Если бы это была весна

      Если бы это была весна, Жан бы нарвал для неё полевых цветов. Таких вот простых и душистых. Ромашек да незабудок. Что еще там растет близ Шиганшины?       Полевые цветы. Да… Это было бы славно. Жан всегда думал, что Микасе пойдет синий цвет, а не тот красный шарф Эрена. Совсем другой спектр. С ним взгляд Микасы выглядит тяжелее, колючее. А она точно не такая, Жан знает наверняка. В свое время часами рассматривал ее профиль и рисовал, рисовал, рисовал. И все равно ему было на то, что рисунки эти она никогда не увидит. Жан сам никогда не был доволен своей мазней, и что тогда толку думать об этом? Но все же… намётанным взглядом несостоявшегося художника Жан подмечает мелочи и молчаливо радуется, когда Микаса все реже носит это красное, покрытое катышками недоразумение.       Однако весна в том году удалась теплой, и полевые цветы усохли быстрее, чем он успел их нарвать.       — В чем дело? — Микаса выдергивает его из потока мыслей, смотрит с вопросом, пока он, скорее по привычке, тонет в омутах ее глаз.       — Ни в чем, — он пожимает плечами. — А что?       — Ты так смотришь… — Микаса выдыхает и улыбается своим мыслям. — Забудь, показалось.       Весенний ветер развевает ее волосы. Она теперь их отращивает и то и дело недовольно хмурится, когда челка лезет в глаза. Жану нравится.       Он поджимает губы и достает пачку сигарет из кармана. Жан сравнивает свои чувства к Микасе с привычкой, как к доле никотина, когда хочется снять напряжение. Он может бросить в любой момент, уже много раз бросал, просто сейчас не хочется.       Если бы это было лето, Жан бы отвез ее к морю. Сам он не видел прелести в бескрайней водной глади, но Микаса, как Армин, каждый раз радуется, как ребенок, когда забегает в волны.       И в тот момент бы тоже обрадовалась. Жан бы взял с собой огромную корзину для пикника, попросил бы маму испечь пирогов: соленых и сладких. Они бы расстелили на золотистом песке плед и наслаждались бы шумом прибоя. Жан бы наслаждался ей, потому что Микаса как всегда ела бы с хорошим аппетитом, а потом обязательно потянула бы за собой в воду.       — Ай, холодно! — восклицает она, когда соленые волны разбиваются о ее ноги.       Жан крепко держит ее за руку, ступая по каменистому дну. Он ведет ее ближе к себе, потому что сегодня ветрено и волны достигают до трети их роста. Микаса хоть и сильная, но Жан все равно переживает за нее и не отпускает ладонь.       — А чего ты хотела? Начало июня! — он смеется, перекрикивая волны, а у самого от каждого удара воды по телу бегут мурашки. Он конечно же делает вид, что холод ему нипочем. — Вернемся на берег? Там солнце!       В его голосе слишком много надежды, но с Микасой Жан не боится показаться ни слабым, ни замерзшим в морской воде. Она согласно кивает, но стоит ему развернуться к берегу, как спину окатывает десятками ледяных брызг.       Жан так и замирает на месте.       — Это тебе за то, что не показывал рисунки! — кричит ему вслед Микаса и снова окатывает водой.       Да… Той весной он их все-таки ей показал. На свою голову.       Жан поворачивается к ней, обещая себе, что уж теперь это точно в последний раз. Он еще раз коснется ее и точка. Хватит с него. Он хватает ее за талию, одним движением забрасывает к себе на плечо и идет на мелководье, сопротивляясь и ей, и волнам.       — А ну поставь меня! — Микаса брыкается, но заметно слабо для той, кто носит фамилию Аккерман. Жан уверен, если бы она действительно захотела, то уже стояла бы на берегу.       Но Микаса позволяет ему окунуть ее в море и лечь рядом, чтобы их захлестнули очередные волны. На мелководье вода ощущается даже теплой и Жану хочется остаться тут навсегда. Он смотрит, как на загорелой коже Микасы оседают крупные капли, как ее взгляд становится темным-темным. Жан мысленно клянется себе, что он это в последний раз. Теперь уже точно-точно. И собирает соленую воду с ее ключиц языком.       Если бы это была осень, Жан бы позвал ее в кафе. Чтобы смотреть всю дорогу, как по пути к нему Микаса кутается в свой красный шарф, закрываясь от ветра. Конечно же, Жан обнимет ее, словно бы невзначай, и так же невзначай предложит зайти погреться.       В это время года кофейни будут ломиться от обилия тыкв. Большие тыквы будут украшать вход, те, что поменьше — составят настольный декор. Тыквенный латте, пироги с тыквой. И кто бы знал, как сильно Жан ненавидит их вкус. На тыквы ему даже смотреть больно, зато на Микасу — легко.       В особо холодные дни она греет руки о горячую чашку кофе и заказывает один кусочек сладкого тыквенного пирога на двоих. Конечно, Микаса знает, что он откажется, но два столовых прибора даже выглядят приятней, чем один.       — Я попробую пирог, если ты снимешь шарф.       Жан идет на риск. Ему уже просто невмоготу смотреть на эту красную тряпку, обмотанную вокруг ее шеи. Хотя на самом деле Жан давно смирился. Придурок Эрен сделал все для того, чтобы о нем помнили вечно. Он даже с того света умудряется ему все портить, потому что шарф на Микасе почти равно свиданию втроем.       — Он теплый, — отвечает она и отводит взгляд к окну.       — Да и в кафе не холодно, — Жан усмехается и закрывает тему.       Снаружи дождь хлещет все сильнее и становится ясно, что в кафе они застрянут надолго. Но если быть честным, то встряли они уже давно. В каждом цветке, в соленых волнах, тыквенных пирогах, пикниках на песке и битвах снежками по первому снегу.       Жан вертит в руках пачку сигарет, уже ничего себе не обещая. Последнего раза не будет, чем бы он ни клялся. Чтобы так случилось, ему нужно вскрыть себе черепную коробку чем-то тяжелым и вырвать из себя часть, в которой хранится память о ней. А он не чертов смертник уж точно.       — Если что, я не против, — тянет Жан, уже смирившись со всем. Поживи с его и сам все поймешь. — Я знаю, как он тебе дорог.       Но стоит ему поднять взгляд на Микасу, как его наметанный взгляд замечает перемену. Она улыбается и кладет свою ладонь поверх его, останавливая нервное шуршание сигаретной пачки. У Микасы длинные волосы, что лежат шелковой гладью по обе стороны свободной от шарфа шеи.       Жан на секунду закрывает глаза и просит... нет, умоляет судьбу (или что там было их выше?) дать ему самый последний шанс.       Если бы это была другая жизнь, Жан бы никогда не пошел в Разведку. Он засел бы где-нибудь в столице на тепленьком месте в военной полиции. Никогда бы не видел смертей товарищей и плевать бы ему было на титанов с самой высокой колокольни.       Он никогда бы не узнал ее. У него не перехватило бы дыхание, когда Микаса прошла мимо него после распределения в кадетском корпусе. Жан бы не видел ее, взмывающую в небо на тросах, не увидел бы, как смело она бросается на помощь, как коротко обстрижет волосы, но все равно останется обезоруживающе красивой.       Жан точно остался бы жить в столице. Познал бы многих женщин, но никогда не встретил бы той, ради которой ему бы захотелось встать с рассветом, чтобы нарвать букет голубых незабудок, потому что ей идет этот цвет. Не встретил бы ту, которую бы тайно рисовал, с чьих ключиц захотел бы слизать соленую морскую воду, укрыть от дождя, попробовать за компанию омерзительно сладкий тыквенный пирог.       Он умер бы вполне себе смирившимся на закате лет, но последнее, о чем бы он обязательно сожалел — что так и не подошел к той девушке с самым дурацким красным шарфом на шее и самыми красивыми на свете глазами.       Жан думает об этом, держа Микасу за руку. На дворе марлийская зима. Февраль, четырнадцатое, если быть точным. На нем черный смокинг, на ней — белое платье. Перед ними священник в длинной сутане держит в руках писание с таким блаженным выражением лица, что Жану тяжело смотреть.       — Клянетесь ли вы любить друг друга в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?       — Клянусь.       Они отвечают в унисон друг другу, и их клятвы разносятся эхом в пустой церкви. Жан чувствует, как Микаса переплетает их пальцы. В его голову лезут самые глупые мысли, например, что любить ее он готовился, казалось, всю свою жизнь. Священник возносит руку, благословляет их двоеперстием, и хоть Жан никогда не верил в Богов, в этот момент легкая дрожь пронизывает все его тело.       Когда-то потом он назовет это моментом взросления, наконец осознав, что даже если бы его ждала другая жизнь: без потерь, титанов и боли, он все равно выбрал бы ту бойню снова. Ради нее. Микасы, бывшей Аккерман. Чтобы иметь возможность держать в ее за руку в церкви спустя десяток лет.       — Пусть же поцелуй скрепит ваш союз, — голос священника вторит эхом, и Жан клянется себе, что это в последний раз, теперь-то уж точно, когда его глаза на мокром месте от этой любви.       Микаса лежит на его плече, рисуя пальцами известные только ей одной узоры на его коже. Ее свадебное платье лежит распластанным на кресле, сверху его смокинг черным пятном. Жану, наконец, спокойно, целостно, правильно. Он целует Микасу в макушку, смотрит на кольцо на безымянном пальце. На секунду даже сомневается в реальности, и в том, что он теперь муж.       — Тоже не верится? — Микаса будто читает его мысли и поднимается на локте, прикрывая одеялом грудь.       — Немного, — Жан проводит ладонями по лицу. Он и правда муж, а Микаса — его жена. И это звучит в его голове даже отчасти страшно.       — Я тоже волнуюсь, — она садится, подтягивает к себе колени. — Нас учили убивать, а не жить. Но… сколько себя помню, я всегда хотела семью.       Микаса тянет руки к шее, больше по привычке ожидая наткнуться на шарф, но Жан обнимает ее, не давая упасть в свои мысли. В его объятиях тепло, а Микасе так сильно хочется согреться.       — А я будто всю жизнь был готов любить тебя, — Жан произносит то, о чем так долго думал, и сам начинает смеяться. — Ну и бред говорю…       Если бы они сейчас не лежали в номере для молодоженов, кровать не была бы такой скрипучей и за окном не была бы полночь, он вызвал бы Микасу на бой подушками, чтобы скорее затереть тот стыд, который сморозил. За чувства его вечно стыдили так, что Жан и сейчас ощущает жар на щеках. Но Микаса вдруг спрашивает вполне серьезно:       — А когда ты об этом узнал?       Жан набирает воздуха в грудь и наконец расслабляется. Микаса всегда относилась к нему всерьез, но перед смертью никогда не надышишься, верно? Он выдыхает и устраивается поудобнее, решая, наконец, рассказать:       — Знаешь, я как-то подумал, а что, если бы это была весна…