Будильник зазвонит в три

      Ты просыпаешься на полу. Пестрый галстук крутится на вентиляторе, твой разум следует за ним в путешествие. Карусель чувств вызывает тошноту, рвота проходит к горлу, но ты проглатываешь ее. Омерзительно. Ты омерзителен. Ещё не время. Ты чувствуешь себя там, висящим и кружащимся, как диско шар. Мертвым, повешенным, прямо как... Прямо как что? Ты не помнишь. Совсем ничего. Это страшно, прохладный ветер утешает тебя, вызывая дрожь. Окно разбито. Трепет говорит с тобой. Город шепчет твое имя глубоким гортанным голосом, но ты не можешь разобрать ни единой буквы. Твое восприятие смутно, зрение туманно, всё последствия алкогольного отравления.       Что такое имя?              Внутренний голос подсказывает — это то, что есть у всех, то, кто ты есть, то, что по праву твое, но пользуются им другие.       У тебя вообще есть имя?       Даже дельфины дают друг другу имена или позывные. Они создаются опредленным свистом. Эти отличительные позывные часто использовались дельфинами, и другие дельфины могли их повторить и запомнить. Может быть, ты дельфин? О да, может. Ярко голубой дельфин, тонущиный в глубинах алого моря вина (и спидов) под переливающимися бликами далекого солнца. Оно светит не тебе. Спасения нет, в глубине только забвение, ты мог бы выброситься на берег, где тебя ждет та же участь — смерть, но более скучная. Ты голый — свободный, пустой, одинокий. Что-то подсказывает, что дельфины редко живут по одиночке, они социальные животные, если точнее, млекопитающие, предпочитающие жизнь в стае. Ты чувствуешь: внизу, на первом этаже, тебя ждет твой собрат — такой же дельфин, как и ты.       Ты встаешь. Шестеренки проворачиваются, твои мускулы работают как слаженная команда, отрывая опухшее тело от пола. Когда ты почти готов выходить (с галстуком на голое тело, это так диско, твою мать! Покажи им свои мускулы), ты замечаешь нечто на своих руках. Местами оно все еще мокрое, склизское, засохшая часть этого неприятно тянет кожу. Голоса шепчут: не смотри туда, ты не готов. Не готов к чему? Ты уже видел свое лицо и наивно полагаешь, что ничего ужаснее сегодня не увидишь. Ты ошибаешься. Они предупреждают, но ты смотришь. Непонятный стыд сковывает плечи, и ты не знаешь почему. Не знаешь, почему эти раны здесь, но визуальный анализ ведет тебя по следам, как собаку ведет ее острый нюх. Нюх у тебя такой же острый, как окровавленный осколок разбитого стекла на полу, недалеко от места, в котором ты впервые пришел в себя. Ты, наверное, родился только что, а вертикальные раны от локтя к запястью — всего лишь следы кесарева сечения твоей души, выпустившей из себя нового, чистого тебя. Голос был прав. Возьми себя в руки! Или хотя бы возьми рубашку. Интуиция подсказывает, чем бы оно ни было, — лучше ему быть под твоей одеждой. (Но ходить с душой на распашку так романтично, все равно что дать миру увидеть, что ваше сердце вскрыто и распорото, как и ваши вены, мессир!) Ты резко мотаешь головой в сторону, стряхивая наваждение. Белая рубашка быстро окрашивается красным, но тебе повезло — на диване темно-зеленый пиджак. Он украшен россыпью пятнен неизвестного происхождения, воняет потом и дешевым пойлом. Тебе подходит.

***

      День заканчивается. Ты чувствуешь себя серым. Ты чувствуешь себя слабым, уставшим и голодным, как собака. Ты дикая собака, бегущая по мокрым улицам Ревашоля, виляющая хвостом, лаящая на прохожих, рычащая и скалящая зубы. Еще с утра ты утомился разглядыванием своего оскала в зеркале. Так и не смог совладать с ним и гримаса осталась приклеена к твоему лицу, как наклейка на банане. Ее нельзя отодрать, не повредив кожуру. Твой напарник — твой верный друг, единокровный брат, твой хозяин, крепко держащий поводок, чтобы дать понять, что он рядом. Ким Кицураги с неповторимым изяществом и непринужденностью достает сигарету из пачки. Только одну, для тебя ее нет. Большего и не нужно, ты безмерно благодарен, что Ким согласен разделить с тобой свою единственную сигарету в день, пусть и не буквально, а метафорически. Он позволяет тебе быть здесь. Ночной город запускает пальцы в твои сальные волосы, поглаживает голову холодными руками. Ты беседуешь с Кимом. Он почти привык к тому, что ты постоянно выпадаешь из реальности. Делаешь глупости. Говоришь гадости. Твоя речь похожа на рвоту. Не только из-за запаха. Ты открываешь рот и блюешь жабами, червями, тараканами. Люди морщатся, отшатываются, избегают тебя. Но тебе все сходит с рук, ты упиваешься властью, ты сотрудник РГМ — это лучшее знание, которое ты обрёл сегодня.       Взгляд Кима изменился, сигарета тлеет у него в руках примерно полминуты, что довольно долго. Что-то в тебе вогнало его в ступор. Каждая затяжка сокращает человеку жизнь на 1 вдох, а каждая выкуренная сигарета на 5,5 минут. Судя по длине сигареты, Ким сделает на 1,7 вдоха больше, прежде чем умереть. Можешь быть горд собой. Ты следишь за его взглядом и молниеносно утираешь свою мокрую руку о пиджак. Прилипшая ткань отдирается вместе со струпьями, ты проглатываешь резкий выдох боли. Ещё одно коричневое пятно не сделает погоды.       —Это "красный командир", — ты реагируешь быстрее, чем он открывает рот, чтобы спросить.       —Только не говорите, что вы пили на работе, детектив.              —Конечно нет, Ким! Я трезвее, чем стёклышко.       Трезв, как стеклышко. Как стеклышко! Бля...       Ким не выглядит убежденным, в его глазах сверкает другая эмоция. Гнев, презрение, отвращение? Ты не можешь понять. Нужно что-то добавить, сейчас!       —Опрокинул на себя, когда выбирался из комнаты. Ты знаешь, беспорядок, бутылки, все такое.       —Разумеется.       Выкрутился. Прошло полсекунды, и полный скепсиса взгляд напарника уже направлен вдоль еле различимой синеватой линии горизонта. Наблюдая за мигающими огнями города, Ким погрузился в свои мысли. Ты следуешь его примеру.       Раны саднят и кровоточат и ты находишь это... приятным? Ты сходишь с ума, Гарри. Не можешь дождаться момента, когда будешь один, чтобы обнажить их и обернуть вокруг них бинты, которые получил от Кима после драки с огромным расистом. Тебе была интересна его теория расового превосходства, пестрящая дырами примерно так же, как и твоя память. Интересна в научном ключе, конечно же, к сожалению, спортивный интерес взял верх и ты решил, что вмазать по безвкусно размалеванной роже — то, чего ты хочешь больше. Разбитая губа щиплет, когда ты говоришь. Калейдоскоп синяков выглядывает из-под ворота твоей рубашки. Под одеждой ты почти как холст художника-абстракциониста, залитый градиентами синего, красного и фиолетового. Тебе нравится об этом думать. В таком ключе темные пятна на твоих венах это брызги страстной ярости неукротимой души гения. Не следы уколов. Твой живот это всего лишь высохшая вздутая бумага, на которую творец по случайности опрокинул свой стакан. Ты прячешь свои повреждения и находишь это полу-эротическим. Как глубокое декольте у молодой девы, как ее розовые от смущения щеки. Как юбка с длинным вырезом, доходящим до бедра. Как точечки сосков на светлой майке. Как обтягивающие кожаные штаны, подчеркивающие изгибы ягодиц. Как открытая шея и закатанные рукава свободной рубашки. Как куртка, переброшенная через плечо. Художник хотел вложить идею самоуничтожения в свой холст под названием "Ты". "Ты" станешь его магнум опусом, возведешь концепцию в абсолют?

***

      Ким покидает тебя, дверь в его комнату закрывается, и ты снова один на один с осколками того, что от тебя осталось. Его тихое "Спокойной ночи, детектив" наверное самое доброе, что ты слышал с тех пор, как заново родился в соседней комнате сегодняшним утром. То есть, вчерашним утром. 2:00 замерло на твоих часах. 2 - 1 = 1. Ты уже час не можешь собраться с мыслями, чтобы лечь спать. Ты боишься снова проснуться не собой, а тем, кем ты был раньше. Голоса в твоей голове, презрительные взгляды, твои шрамы, тлеющие угли костра в твоих глазах, три отметки на твоем журнале, три отнятые жизни (их больше, Гарри, намного больше) подсказывают, что ты не был хорошим человеком. Ты не думаешь, что хочешь знать себя прошлого, ты уверен, что это больно. Даже сейчас отголоски былого маячат на периферии. Ты не солгал Киму, ты не пил сегодня, но пару раз бутылка "Пильзенер крепкое" сама собой оказывалась в твоей левой руке. Бог знает, чего тебе стоило отбросить ее куда подальше. Ты позволяешь себе только покурить. Прямо в номере, разбитое окно обеспечивает отличную вентиляцию помещения. Предательски манящий осколок стекла лежит на полу, на том же месте, где ты последний раз пользовался его услугами. Он просит тебя взять его, твоя чудом уцелевшая воля просит тебя выбросить его в окно. Зачем? Почему даже держать его в ладонях так страшно и опасно? Ты закатываешь рукава и смотришь на свои руки. Правая рука чиста, кожа на ней красивого молочного оттенка с легкой пленкой побелевших шрамов, она прямо как твоя память сейчас, такая же пустая, сколоченная из обрывков. Левая рука... Ты знаешь, что там. Она как твое прошлое, но ты не помнишь ничего о том, как она стала такой, не помнишь ничего о том, как ты стал таким. Может быть, если ты хоть раз сделаешь это сам (то есть, с новым тобой), то вспомнишь хоть что-то? Может быть, вернется прошлый ты? Пока ты контролируешь процесс, звучит не так уж страшно. Лучше, чем лечь спать и пустить на самотек. Ты подносишь осколок к локтю. На левой больше нет места, прошлое нельзя изменить.       С твоей правой руки капает кровь (ты горд тем, что вспомнил, как называется красная жидкость, переносящая кислород по сосудам при помощи мясного насоса в груди чуть левее середины). Ваш мясной насос чувствует себя разбитым, милорд. Головокружение похоже на то, что ты ощущаешь, опрокидывая бутылку донышком кверху над своим ртом. Ты ничего не вспомнил, кроме того, что это больно вначале и приятно в конце. Никакой магии, все из-за естественного выделения эндорфинов в ответ на травму. Эндорфины — это гормоны-нейромедиаторы, или, как их популярно окрестили, гормоны "счастья и удовлетворения", способные уменьшать боль и улучшать психо-эмоциональное состояние. Желание пить и принимать наркотики уменьшилось вместе с приходящей слабостью и звоном в ушах. Сумрачная часть тебя, желающая уничтожения и разрушения, умолкает в удовлетворении. Шрамы украшают мужчин и ты почти первый красавец, Гарри, боль сделала тебя сильнее. Ты молодец, за исключением того, что ты жалкий уродец-пьяница. Ким был впечатлен твоим выстрелом и техникой. Пиф-паф! Труп на коленях, готовый отсосать твой член. Но знал ли Ким, что ты схватился за левую руку не только за тем, чтобы унять дрожь, но и потому, что это больно? Боль отрезвляет. Ты не солгал. Ты трезв как кусок стекла в твоих ладонях. Сигарета догорела до фильтра между твоих шероховатых пальцев и обожгла их. Неважно, сколько вдохов ты сохранил для себя, ты опускаешься в глубины.       Раны перевязаны. Комната понимающе вздыхает, она сохранит твои секреты ото всех, сохранит отпечатки на полу, видимые лишь под ультрафиолетом. Твой пиджак обещает не выпускать ни одного пятна крови наружу. Серебрянная подушка нежно целует твою голову. Тебе лучше заснуть как можно скорее, ты опаздываешь на встречу со своими комшарами. Напоминает тебе о... О ком?

***

      Ты стараешься не переодеваеться перед Кимом, но ситуация безвыходная. Твой образ дает тебе сил, ты должен быть более художественным, чтобы разобраться с тем, что ты хочешь сделать с пустующей стеной. Ты стоишь в углу комнаты в том самом здании, благо курильщик указал тебе на нужный камень. Ким тактично отврачивается. Ты заметил, что он старается не оставлять тебя одного во что бы то ни стало, правда ты не знаешь, с чем это связано. Или знаешь. Просто ты алкоголик-дебошир, который творит откровенную хуйню, ты блядский наркоман, Гарри! Ты самый позорный коп из всех существующих, ты проебал свое удостоверение, свою форму, даже свое табельное оружие, ты утопил машину в море и влип на 40 тысяч реалов. Ты разъебал свой номер в говно, будем откровенны. Ты помнишь хоть одно обещание, которое сдержал? Ты помнишь хоть один день, когда ты не находил повода извиниться перед каждым встречным? Бля точно, ты же не помнишь вообще ничего! Тебе 45 лет и ты начинаешь с чистого листа. Ты в курсе, что тебе слегка поздновато браться за ум? Что такое деньги? Что такое открытки? Что такое миллион? Что ты сам такое? Вернее, не "что" ты, а "зачем" ты. Зачем ты существуешь? Ты хочешь сказать, что ты есть здесь и сейчас, чтобы раскрыть преступление? А правда ли тебе нужно это делать? Тебя отправили на это дело, чтобы унизить 57-ой участок. Ни больше, ни меньше. Ким без труда справился бы сам. Человек консервный нож. Открывашка. Бред. Единственное, что у тебя получилось открыть, — это раны вдоль вен. Даже так, ты не умер. Доведи хотя бы одно дело до конца, хорошо? Ты принимаешь эту мысль и вместе с тем чувствуешь себя не способным больше двигаться и говорить, ты не можешь поднять глаза. Ты переступил свой болевой порог, а боевой дух упал до критической отметки. Тебе так страшно и больно, что сердце выпрыгивает из груди. Это называется инсульт или инфаркт? Ты забыл разницу и, кстати, вот-вот умрешь. Ты поворачиваешь голову в другой угол комнаты, Ким сосредоточенно читает свои заметки, или, по крайней мере, делает вид, что тебя здесь нет, спасибо ему. Ему вполне хватает трупов на квадртаный метр. Нет, ты не можешь умереть сейчас. Ты вдавливаешь пальцы в рукав левой руки. Бинты под одеждой намокли, окрасились свежей кровью. Удушающе больно. Но это сработало, ты приходишь в себя. Твое самообладание снова на высоте.       Ким все ещё увлечен журналом. Ты без резких движений вытягиваешь руку из рукава пиджака. Все еще жжется. Ким не смотрит. Постарайся не упустить момент. Ты стягиваешь рубашку через голову, не расстёгивая пуговиц. Это возможно не сэкономило тебе времени, пришлось повозиться с воротником. Потому что ты недостаточно стройный, чтобы снять рубашку через голову без заминок. Ты откинул вещи и немного отодвинул их ногой от себя, чтобы не видно было пятен крови (на всякий случай), и взял рубашку почище. И концептуальнее. Узел напряжения заныл в твоем затылке, ты встряхиваешь головой и замечаешь, что Ким смотрит на тебя.       В этот раз ты не успеваешь среагировать.       —Не знал, что Головомер так сильно повредил ваши руки, — напарник приближается к тебе, засовывая журнал куда-то в карман куртки.       Ты чувствуешь себя школьником, пойманным на заднем дворе за курением, у тебя нет и шанса, чтобы выкрутиться. Но ты мог бы солгать. Сменить тему?       —А, это? Это ерунда, пара синяков, я несокрушимая машина аннигиляции, посланная подготовить человечество к грядущему через 9 тысяч дней концу света, — ты зачем-то добавляешь нервный смешок в конце. Ладони вспотели.       —Синяки не перевязывают бинтами, детектив, бинты используются для кровоточащих ран. Вы ведь это знаете, да?       —Ээ... Конечно я знал, Ким.       Твой напарник вдыхает, сжимая переносицу, ты все еще без рубашки. Он раздражен из-за тебя, а может из-за себя, вызываясь сюда он не представлял, что будет иметь дело с тобой. Может самое время одеться? Твои плечи расслабляются, он подумал, что ты просто тупой. При других обстоятельствах ты бы расстроился, но ты более чем рад.       Ты застегиваешь пуговицы начиная с низа, когда Ким останавливает твою руку, переворачивая ее ладонью вверх.       —Позволите взглянуть?       —Спасибо, Ким, не нужно, — ты как можно менее нервно (и панически) вырываешь свою руку из хватки.       Ким отпускает тебя. Но каждый раз, как ты отворчачиваешься, ты чувствуешь его холодные глаза, стреляющие лучами в твой затылок. Твоя спина холодеет и покрывается мурашками. У лейтенанта тяжелый взгляд. Возможно самый тяжелый из всех.

***

      Ты бьешь кулаком по телефонному автомату. Ты делаешь это снова. И снова. Похуй. Не больно. Твоя кровь на столбе, немного на рукаве, на трубке. Она падает на бетон. Кап-кап. Ты сломан, Гарри. Едкое чувство на задворках сознания вернулось с новой силой и поглотило тебя целиком и полностью, отгрызая от тебя по кусочку, оно грызет твои конечности, твои ногти, пальцы, это оно разгрызло твои руки в тот самый день, когда ты потерял память. Оно настолько болезненно, что ты временами и не знал ничего кроме желания накачать себя всеми возможными видами наркотиков и стимуляторов. Алкоголь, никотин, пиролидон, амфетамин, ты грызешь таблетки как ириски. Их горький вкус всегда отвлекал тебя от слона в комнате, о котором ты благополучно забыл. Ты бы хотел не вспоминать. Вернуться на уровень сознания ниже, стать траурным какаду. Руки зудят, ты чешешь их, не беспокоясь о бинтах, о том, что твой напарник стоит за твоей спиной. Он не видит. Если и видит, ему похуй. Тебе тоже похуй, твои ногти врезаются в плоть, потому что под руками нет ничего, чем бы ты мог закинуться. Рука болит на самом деле, боль успокаивает твой мятежный разум.       Ладонь падает на твое плечо.       —Детектив...       Ты поворачиваешься к Киму лицом, видя твои шальные глаза, он хорошенько обдумывает следующую фразу.       —Достаточно, пойдемте отсюда. Ким помогает тебе поднятся. Ты чувствуешь себя пристыженным, но идешь за ним.       Прогулка немного приводит тебя в чувства, после того, что ты услышал. Нет, ты не будешь думать об этом сейчас.       —Ким, куда мы идем? — ты нашел место для ночлега на 20 реалов дешевле, чем в танцах в тряпье, но вы уже пересекли окраины рыбацкой деревни.       —Идем привести вас в порядок. Остальной путь продолжается в тишине.

***

      Ты плюхаешься на кровать в комнате Кима. Не зная, куда деть глаза, ты опускаешь их в пол. Ким открывает тумбочку рядом со столом, достает оттуда аптечку и пару дезинфекцирующих средств. Ты внимательно следишь за его действиями боковым зрением. Наконец, он снимает свои перчатки и садится рядом с тобой. Ким так близко к тебе, что ты почти чувствуешь исходящее от него тепло. Ты хочешь прикоснуться к нему, но ты омерзителен. Ты ужасный человек и ты не заслуживаешь каких бы то ни было прикосновений. Возможно, только если эти прикосновения — удары или пощечины.       Ты слишком глубоко погрузился в самоуничтожение, и голос Кима напугал тебя.       —Вашу руку, детектив, — Ким протягивает тебе свою ладонью вверх, как бы говоря "Давай, не припирайся, и покончим с этим поскорее". Несмотря на позднее время и его очевидную усталость, Ким терпелив с тобой и ждет, когда ты откликнешься на его предложение. Ты не хочешь больше быть обузой. Не больше, чем ты уже. Не для него. Тебе бы хотелось побыть одному. Возможно употребить немного припрятанного под полом амфетамина, возможно запить вином, и возможно немного (нет, ты же знаешь) почесать свои раны. Нимб за затылком лейтенанта сияет легкой пульсацией, показывая обеспокоенность больше, чем его непроницаемое лицо.       Ты собираешься сказать, что оно того не стоит, что ты и сам справишься, что потертые костяшки — ебучий пустяк, в самом деле, но бровь лейтенанта опасно вскидывается вверх. В один миг ты парализован и не можешь ничего, кроме как подчиниться. Твоя рука послушно ложиться в его ладонь. Сдаешься. Ким методично обрабатывает каждую ранку, вата цепляется за мозоли. Ты совершенно не ожидал такого развития событий и не знаешь даже, что сказать. Стоит ли? Ким почти закончил свою работу, но когда ты собираешься убрать руку, он все еще крепко держит тебя за запястье.       —Спасибо, Ким. Не знаю, чем я заслужил это, — вот и все. Ты собираешься сбежать. Снова.       —Это еще не все.       Он читает твои мысли? Блядь. Только не это. Не сходи с ума! Время ещё не пришло. Но его руки такие теплые на твоем похолодевшей и изголодавшейся по прикосновениям, грубой, будто бы натертой наждачкой, болезненной коже, что ты сам не уверен, хочешь ли выскочить из своей одежды, обуви, шкуры, только бы исчезнуть, или хочешь продать свою душу, или то, что от нее осталось, лишь бы продлить горячее, горькое чувство в груди еще на пару секунд. Дело не в этом. Соберись, ты все еще не понял, что Ким имел в виду.       —О чем ты?       Он закатывает рукав твоей левой руки, обнажая старые потрепанные бинты, которые бы стоило поменять пару дней назад. У тебя нет других, эта броня лучше, чем ничего. Действия говорят больше слов, его взгляд прошивает тебя иглами насквозь, сжимая и стягивая так, что ты не можешь дышать. Что это там, в глубине карего, бущующие искры волнения или ненависти? Что за напряжённая поза, почему он молчит?       Ему неуютно рядом с тобой.              Ты бы сделал отдолжение, если бы настоял на том, что это действительно все. Ким мягок с тобой, достаточно немного надавить, и он отступит, только не делай это слишком резко, чтобы не выглядеть напуганным.       Нет, ты не выглядишь напуганным, выбрось из головы ту заминку в деревне! Ты держишься достойно.              Ты мог бы напугать его, страх обратная сторона агрессии. Или в самом деле разозлить. Нацизм — слабое место твоего напарника. Если ты решишься, конечно. Ты не брезгуешь надевать маски, но эта — особенно неприятна. Дальнейшие отношения с Кимом будут под угрозой.              Всегда есть другой путь. Ты выше его по званию, формально, приказы здесь отдаешь ты.       Выбор только один. Никогда не будет другого. Ким молчит, ждет твоего ответа. Будь краток.              —Нет. Ты не будешь этого делать. Хватило одной подачки от желтолицего, — в подтверждение своих слов ты корчишь как можно более правдоподобную мину " ты мне отвратителен", какую только умеешь.       Ким обескуражен. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но хватило секунды замешательства, чтобы ты уловил перемену в его настроении. После всего? Да. Сначала ты защищаешь его от вашего второго нациста. Ты отказываешься звать его Кимболл, показывая, что для тебя Ким — тот, кто он есть сейчас. Ты держишь его поотдаль от Головомера, хоть и знаешь, что такой громила запросто сломит твой череп одной рукой. Ты встаешь вперед него в разговоре с парнями Харди, а у тебя даже нет пушки. Ким— твоя пушка, а ты пушечное мясо. Ты замедляешь свой бег, когда видишь, как рвано вздымается его грудь. А потом бьешь под дых, когда он не ждет. Правильно. Вот так. Ты чудовище, всегда был. Уже не больно. Соль сожаления в уголках его глаз врезается гвоздем в твое сердце.       Он все еще молчит, в поиске знаков на твоем лице. Бля, ты не можешь это терпеть. Что-то ноет под ребрами. Ком застыл поперек горла. Ким застыл поперек разума и преградил дорогу мышлению. Твоя нога начинает дергаться и подпрыгивать, капля пота стекает за ворот рубашки. Ты выполнил трюк идеально, но облажался в конце. Ты сжимаешь челюсти, отводишь глаза. Твой напарник вздыхает и тень улыбки проходит по его щекам. Облегчение вместе с ужасом смешиваются в коктейль, вкус которого тебе слишком знаком.       —Хорошая попытка меня обмануть, детектив, я почти купился. Хватит ваших игр разума. Я тоже умею разгадывать загадки.       Ты больше не можешь ничего сказать, Ким поймал тебя. По-настоящему. Ты бы мог закрыть глаза и почувствовать щелчок наручников вокруг своих запястий, если бы только захотел.       —Снимите рубашку.       Ты побежден, вина давит на твои плечи, разворачивая их вовнутрь. Ты можешь только подчиниться, опять. Почему этот прагматичный, чрезмерно рациональный, и немного заносчивый офицер имеет так много власти над тобой, живым воплощением хаоса и беспорядка? Оранжевый хорошо сочетается с зеленым. Рубашка лежит на диване, обнажая то, что ты сделал. Ким разматывает бинты как можно аккуратнее, будто боясь, что ты снова сбежишь. Или не желая причинять тебе боль. Почему? Ты уверен, что заслужил ее в любом количестве, качестве, объеме. Ты стараешься спрятать свою правую руку, надеясь, что он не заметит.              Когда часть раны проглядываться из-под бинтов, Ким с шумом втягивает воздух и замирает. Он, кажется, понимает, к чему все идёт. Ты слышишь, как скрипят кусочки пазла внутри его черепа, складываясь в единую картину.       Последний кровавый бинт упал на кровать. Кровь стучит у тебя в ушах.       —Что это? — голос твоего напарника тихий и надломленный.       Он спрашивает, словно не понимает, что перед ним, но это не так. Он хочет от тебя объяснение. Но что ты можешь сказать? Правду? Ты не готов. Значит, нужно придумать объяснение, и как можно скорее.       —Я... Эм... Я пытался написать "диско" на своей руке, но был слишком пьян и провалил проверку на координацию.       Это совсем не похоже на "диско". Может, только стилем. Это похоже на "самоубийство". Ты проебался. Ким в замешательстве, он пропускает мимо ушей последнюю часть фразы, не желая вникать в подробности твоего безумия.       —Диско? Вы серьезно, детектив?       Он не убежден. Ни на секунду, ни на йоту, ни на милиграмм, ни на стопку. Твое лицо осыпается как песок, отпуская последние частички самообладания.       —Давно вы увлекаетесь диско? То есть, давно вы чувствуете себя так?       Он не поясняет как именно, "так". Ты и сам понимаешь.       —С тех пор, как очнулся.       Немного раньше. Лет примерно на 6. Все потому, что зима сложное время, утро самая неприятная часть суток, а понедельник отвратительный день. Ты опускаешь то, что рисунок на твоей левой был последним, что ты сделал, прежде чем потерять себя и превратить пол в темно-багровое озеро. Ты явно не рассчитывал, что придется давать комментарии по поводу своих ран. По поводу темной борозды на шее, скрытой воротником и бакенбардами, так напоминающей ту на трупе. Ты думаешь, что если бы у тебя хоть раз получилось сделать что-то правильно, то Ким точно так же сидел бы над твоим телом, зажимая нос платком.       —Вы поэтому ведете себя вызывающе? Подвергаете себя травмам и опасности. Я полагал, это часть вашего непрофессионализма. Простите, я ошибался.       "Простите, что ничего не заметил", — остается невысказанным. Он правда сожалеет. Он чувствует себя ответственным за тебя. Ким бы без промедления отдал свою жизнь ради твоей (никчемной), но почти упустил момент, когда достаточно было просто оказаться рядом. Ты хотел бы сказать ему, что не стоишь того, что ему не за что себя корить, но слова застряли между твоих слипшихся губ. Ты никогда не найдешь такого, как он.       —Вы пытались покончить с собой?       —Я не знаю. Кажется да, — ты неуверенно наклоняешь голову влево, теперь он может видеть тот красный рубец. Вот теперь все. Больше нечего скрывать.       Ты говоришь вместо него.       —Но это я сделал с собой.       —Это тоже? — он кивком указывает на твою правую руку. Она перемотана неаккуратно и небрежно. Ты держал локоть близко к телу, но больше нет необходимости.       —Да.       Стыдно. Больно. Страшно. Глаза наполнились слезами. Ты жалок. Ты зажмурился, чтобы не заплакать. Ким вздыхает. Ему тяжело, возможно, тяжелее, чем тебе. Что-то теплое окутывает твое тело, но ты не сразу понимаешь что. Ким обнимает тебя, ты тянешь свои трясущиеся руки к его спине. Пара капель крови останется на его куртке.       —Прости меня, — ты не уверен, за что именно извиняешься, но чувствуешь необходимость.       —Здесь не за что просить прощения. Многие время от времени чувствуют себя слабыми. Вам нечего стыдиться.       Он тоже. Когда умер его партнер, когда он ослеп, когда кто-то отпускал комментарий о его расовой принадлежности, когда кто-то умирал вместо него, когда тяжесть мира на его плечах становилась невыносимой, когда его отвергали, когда он чувствовал себя неправильным из-за своей ориентации. Ким — сильный. Он справился, ты — нет. Но Ким не осуждает, никогда не будет. Твое пустое сердце наполняется новым чувством, оно похоже на расцвет весны, на выход солнца из-за горизонта, на вечер пятницы. Грудь колотится, щеки покрылись румянцем, ты не мог не испортить момент и не возбудиться от такого простого контакта, как объятия. Странно, обычно все не так. Обьятия пролетарки около книжного точно не вызвали в тебе ничего подобного. В чем дело? Выводы напрашиваются сами собой. Звуки, вздохи, взгляды, улыбки. Его сияющая в свете вечернего солнца спина. Нимб над его головой. Он — твой ангел апокалипсиса. И все рассыпется. Твой личный светоч давно под твоими ребрами. 2+2=4. Ты не можешь подобрать правильные слова.       —Я люблю тебя, Ким. Почему ты такой чудесный?       Ты поддаешься порыву, за который сразу же испытываешь стыд. Его губы сухие и обветренные, со вкусом сигарет. Еще один наркотик-стимулятор, которым нельзя насытиться. Он отталкивает тебя. Ты испуган, разочарован. Все рассыпалось. Ты снова сломлен, снова готов расплакаться, но не можешь сдержаться. Спустя мгновение его губы опять на твоих, ты повален на кровать. Ким быстр и ловок как паук, а его колено в пространстве между твоих разведенных ног. Опасно. Он отрывается от тебя.       —Сейчас не время, детектив. Ты одурманен поцелуями и вообще не представляешь, о чем он. Следуешь за его взглядом... Он смотрит на твои руки. Вы оба были чересчур эмоциональны и истощены сегодняшним днём. Ты чувствуешь сонливость и усталость. Ты боишься упустить его, как того курильщика на крыше, ты готов умолять его остаться.       —Но что это значит? Ты тоже любишь меня? Ты любишь меня, Ким? Пожалуйста, скажи мне, не оставляй меня...       Он прерывает тебя.       —Ты нравишься мне, Гарри. Впервые на ты, впервые "Гарри". Не детектив, не лейтенант, не офицер. Твое имя нравится тебе только когда его произносит Ким. Больше не хочется его менять. Прощай, Текила Сансет, прощай Амброзиус Косто. Гарри, Дюбуа, детектив, да похуй, кто угодно, только зови меня! Война ещё не выиграна, но маленькая победа сияет у тебя в сердце.       Ким отстраняется, а ты готов скулить о том, как скучаешь по его теплу. Вы оба молчите, пока он занимается дезинфекцией и перевязкой твоих ран. Когда бинты крепко сидят, он вытягивает твою руку к себе и целует, прямо там, куда наложил повязки. У него глубокие глаза и приятный пушок под носом. У него острые черты лица и мягкие губы. Интересно, где еще тебе понравится их прикосновение? О, черт... Ты покрываешься краской. Ситуация опять становится опасной. Ким протягивает тебе какую-то бумажку с цифрами, зрение мутное, ты понятие не имеешь, что там.       —Если вы почувствуете желание сделать это снова, я бы предпочел, чтобы вы набрали меня.       Номер Кима! Быть саморазрушительным придурком не лучшая стратегия пикапа, но главное дело-то сделано. Ой, снова на "вы"... Зачто он так с тобой?       —Временно. Вам следует поговорить с врачом в участке. Вам должны подобрать специалиста, работа в РГМ не бывает простой.       Ты начинаешь закипать. Неужели это только забота? Все за тем, чтобы он не чувствовал себя виноватым, когда ты в следующий раз возьмёшься за уничтожение себя и своего тела? Нет. Что-то другое. Успокойся, Гарри. Спроси его сам.       —Я тебе правда нравлюсь? Или ты поступаешь так, чтобы не стать причиной моего самоубийства? Поверь, у меня есть гораздо более веский повод, не обязательно потакать мне.       Который раз за день ты плачешь? Третий? Четвертый? По статистике женщины плачут примерно от 30 до 64 раз в год, а мужчины всего 6-17. Еще пара таких дней как сегодня и ты перевыполнишь годовой план. Коммунист до мозга костей. Поздравляю, ты ведёшь себя как настоящая сопливая телка. Грубо, не телка, девушка, ты, к слову, феминист. Неважно. Все еще очень больно.       —Детектив... Гарри, я сказал правду. Ты мне нравишься. Я беспокоюсь о тебе. Я не хочу, чтобы ты умер. Пожалуйста, запомни это.       Ты снова обнимаешь Кима, теперь сам.       —Прости меня, прости меня, прости за все, что я сказал тебе. И за то, что назвал тебя желтолицым, и за то, что разозлился. Прости, спасибо, что ты так добр ко мне. Прости за все, я так виноват перед тобой...       Он поглаживает твою спину. Все будет хорошо. Он не говорит, но ты знаешь, что хочешь.       —Хватит извиняться, спасибо было достаточно.       —Прости... То есть спасибо. И спасибо за то, что перевязал раны...       Вы не расходитесь, с этого дня Ким настаивает на том, чтобы ты был в его поле зрения. Он доверяет тебе, но не в том, как ты к себе относишься. Ты больше не делаешь ничего опасного. Ты стараешься не заставлять его беспокоиться. Ты не чешешь свои раны. Ты не выпиваешь, ты больше не ешь эти таблетки, ты отдал их Киму, и он это ценит. Все твои попытки стать лучше, каждый маленький шаг. Он видит, что тебе тяжело, видит, как ты порой проваливаешься вниз, как снова оступаешься, как провожаешь взглядом пустые бутылки, как засматриваешься на ассортимент у твоих бывших собратьев по зависимости в рыбацкой деревне. Он сожалеет. Но не осуждает. Он всегда рядом, чтобы схватить твою руку, если нужно, чтобы сжать твое плечо, когда ты теряешься в мыслях, чтобы вернуть в реальность, когда ты забрался слишком далеко в лабиринте своего разума.       Ты не уклоняешься от выстрела, который предназначен тебе. За твоей спиной Ким. Твой ангел, расправляет свои крылья. Ты не позволишь ему упасть. Ты позволяешь этому случиться.       Он заботится о тебе, когда ты целый день бредишь в лихорадке от бактериальной инфекции, пока сам он страдает от сотрясения. Он помогает тебе подняться, прийти в себя после того повторяющегося кошмара, в котором светоч Долорес Деи отправляет тебя гореть в аду. Ты почти сгорел, почти отправился в настоящий ад. Ты боишься, что он тоже уйдет. Но когда ты просыпаешься, он все еще здесь. Само собой. Потому что его нимб — то, зачем вы решили остаться и дать миру еще один шанс, мессир. И он не оставляет тебя тоже. Его перевод всего лишь вопрос времени.       День, когда он ставит коробки со своими вещами на стол, рядом с твоим, самый светлый, теплый и солнечный, самый весенний за последние 6 лет. Когда будильник зазвонит в три, ты не будешь один. Ты набираешь цифры не глядя, твои пальцы знают их наизусть. Те, что ты набирал на телефоне у пирса, еще не забыты, но ты уже не можешь вспомнить последние. 3? 5? Номер Кима начинается на 7. Твое счастливое число, твой счастливый год.