все-таки действительно крутым типом, и Боре почти стыдно за свою иррациональную неприязнь. Всю неделю Киса таскает ему домашнюю еду и шавуху. Жалуется долго и живописно, как Константин Анатолич его заебал, и как он замерз\промок\устал\дрался с собаками пока петлял, пытаясь скинуть хвосты. Но все равно приходит каждый день. В пятницу Гена приходит с пакетом еды и двумя бутылками шампанского. Они с Кисой сидят в зале и продолжают осваивать Генкину вторую плойку. Хэнк играет во второй Сайлент Хилл, а Киса валяется на диване и подпездывает, периодически пытаясь добавить ему скримеров. То хватается, то дует в ухо, то запускает пальцы в волосы. Хэнк даже для вида не покупается. Забыть о присутствии Кисы нереально. Да и страх плохо сочетается с возбуждением. Гендос включает свет и с хитрой рожей кладет пакет Кисе на колени, отнимая косяк взамен. – Ты пожрать, типа, нам купил? – недоверчиво тянет Хэнк, заглядывая в пакет. Даже овощей набрал. Хэнк был уверен, что Гена о них не знает. – Обойдетесь, иждивенцы. Кисуль, – Зуев садится, как всегда, слишком близко и доверительно заглядывает Ване в глаза, – Ко мне сегодня придет одна.. дама. Приготовь нам ужин, а? Киса буквально захлебывается возмущением. – Вообще ты, что ли, ахуел? Я те че, служанка? Сам свою блядину корми. Улыбка Гены ничуть не блекнет. – Кисуль. – Иди нахуй, ишак бля, – Ваня подрывается, но Гена тянет его обратно и возвращает косяк. – Киииис, – Гена выразительно смотрит на Хэнка, потом на Кису, потом на еду. – С тебя шампунь хотя бы, – помолчав и скрипнув зубами, выдает Ваня и лезет в пакет. Вручает Хэнку одну из бутылок, отбивая загребущие руки Зуева, – А че тебе, реально, чтобы одну деваху завалить, прям две бутылки надо? Не позорился бы. Пиздец, и че мне готовить из этого надо? Креветки, хуетки, я тебе че, Гордон Рамзи? Или, бля, Ганнибал Лектор? – Сделай том ям, – кротко говорит Гена, достойно выдерживая взгляд. – Я даже не ебу, че это! – Кисуль. Хэнк немного, конечно, злится. Оказывается, Кису так звать не только можно, но это еще и не снижает шансы получить от него желаемое. Живут же люди. Еще и мало им, баб каких-то водят. Но жаловаться грешно, потому что Киса с собранными в куцый пучок волосами возится на незнакомой кухне и выглядит просто очаровательно. Ругается в воздух с автором рецепта на каждом шаге, но не сдается. Они с Гендосом сидят за столом с одинаково довольными еблами, что Кису очевидно раздражает, но доверить им хоть какую-то работу он даже не пытается. От пучка Киса, к сожалению, отказывается, когда Гена нагло его фоткает. Стягивает и демонстративно трясет кудряшками над кастрюлей. Боре все равно. Пока Киса подкармливает его кусочками с рук, он не собирается отказываться от еды. Первая бутылка уходит у них на троих еще в процессе готовки. А вторую Гена благоразумно прячет. Разморенный едой, шампанским и одной из милейших разновидностей Кисы, он не задумывается о том, что вечер у них, вообще-то, намечается пиздец неловкий. Осознание накрывает его, когда «дама» Гены наконец является на все готовое, и Зуев закрывается с ней на кухне. Киса, как ни странно, не сливается. В его присутствии будет гораздо легче пережить, если ужин будет с окончанием. Какими бы тупыми ни были его комментарии. – Ты не грузись, Хенкалина, это не куколдизм даже почти. Это вообще, считай, девственности лишишься наконец. По теории относительности. – По теории относительности чего от чего, Кис? – Боря не сдерживает улыбку, хоть от таких вывертов сознания у него слегка стучит в виске. – Относительно размера Коктебеля, секс в паре метров от тебя – это всё равно, что твой. Считай, поучаствовал. Относительно размера Коктебеля то, что Ваня Кислов сидит с ним на одном диване в вечер пятницы, это запредельно близко. Но относительно того, насколько ближе хочет быть Боря — этого все еще недостаточно. Когда Гена с загадочной незнакомкой скрываются в спальне, Киса сразу идет на кухню за остатками шампанского. Разливает им по бокалам и делится наушником. Защищает плохо, но делить его с Кисой Боре все равно нравится. Он предлагал сгонять к нему домой, когда все будут на работе, но они так и не собрались. Хотя идея Вани передвинуть всю мебель на пару сантиметров чтобы начать сводить с ума Хенкина старшего все еще слегка манит. – И че, долго он будет так? – тупо спрашивает Хэнк, как будто Киса знает. Он надеется, что Киса не знает. – А я ебу? Со мной кончает за две минуты. Но ты хуй мой видел вообще? – в тон ему отвечает Киса. Отвечает на тычок своим, потом еще и еще. Замирают они одновременно, когда диван скрипит так же, как кровать в спальне, даже в ритм попадает. Ваня почему-то краснеет и садится обратно. – Че, может, постонешь, Хенкалина? Настрой им собъешь. – Ты реально думаешь, что в гей сексе стонал бы не ты? – спрашивает Хэнк снисходительно. – Слышь, бля, – Киса пихает его снова, но беззлобно. Пронесло, – Хотя ты-то, конечно, будешь молчать, страдать и думать о России. В любой позиции. Хэнк проглатывает все уточняющие вопросы, несмотря на то, какими они кажутся ему сейчас важными. Обошлось все на тоненьком, не надо испытывать судьбу. Киса, кажется, в отличном настроении, снова хватается за телефон и сам вставляет Хэнку выпавший наушник. – На, может возбуднешься немного и легче пойдет, – ухмыляется Киса и врубает ему гимн. В комнате противный женский голос протяжно стонет. Киса все еще слегка румяный, а еще пиздецки довольный собой. – А можно мне в другую дрочильню? Пиздец какой-то, Кисуль.***
Гена оказывается марафонцем. Киса со знанием дела поясняет, что это от наркоты. Но его горластой даме, похоже, все нравится. Шампунь быстро кончается, и Киса теряет всякую мотивацию держать глаза открытыми. Устраивает голову у него на плече и поручает ему следить за плейлистом. Хэнк тоже укладывает голову на чужие кудряшки. Звукоизоляция из них сама по себе неплохая, но лучше всего забыть о присутствии в квартире кого-то еще помогает свой же пульс, бешено громко колотящийся где-то в горле. – Ебать вы содом развели, постыдились бы, – вырывает его из дремы голос Гены. Стоит в одних трусах и снимает их со вспышкой. Хэнк щурится и пытается нащупать Кису, но того на его плече уже нет. – Пошел нахуй, – сонно бормочет он откуда-то снизу и ерзает. На его коленях ерзает. Тычется носом в живот и пытается прикрыться краешком пледа. Поджимает колени ближе к груди, становясь визуально еще меньше. Свернулся клубочком, как кот, и спит, будто это совершенно нормально. – Я пидор из-за него, – тихо выдыхает Хэнк, окончательно смирившись. — Это вопрос? – ничуть не снижая громкость голоса спрашивает Гена. Он звучит весело, и это к лучшему, конечно. Хэнку не настолько нужно с кем-то об этом поговорить, чтобы это был Гена. Он старшего по-своему зауважал за это время, но в таких вопросах от него явно не будет пользы. – Иди спать, Гендос. Сам Боря после его ухода не смыкает глаз больше часа. Прошлогодний рекорд по маниакальному залипанию на спящего Кису побит, но гордиться особо нечем.***
Боре Хенкину все еще шестнадцать, когда он первый раз пробует одну из Кисиных таблеток. Просто так, от нехуй делать в обычный вечер в Генкиной каморке. Они с Мелом оба пионеры, но развозит их очень по-разному. Мела сразу мажет, он корчит пугающие лица и вырубается в тачке Гены. Хэнк тайно гордится собой. Киса гордится им явно, облапав все руки и пресс под толстовкой. Накрывает его уже дома, среди ночи, такой дикой паранойей, что хочется лезть на стены. Он звонит Кисе. – Ты че, ебан? – недовольно отвечает он с первого гудка. Служба психологической поддержки так себе, но Хэнк сразу успокаивается. А с ответом теряется. Он набрал ему слишком быстро и не задумывался, что скажет. «Кис, мне просто надо было знать, что ты не передознулся и не сдох, пока я тут»? Ещё чего. – Тебя впустить надо? Пропалили? Хенкалина, блять, ты дома вообще? – Я дома, – отзывается он, – Извини. – Хуевит? – Ну типо. В трубке слышится какая-то суета и Хэнк понимает, что он открывает дверь. – Не разбуди никого. – Я не буду, Кис, мне просто было надо… Если у тебя все хорошо, то у меня тоже, можешь спать. Он жмурится. В гей порно диалоги и то брутальнее. Не то, чтобы он разбирается. Ваня ненадолго замолкает. Щелкает зажигалкой, затягивается. – Нормально. Не парься, я все равно теперь не усну. Ты тоже за меня переживаешь, думает Боря, но ему хватает благоразумия это не озвучивать. Хорошо, что в спальне он один, и его улыбку сейчас никто не видит. Киса умело отвлекает его внимание болтовней ни о чем. Хэнка его голос одновременно заводит и убаюкивает. Дрочить на россказни Кисы про его бэдтрипы это нечто за гранью добра и зла, но и засыпать вот так он пока не хочет. – Открывай, я камни не буду лишний раз кидать, – перебивает Ваня сам себя. Как раз вовремя, Хэнк в очередной момент слабости уже тянется за облегчением. Его тут же подбрасывает с кровати в панике. – Ты хоть бы сказал, что придешь, – упрекает Боря, пытаясь как дебил впотьмах поправить волосы. – Че ты там шухеришь, я отсюда слышу. Щас весь дом перебудишь и вместо сказки на ночь получишь хуем по лбу. Мне уйти? – Нет, нет, не уходи. Я ща. Так гораздо лучше, чем просто слышать. Ваня уходит с утра до того, как Боря проснется, проспав не больше пары часов, и о его присутствии напоминает только темный волос на подушке и тепло, разливающееся в груди. На его сияющее с утра пораньше лицо все косятся подозрительно, а Оксанка после ловит в коридоре и насмешливо советует самому начать лазать по окнам, а не шушукаться по полночи с торчком. – Или вам надо прям в глаза друг другу смотреть, когда вы доту обсуждаете? Да. Если они будут долго смотреть друг другу в глаза по ночам, накопится критический урон, и Ваня его поцелует. Лазить друг в другу в окна на постоянной основе они, конечно, не начали. Это, видимо, уже после поцелуев. Зато полуночные звонки как-то сами собой становятся нормой. Боря звонит ему на трезвую, уже не стесняясь того, как это странно. Набирает, чтобы позвать поиграть, узнать, добрался ли до дома после очередной тусовки, или просто доебаться, даже не выдумывая повод. А Ваня, Ванечка, отвечает в любое время ночи, протягивая своим идеальным хриплым «Да ты заебешь, хули не спишь, а точно все нормально?» Ванечка даже звонит сам, со своим нахальным «А это чтобы тебе, суке, тоже жизнь медом не казалась» и даже с тихим «Че-то мне хуево так, Хенкалина. Отвык уже в наушниках засыпать. Дай хоть послушаю как ты на папку жалуешься, это меня успокаивает» Они никогда не говорят об этом днем. Никогда не говорят об этом пацанам. И никогда не упоминают то, что узнали за ночь. Это почти как вторая тайная жизнь, только вместо ночной борьбы с преступностью они часами друг другу исповедуются. Не трогают только тему Бориной большой и светлой***
Боре Хенкину семнадцать, когда он убивает впервые. Ване Кислову, кажется, все равно. Сидит на полу, полностью освободив свой диван, по голове гладит и послушно пиздит на отвлеченную тему, позволяя щелкать зажигалкой. Губы после затяжек облизывает. Про такое сейчас думать неправильно, но получается слишком легко. После стольких-то лет практики. Если Кису сейчас поцеловать, то можно списать на аффект. Можно наконец выяснить, какими будут его губы. Он никаким бальзамом не пользуется, Хэнк бы знал. Он провел исследование на эту тему еще в девятом классе. Не то, чтобы это было сложно. Если бы Ваня Кислов регулярно водил себе хоть чем-нибудь по губам, пятнадцатилетний Боря Хенкин бы обязательно это заметил. И это, кроме Бори, никого не касается. Одно хорошо в том, что он теперь убийца. Если бог и страшный суд есть, то там эту хуйню уже можно будет не обсуждать. – Кисуль, – зовет он, и Ваня послушно замолкает, – Тебе реально все равно, что я человека убил? Он не думает ни секунды. – Нет, конечно, ты че, еблан, – Киса запинается и смотрит своими черными глазами невыносимо пронзительно, – Я волнуюсь за тебя, типа. Будешь гноить себя, а ты это вообще не заслужил. Кудя, я, Мел, Гендос, сам этот гандон, но не ты. Ты это не для себя же даже, как обычно. Последнее он говорит тихо и будто в упрек, но улыбается. Так нежно, что у Хэнка ломит под ребрами. – Я выстрелил. Как у тебя вышло, что я не при делах? – он фыркает слабо. Вопрос риторический. Умом Кису не понять. Однажды Ване Кислову стало лень каждый раз придумывать всратое и противоречащее самому себе объяснение своим словам и поступкам. Так и появилась логика. – Слушай, жизнь, она же вообще переоценена. Ну, типа вот нахуй отъезжать за такого, как бармен? А за такого, как Спилберг? Хули толку, что есть они, что нет. – Как у тебя всегда просто, – говорит он почти с завистью, – И твоя? – И моя, – уверенно кивает Ваня. А потом подносит руку к его, к той, в которой зажата зажигалка. Замирает над самым огоньком и не дергается, когда Хэнк подносит еще ближе, почти к самой коже. Проводит вдоль линий на ладони, вдоль венок на запястье. Слишком идеально, нечего жечь. – Нет, не твоя, – тихо говорит Хэнк и тянет его наконец с пола. Киса ложится на спину и смотрит куда угодно, но не на него. Ему же хуже. Хэнку сейчас ничто не помешает смотреть. – Да ладно, Хенкалина, не надо. Не успею передознуться до тюрьмы – придется на шнурках в СИЗО вешаться. – Там достанут, – только и может ответить Боря. То, что Ванечка дальше двадцати жить не планирует он знает. Ваня говорил на одном из их ночных сеансов. От знания этого не легче. – Ну, тогда ножовку мне в пирожных пронесешь. Ты ж мне друг? Нет. Кисе определенно нельзя в тюрьму, но это не значит, что Боря когда-нибудь поможет ему уйти из жизни. От него уйти далеко тоже. Потому что нет, не друг. Вместо ответа он берет Кису за подбородок, заставляя посмотреть на себя, как тот сам сделал сегодня днем. Киса утешает людей крайне хуево, и они оба об этом знают. Киса из жалости не соврет, даже сейчас. А Хэнку сейчас жалеть себя вообще не получается. Лучше момента не будет. – Кис, не уходи от меня, – шепчет он, – Мы договаривались, что оба свалим отсюда. Давай еще договоримся, что в одно место? – Но в разное время? – даже это у Кисы звучит невыносимо мягко. – В любое время, Кисуль. Из Кисы внезапно снова лезет то самое. Хрупкое, нежное и ранимое. Такое открыто уязвимое, как свежая рана. По телу пробегает электричество. Хочется взять лицо в руки и огладить, убрать челку и целовать. Ни в чем, кроме поцелуя, Хэнк себе не отказывает. Целовать Кису можно только с разрешения. В идеале бы еще получить какую-нибудь письменную расписку. Тыкать при случае в лицо и напоминать, что Боря не заставлял, Боря не виноват. – Кис, – еле слышно выдыхает он. Ваня то ли читает по губам, то ли просто смотрит на его губы, – Пожалуйста. – Боря, – еще одна волна электричества. Б-о-р-я. Это всегда что-то важное. Бо-ря, он же тебя не ударит, когда вернешься? Бо-ря, я же просил не приходить, не смотри на такого меня. Бо-ря, ты единственный не видишь только плохое, а даже я, блять, не вижу, – Я не хочу тебе жизнь сломать. – Ты не сломаешь. Вань, ты мне ничего никогда не портишь. Просто останься. Останься. Ты не хочешь? Он тянется ближе всем телом, и Ваня не отстраняется, Ваня льнет ближе. – Хочу, блять, конечно хочу, – Ваня лихорадочно шепчет, – Хочу, чтобы ты никогда не уходил. Сука, да я может всегда хотел, с тобой, хоть как-нибудь. У Бори в груди становится теплее с каждым Ваниным хочу. И Ваня касается, едва-едва. Мажет по его губам своими горячими, сухими, сладкими, как трава. Это еще можно списать на случайность. Притвориться, что да, конечно, у всех друзей, которые лежат так близко и дышат друг другу в лица такое бывает. Они выдерживают паузу вежливости, давая друг другу возможность слиться. Оба не сливаются. Хэнк целует его сам. Так, что никаких других прочтений у этого быть не может. Он запоздал с этим на три года. Ровно с того момента, когда впервые увидел то самое, свое хрупкое и волшебное. То, которое специально для него и ни для кого другого, ждало все эти годы. Ждало, действительно, как Луна. Далеко, но стабильно на одном месте. Три года — это ужасно долго. Но он надеется, что относительно целой жизни, которая у него будет чтобы целовать его кису, это почти что сразу.***
P.S.
Киса стал Кисой только в двенадцать. С легкой руки Бори Хенкина, который, видимо, проснулся однажды утром и решил, что не особо он и кислый. Мнение общественности по этому вопросу долгое время отличалось. Оно и не мудрено. С кем попало Кисе не хотелось быть реально котом, и чтобы его в капюшоне таскали. Только с Борей. Просто так действительно всем удобнее — Кисе, потому что при всем желании не получится спиздеть лишнего. Такого, что он на самом деле не думает и когда остынет придется заглаживать. Изощряться перед ебучим ментенышем каждый раз так, чтобы случайно не извиниться. И чтобы не спиздеть то, что сказать очень хочется, и когда-нибудь, конечно, даже надо. Потому что ментеныш заслужил знать какой он красивый, умный, добрый, крутой, и как заслуживает гораздо больше, чем его сраная ментовская семья, их ебучий тухлый город, и чем сучий Ваня Кислов в качестве лучшего друга. Надо сказать. Но очень хочется иметь причину этого не делать. Хенкину хорошо тоже. У него наверняка жизнь была бы лучше и хавальник проще, если бы ему ежедневно мурчали на ухо и тыкались холодным носом в шею. Киса ничего из этого не говорит. Ни тогда, ни в тринадцать, ни в четырнадцать, ни в пятнадцать. В шестнадцать упоминает вскользь хотя бы ту часть, что Хэнк все еще красивый, умный, добрый, крутой, еще и подкачался, гнида. Хэнк тогда уже спит и не просыпается от его лепета. В семнадцать он ограничивается лаконичным «люблю тебя». Хэнк, конечно же, резко просыпается и хлопает на него своими голубыми глазами, как будто Ваня сказал что-то прям капец неожиданное и невероятное. А потом снова его засасывает. – Скажи еще раз. Ахуеть мы борзые стали, а слова «я», «тебя» и «тоже» отменили? А еще пиздит, что к училке своей ходит не яйца мять, а любить литературу. Ваня, может, рассчитывал на какой-никакой стишок. Хоть четверостишье про фонарь, канал и белую березу. Да хоть бы из Каспийского Груза что-то процитировал, Ваня бы вежливо сделал вид, что не выкупил. Ваня ждал лет пять, и даже не этого. Не любви, поцелуев и предложений уехать только вдвоем. Ваня, как дебил, ждал, что само пройдет, или что Хэнк заметит наконец и сделает что-то. Киса за эти пять лет как передовой гуманист, прогрессист и онанист даже пришел независимо от мирового дискурса к тому, что гомосексуальность это все же не болезнь. Потому что болезнь Боря заметил бы. Ваня и так перед ним, и этак, у него «гей» разве только в паспорте не написано, и ноль внимания. Хоть бы разок руку на лоб положил для приличия. Зато, блять, непереносимость лактозы – это мы заметили, за это мы подшарили, маме нажаловались и доебывали ещё год, что Кисе молочку нельзя, пока он не выдрессировался. Выдумает же. Он смотрит на Хэнка недовольно, ожидая извинений. Хэнк смотрит на него со своим дурацким щенячьим лицом и извиняться не собирается. Не выкупает. Может, Кисе ему еще и хуй отсосать, чтобы понял всю серьезность его намерений? – Кисуль? – Люблю тебя, хуйло непонятливое. С моих слов записано верно и мною прочитано. Так нормально?
