Расплавленный

Второе солнце лысой, забытой, а может и вовсе не мелькавшей в чужом сознании прежде, планетки щекочет смуглую кожу, колет веки и обволакивает всё, не находя преград в виде высоких деревьев или крыш плотных облаков. Темновласый мужчина, стоя над безжиненным миром, окидывает его взглядом. Под ним — нагота природы, её потрескавшаяся кожа в лице дюн, барханов и песка. Бескрайние золотые горы; два солнца светят так, что на пейзаж физически больно смотреть. Он вдыхает тяжёлый от духоты воздух, раскидывая руки в стороны. В голове — буря из фраз, застрявшая песчинками на зубах. Природа многолика, и каждое из её воплощений — чудо. Божий дар, данный существам низшим для восхищения, не попытки подчинить себе. Впрочем, разве человек, существо смертное и безобразное, способен осознать всю ценность такого подарка? Изо дня в день, качуя с планеты на планету, не знавший пощады судья всё сильнее убеждался в правоте своего суда. Кисти сжимаются в кулаки; едва заметно вздрогнув от неожиданности, Блэк оборачивается на существо, вырвавшее его из раздумий мягким прикосновением. С их объединения прошло слишком мало времени, чтобы оба привыкли к таким неожиданным взаимодействиям — их прежняя жизнь не отличалась присутствием в ней кого-то, кто мог бы без осуждений оторвать от потока мыслей. — Думаю, нам не стоит задерживаться здесь надолго, — Ками переводит взгляд туда же, куда чуть ранее так завороженно глядел фальшивый сайян. — Твоё новое тело, должно быть, не скажет спасибо за излишние мучения. Жара здесь невероятная… ночь же обещает морить холодом. — Да… — кивает, облизывая высохшие губы. — Насколько бы легко мне не давались битвы, идти наперекор слабостей этого тела не выйдет. Оно может коснуться божественной силы, но остаётся таким же хрупким. Собеседник негромко усмехается, убрав руку с его плеча. — Значит, если ты успеваешь, мы выходим сегодня до темноты? — божеству, говоря откровенно, всё равно на время их отбытия — эта планета не первая и не она последняя в их кампании по очищению вселенной от ошибок древних богов; впереди их ждёт вечность в утопии, кою они постепенно создают, потому спешить некуда. Единственное, что могло навредить их медитативной рутине — смертное тело Блэка. Такое слабое, но такое сильное и необходимое для исполнения их заветной мечты. — Нет, — черноволосый мужчина мотает головой, кашлянув. — Переночуем здесь… завтра утром выдвигаемся. Вскинув бровями, шинджин сверлит партнёра взглядом, да возразить не пытается. Вероятно, воин предпочёл отдохнуть сегодня и детальнее обдумать их следующие цели, чем бежать сломя голову; Замасу с пониманием кивает, оставляя того в одиночестве. День на таких пустынных планетках тянется мучительно долго. Каким бы терпеливым Кайо не был, подобная местность заставит его усомниться в своих способностях. Здесь нет привычного пения листвы, нет шёпота воды и почти нет облаков причудливых форм. Жара такой силы, что бессмертное тело вот-вот начнёт таять аки мороженое — в голову непроизвольно закрадываются беспокойные мысли о куда менее выносливом теле. Божество стучит пальцами о край отверстия, что должно зваться окном; наблюдает из тени их укрытия на одну ночь куда-то вдаль. Там, думается ему, Блэк уже расправился с последним человеком и движется в эту сторону, хотя мог использовать мгновенное перемещение. Замасу поджимает губы, проклиная невозможность чувствовать Ки — в такие моменты эта способность как никогда бы пригодилась. Однако, хотя противные мысли уже нашли путь к его разуму, ему не было страшно за компаньона — это, в конце концов, он сам, пусть и в людском обличии. Подушечки пальцев трогает неприятное ощущение, будто что-то не так; ощущение нередкое, потому не удостаивается внимания. Первое солнце давно зашло за горизонт, забрав с собой и невыносимое жжение ослепляющих лучей. Макушка второй звезды ещё выглядывает откуда-то из-за стеблей опустевших жилищ — жилищ высоких, таких, что, будь эта земля покрыта травой, их можно было бы запросто спутать с гигантским бамбуковым лесом. Чем-то эти муравейники походили на тоскливые сталагмиты; догорающие свечи, когда-то наполненные жужжанием смертной грязи. Аккуратная рука задумчиво помешивает кипяток в чайнике. Блэк, должно быть, обнаружил, что части жителей удалось укрыться и избежать справедливого суда; возможно, он отвлёкся на вещь не столь значительную, но достаточно важную, чтобы не предупреждать единомышленника. До темноты вернётся — смертное тело быстро изматывается и нуждается в отдыхе каждую ночь. И действительно. Фальшивый сайян возвращается пешим, точнее, летучим способом, почти бесшумно заходит через подобие двери. Устало, непривычно вяло закрывает за собой, затылком чуя на себе взор серебряных глаз. Спрашивать прямо «Где тебя так помотало?» было бы совсем уж неприлично. Замасу открывает рот, желая о чем-то уточнить, но слова спотыкаются на языке; он молча поднимается с насиженного места, желая приблизиться к напарнику. — Я не получил ранений… — в спокойном голосе сквозит потаенный изъян. Словно всё в порядке, но там, глубоко под слоями эпидермиса, дермы и гиподермы, затаилось нечто нехорошее. То, каким бледным сайян казался, делало всё только хуже. — И не голоден. Бессмертный хмурится. Если проблема в усталости, то он бессилен — крепкий сон поможет делу. Но голод? Сайянский аппетит — вещь сколько проблематичная, столько же и стабильная. Поначалу, когда Блэк перестал пытаться утаить настоящее количество порций, требуемых для поддержания его тела в здравии, Замасу казалось, что таким количеством еды можно кормить целые расы. Не сказать, что он жаловался… его, как Кайо, этот вопрос изрядно заинтересовал. Им было решено почаще экспериментировать с блюдами, но, безусловно, сначала проверять на себе; никогда не питавший любви к еде, бог пристрастился к готовке, пополняя их (на деле же только сайянское) меню всяческими продуктами из самых разных миров. На какую бы землю не ступила их нога, везде нашёлся бы продукт, будь то фрукт или мясо, достойный внимания двух божеств. Дело стало не столько необходимым винтиком в их величайшем изделии, сколько забавой или хобби — так, помимо прочего, было легче всего принять одно из… многих неудобств сайянского тела. — С последнего приёма пищи прошло уже достаточно, чтобы это тело начало требовать ещё, — он складывает руки на груди, изучая внимательным взором собеседника. — Думаю, чай поможет тебе вернуть мысли в строй… а там и аппетит вернётся. Черноволосый мужчина зеркально кривит лицо. Ему действительно не хотелось есть. Аномальное отсутствие аппетита. Блэк удивлён ему не меньше, однако сейчас меньше всего хотелось рассуждать на эту тему. Что уж там… рассуждения вообще в его голову не лезли. В ушах — гул, перед глазами — мыло, в глотке застыл ком. — Я… если ты не против, я, пожалуй, сразу спать, — мазолистая рука ерошит вихрастую шевелюру, следит за реакцией Ками. На остром, притягательном лице читается недоумение, в глазах мелькает едва уловимая тревога. Но он поджимает губы, беззвучно вздыхает и указывает в сторону местной спальни. Впрочем, не сделай он этого, Блэк бы непроизвольно лёг дрыхнуть прямо здесь — чувство бессилия и урагана в голове не позволяли ему даже на мгновение сосредоточиться, магнитом потянув к чему-то плоскому и хоть немного мягкому. Щека таки ударяется о достаточно мягкую ткань, веки-валуны тяжелеют, и мир идёт кругом. Над крепким телом, видавшим тысячи сражений и вынесшим из них сотни углублений в рельефе плотной кожи, склоняется куда более опрятное. Тонкие, для стороннего наблюдателя хрупкие пальцы блуждают по адски горячему рельефу сайянской кожи; огладив большим пальцем висок партнёра, Замасу жмёт собственную линию губ, окончательно погрузившись в воронку беспокойных мыслей. Ему вполне привычно страдать бессонницей из-за тяжёлых дум о грехах людских, однако сейчас их почётное место заняли куда более приземленные тревоги — глаза цвета смога цепляются за малейшие изменения в ритме дыхания смертного бога, за неожиданные подрагивания рук и бесцельные движения губ. Кажется, несколько минут назад от Блэка не веяло таким жаром. Божеству чуждо беспокойство за кого-то, даже за себя. Он не боится смерти напарника, ровно как и не боится её последствий — одиночества, жизни без смысла и тяжёлого груза вины. Не боится, потому что страх этот был бы попросту абсурден — как с точки зрения самого факта смерти его зеркальной души, так и с точки зрения чувств. Когда фальшивый сайян брёл в эту часть их временного жилища, Замасу догадался, в чём кроется причина его недуга. Он, кажется, пал жертвой теплового удара — оба божества совершенно забыли про такую банальную опасность в местности вроде этой, за что поплатились. Недуг совсем не смертельный, нужно лишь немного проследить за мужчиной и охладить температуру его тела. А если Блэк действительно умер бы, что тогда? В деснице Кайо появляется уже влажная, холодная тряпка, которую он спешит положить на горяченный лоб напарника. Поправив ткань и выпавшие на неё смольные локоны, он хмурится. Бессмертие подарило ему право на ошибки в бою, но в то же время отняло важные вещи. Первостепенно — понимание, насколько хрупка может быть жизнь. В голове бушует так много ощущений: беспокойство за единственное существо, понимающее его, и… что ж. Не откусив плода свободы и жизни по справедливости, Замасу не знал счастья. Думал, что обретёт его, когда позади останутся прежние мечты и цели; ему внушили, что это с ним что-то не так и стремления те были совершенно ошибочны. Рутина была тосклива, губительна для горящей пламенем души, но Кайо начал считать, что так и нужно. Он бессилен, и это его наказание за бессилие. Он бездействует, и это его наказание за бездействие. Изо дня в день, из года в год божество судило молча, судило и смертных, и себя, пока его жизнь не началась по-настоящему. Замасу не признает этого вслух, но Блэк спас его. Вытащил из пучины самобичевания, вырвал из паучьей сети службы ошибающимся богам. Удивительно. Сейчас его спаситель выглядит даже жалко. Это тело, одним взмахом пальца хоронящее нации, содрогается от жара лишь потому, что пробыло под солнцем чуть дольше дозволенного. Забавно; Кайо подавляет желание ухмыльнуться, вместо этого потянувшись к куче тёмных слоёв одежды. Путешествуя по теперь уже помятой одежде, руки божества без спешки раздевают сайяна, складывая и рубиновый пояс, и грязно-серые полотна в сторону. Эта форма — одна из мириад вещей, заставляющих Замасу верить своему напарнику, ведь, решись он обменять своё драгоценное тело с телом смертным, носил бы такую же одежду. И вот сейчас он заботится об этих пылесборниках так, будто не сменит их на новую пару быстрее, чем успеет моргнуть. Неожиданно, Замасу одёргивает себя, будто очнувшись. Мимолётное движение пальцев — и верхняя одежда воина пропадает. Её сразу заменяют привычные одеяния для сна. — Тебе стоит быть внимательнее к этому телу, как бы прискорбно то не звучало, — произносит автоматически, совсем не ожидая получить ответ или развить диалог; желая отвлечься от собственной неловкой оплошности, он обращает внимание на корень проблемы. — Когда в будущем мы будем посещать промёрзлые земли, тебе придётся вести атаку в соответствующей одежде. Ты рвёшься в бой, но, думаю, впредь станешь уделять больше времени подготовке к нему. Задумчивое лицо застывает над красным от жара под ним, неотрывно наблюдает какое-то время. Когда тряпка нагревается, Замасу не медлит сменить её; к ней он добавляет ещё одну, положив на не менее расколённую грудь. Что бы делал Блэк, не будь Замасу рядом в такие моменты? Ощущение контроля над идеальным оружием не даёт бессмертному покоя. В их взаимоотношениях нет главного — в этом их прелесть, — но иногда его задевает их разница в силе. Видеть, как легко даётся ему то, ради чего Замасу работал и тренировался столько лет. Сейчас у них не возникает проблем в очистке миров, но добились бы боги таких результатов с той же скоростью, не будь у них тела этого треклятого смертного? Нет. Ощущение собственного бессилия так и не сошло с его плеч, хотя определённо потеряло в весе. Теперь у него было предназначение, цель и возможность её достигнуть, но всё это меркло на фоне силы его партнёра. Потому столь редкие моменты его слабости по-своему веселят Замасу. Ему неприятно видеть себя в таком состоянии, но в то же время они служат напоминанием об истинном значении их союза. Замасу бессилен без Блэка, Блэк — бессилен без него. Хрупкое ничто; ослеплённый новообретённым могуществом, смертный бог порой забывает о своей смертности. Рукой Ками нерешительно, будто осторожничая, касается серьги в ухе напарника. Символ их союза, доверия, братства — напоминание о том, какое величие их ждёт, если усердно работать, в том числе и ради их совершенного тела, будут оба. Какой конфликт не встал бы между ними, потары всегда остаются на них. — Она мне тоже нравится, — глухой смешок раздаётся столь внезапно, что шинджин одёргивает руку; его, однако, останавливает сайянская, без особой силы схватившая запястье. — Хотя это тело… совсем не отдаёт божественностью, Потары и моя одежда кричат о том… кем я являюсь на деле. Голос сайяна звучал бодро, но говорил он будто с трудом, прерываясь на кроткие вдохи. Грудь вздымалась всё в том же бешеном ритме, хотя выглядел он не так плохо. Короткий сон, должно быть, немного помог. — Не мог бы ты… — жмёт губы, отпустив руку партнёра. — Конечно, — не знай они друг друга столь же хорошо, Замасу всё равно бы догадался. Секунда — и Блэк уже тянется к предоставленной ему кружке с водой, промычав что-то в благодарность. — Тебе уже лучше? — Да… наверное. Голову давит так… будто по ней катчином со всей дури зарядили, — вздрагивает, снимая с себя уже потерявшее холод полотенце. — До утра оклемаюсь… тогда же и выходим. — Если жар спадёт, мы отправимся на слабую планету. Если изменений толком не будет, мы отправимся на планету, где твоё тело быстро придёт в норму. Нельзя допустить развития событий, при которых эти черви смогут воспользоваться твоим состоянием, — охладив тряпку, Кайо вновь расположил её на потеющем лбу. — Пожертвуем одним днём, на следующие сутки очистим сразу две планеты. В конце концов, ты должен знать все слабости этого сосуда, дабы впредь такое не повторялось, хм? Черты лица обычно хмурого и заостренного лика сайяна сглаживаются, обретают более мягкие черты. Он смотрит как-то совсем тупо и пусто, словно до него дошла лишь половина сказанного. Рот округляется, но никакие звуки с него не слетают — шинджин негромко усмехается, засмотревшись в ответ. — Этот Сон Гоку, должно быть, выглядел также смешно и несуразно на постоянной основе, — сквозь усмешки комментирует, чем рушит плавность линий на сайянском лице. — Прости… не в обиду тебе. — Его жизненные решения были смешнее его лица, — угрюмо хмыкает, кутаясь в тяжёлое одеяло так, чтобы не уронить тряпки. — К счастью, теперь это тело принадлежит не ему. — И то верно, — вдумчиво кивает, следя за языком тела собеседника. — Тебе разве не жарко?.. Блэк кусает губу, не зная, как ответить на вопрос. По телу пробегает дрожь, и он выдыхает. — Мне… холодно, — произносит неуверенно, словно сомневаясь в ощущениях. — Холодно? — светлые брови плывут вверх, бессмертный удивлённо охает. Коснувшись щеки и носа мужчины, он вдумчиво хмыкает. — Ты всё ещё невероятно горячий. Но, думаю, тебе действительно стоит укутаться. — Значит, тело Сона Гоку тебе всё же не столь противно? — смеётся противно, как любит смеяться после редких побед в их условных спорах; условных, потому что такие незначительные вещи не способны поколебать их отношения ни на йоту. Его попытку продолжить отрезает недовольный и показательно громкий цык божества. — Так и думал, — печально качает головой, забирая полотенце с озадаченного лика сайяна. — Всё настолько плохо, что этот тепловой удар напрямую повлиял на твоё сознание. Ты не в состоянии фильтровать речь, и, что самое прискорбное, ты бредишь. — Подобрал слова так, чтобы обернуть мою издёвку против меня самого… — наигранно возмущённо фыркает, сводит брови и кутается в одеяло сильнее. — Какой я, оказывается, хитрый засранец. Уголки губ шинджина ползут вверх, а веки прикрываются, стараясь утаить очевидную реакцию от человека, способного понять его эмоции по затылку. Встав с насиженного на постели места, он обходит её кругом, устроившись на другой стороне. Кровать, конечно, не настолько большая, но так ему не придётся толкать напарника; коснувшись щекой холода подушки, божество устремило взгляд в багряный пейзаж с двумя чёрными пуговицами напротив. — Ты всё ещё не ощущаешь голода, так? — Нет… — поджимает губы, прислушиваясь к организму. — Я бы сказал… даже наоборот. — Славно. Жаль, что об этом способе избавить тебя от голода мы узнали лишь сейчас. — Мне нравится наша стряпня, — веки сайяна смыкаются. В голове мелькают свежие образы готовки, еды, его и его напарника. — Мы… узнали много нового о наших планетах. Сайянский безграничный голод стал поводом для… подобных знаний и воспоминаний. Он того стоил. Замасу слушает с некоторым удивлением, не ожидав подобного признания. Не сказать, что ему очень приятно, но он разделяет положительное отношение Блэка к подобному времяпрепровождению; в ответ он мягко кивает, тоже закрывая глаза. — Однажды настанет момент, когда ты перепробуешь всё, чем тебя сможет угостить природа… — Я бы вернулся на ту голубую планету, — опережая вопрос, сайян ухмыляется. — Памалы были вкусными… и я никогда не наедался так быстро. Хотя к моменту, когда нам понадобится второй гастрономический круг по очищенным планетам… мы, скорее всего, уже добьёмся совершенного тела. На пару минут между ними возникает тишина. В воздухе повисает лёгкое напряжение, будто никто из них не в силах подобрать слова для продолжения диалога. Блэк сдаётся первым: приоткрыв око, он бегло изучает углы лица партнёра. — Не боишься, что черты тела Сона испортят его внешность? — вопрос издалека проверки ради. Достаточно абсурдный, чтобы не задеть; достаточно прямой, чтобы вывести диалог в нужное ему русло. — Не смеши меня, — выдохнув, Замасу переворачивается на спину, уставившись на сомнительного цвета потолок. — Совершенное тело на то и совершенное, что не содержит в себе изъянов; мне не настолько противна идея… слияния со смертным, чтобы это могло поколебать мою веру в нас и нашу цель. Они вздыхают в унисон, но дыхание Блэка выделяется дрожью. — Ты пожертвовал божественным телом ради нашей мечты… я тоже готов идти на жертвы, — произнести подобное оказалось тяжелее, чем он думал. — Хотя до сих пор не понимаешь моего выбора, — сайянский лик трогает вымученная улыбка; он ещё раз непроизвольно вздрагивает. — Ты дрожишь… я заварю тебе чай. Поищу травы с успокаивающим эффектом. — Нет, — неожиданно, шершавая ладонь касается чужой руки, удерживая на месте. Действие короткое, но кричащее о словах, что так и не покидают губ сайяна. Замасу и без того слышит их. Спокойно убрав от себя тёплую руку, он переодевает себя в ночные одежды лёгким движением пальца, после чего устраивается рядом. В их объятиях никогда не было чего-то интимного; сжать тела друг друга не было чем-то неловким при их первой встрече, не стало таковым и сейчас. И вот его посещает чувство, словно он буквально растает; Блэк в его руках казался сжавшейся до человеческих размеров звездой — такой же горяченной, и с той же силой магнита притягивающей к себе. — Температура человеческих существ до сих пор поражает меня, — не выдержав жара, Ками слегка отстраняется, переместив руки на сайянскую грудь. — Кровь в этих венах — лава… когда внутри организма что-то идёт не так, ты содрогаешься, будто две литосферные плиты столкнулись под кожей. Сердце — ядро. Божества действительно сотворили чудо… жаль, что столь щедрый подарок оказался ошибкой. — Да… — фальшивый сайян закрывает глаза да морщится, будто от солнечных бликов. Островатый лик пересекают десятки эмоций за одно мгновение, и Блэк непроизвольно сжимает себя в другом теле крепче. — Голова кругом… Бессмертный молча давит на него руками, чтобы тот перевернулся. Блэк слушается бессознательно; уперевшись на локти, он глубоко вдыхает тяжёлый воздух, вороша ощущения. Хоть бы не стошнило. — Спасибо… — только и бормочет, когда напарник протягивает ему стакан воды. — Тебе в самом деле не стоит завтра мучить это тело, — произносит напряжённо, словно не знает, подобрал ли нужные слова. — Мы толком не делали перерывов между планетами. Не считая твоего сна. — Нет-нет! — смольные локоны забавно пляшут, когда фальшивый сайян мотает головой. — Чем быстрее мы очистим эту вселенную, тем быстрее перейдём к следующей… тем быстрее я стану сильнее… и тем быстрее мы приблизимся к совершенному телу. Кайо беззвучно выдыхает, щурится. — Разумеется, — молчит с минуту, думая, чем помочь. — Но для начала… я кое-что попробую. Ляг обратно. Блэк смотрит на него озадаченно, однако принимает условия игры и ложится обратно, осторожничая. Ему совсем не хотелось ухудшения своего состояния, потому любая идея самого трезвого божества из них была очень кстати. — Расслабься, — ками ложится подле, приподнявшись на локте. Серебряные очи изучают сайянский лик, пока свободная рука уже устроилась на его груди. — Легко сказать… — мужчина слегка дрогает, оттого жмурит веки, давя желание сказать партнёру, чтобы начинал быстрее. — Я попробую облегчить жар, — прикрыв очи, мягко елозит большим пальцем по горяченной коже, словно собираясь с мыслями. — Насколько я помню, людской организм справляется с подобными недугами быстро… я просто облегчу процесс. Сниму симптомы, если выйдет. Смертные жилки обволакивает нежная прохлада. Невидимыми простынями обнимает грудь, руки, живот бёдра; расплывается постепенно, будто круги по спокойному озеру. С ярких губ срывается невнятный звук, когда холод доходит до головы — Блэка будто облили ледяной водой под черепом, отчего он снова дрогает. — Как ощущения? — заметив волнение под рукой, Замасу цепляется за чужой лик взором, анализируя. — Полегче… наверное, — поджимает губы. — Спасибо. Бессмертный кивает, его напарник заключает лежащую на груди руку в замок из двух своих. Едва сжимая, вслепую оглаживая лилейность десницы. — Утро вечера мудренее. Тогда и посмотрим на твоё самочувствие. А сейчас, если сможешь… засыпай.