Butterfly's Slaughter

      Тихая, прохладная веранда купается в мягком серебристом свете луны. Небо, усыпанное мириадами мерцающих звёзд, распростёрлось над головой. Умиротворяющий пейзаж с тёмными силуэтами деревьев и далёким шёпотом ветра резко контрастирует с внутренним напряжением и необъяснимым предчувствием беды, терзавшими Джисона. В воздухе витает терпкий запах сигаретного дыма.              Джисон, прислонившись спиной к деревянным перилам, пытается расслабиться. Он отчаянно ищет понимания и близости в отношениях с Минхо, жаждет тепла и поддержки, но раз за разом наталкивается на холодную стену отчуждения. Минхо рядом, чуть в стороне, но выглядит бесконечно далёким, он отстранён и избегает разговоров о чувствах, избегает обсуждения нарастающих сложностей и животрепещущих проблем, будто те разрешатся сами собой.              Джисон выуживает из кармана пачку сигарет и зажигалку, надеясь задушить прокравшийся тремор.              — Покурим? — предлагает нарочито беспечным тоном.              Минхо с отсутствующим взглядом равнодушно пожал плечами и протянул руку:              — Делай что хочешь.       Джисона такая формулировка закапывает глубже, с тяжёлым сердцем он закуривает, жадно затягивается и выдыхает горький дым. Клубы дыма медленно рассеиваются в ночном воздухе, унося с собой часть тревог, но оставляя взамен лишь горечь разочарования.              — Здесь красиво, да? — Джисон попытался завязать разговор, заполнить тягостную тишину, попутно пропихивая Минхо между губ свою зажжённую сигарету. — Звёзды яркие, давненько я не видел такого чистого неба. В Сеуле последнее время какой-то смог, даже луну не видно.              Минхо, нахмурившись, смотрит в сторону.              — Ага, — он сам зажимает сигарету и затягивается. — Слушай, этот твой… Феликс. Странный он какой-то, тебе не кажется? Всегда такой?              — Феликс? Да ладно тебе, он впечатлительный, — хохотнул Джисон, чиркая зажигалкой, организуя себе новую сигарету. — Уработался, заучился, начитался всякого перед сном, вот и нервничает. Он такой, тру-крайма насмотрится, а потом ссытся ночью до туалета дойти.              — Мазохист, что ли? — Минхо потёр замёрзший нос.              — Да не, но со стороны — определённо да.              — Не знаю. Мне он каким-то… нездоровым кажется, — Минхо помахал рукой у своей головы, зажав зубами фильтр сигареты. — Припизднутым слегонца, не в обиду. Как-то по-очаровательному, вроде классный, а вроде постоял рядом, и, ебать, мурашки затоптали. Вечно с этими своими предчувствиями, интуиция это? Чуйка. С этой своей тревогой… Бред какой-то несёт! Уже начинает подбешивать, чес слово.              — А ты торч.              — Да нет же.              — Пырик.              — Джисон.              — Нарколыга, ширяльщик, укурок.              — Я тебе въебу.              — Ты на других-то не смотри, — напомнил Джисон и пустил дым в сторону Минхо, — я отвечу. И жёстко, как любишь. Жертву строить — не моё, мы подерёмся.              — А дерёшься ты грязно. Цепной, но на самовыгуле.              — У меня нет совести.              — Это абьюз.              — Ты в два раза больше и в сотку тяжелее меня — это самозащита.              — Я иногда расширяю сознание благородным каннабисом, а твой дружок… пригретый чутка.              — На груди.              — По головушке.              — Ой, да брось, Минхо-я, — Джисон, стараясь смягчить ситуацию, бодро напоминает: — Нормальных людей не существует, у каждого свои грешки. Вон ты у нас вообще наркозависимый.              — Я хотя бы это контролирую, — сквозь зубы огрызается Минхо. — А он…              Джисон, дабы прервать неприятный разговор, перебивает:              — Да всё он контролирует, таблетки ж пьёт, — друга защитить надо. — Ему сейчас нелегко. Ты же знаешь, у него были проблемы. Не стоит осуждать. Надо дать акклиматизироваться, а себе дай привыкнуть к нему. Это экзотика.              — Хёнджин рассказывал, но всё равно меня это напрягает, — зарываясь пальцами свободной руки в волосы, стонет Минхо. — Не люблю, когда вокруг меня паникуют, суетятся и носятся в крови… Не дай боже в бэд-трип швырнёт.              — Если так страшно, могу опередить и уложить на прогиб.              Наступает неловкое молчание. Между ними вырастает стена, Джисон ощущает, как они вновь становятся всё дальше друг от друга.              — Помнишь, как мы первый познакомились? — спрашивает Джисон, пытаясь вернуть утраченную близость. — Ты тогда такой серьёзный был, неприступный. Я думал, ты меня возненавидишь.              — Не преувеличивай, — Минхо усмехается уголком губ, и это результат. — Это ты был чересчур назойливым.              — Да нет же! — Джисон, хихикнув, толкает парня. — Ты правда смотрел, будто я всю твою жизнь испортил. Но после мы стали ближе, и я осознал, что за внешней оболочкой скрывается чувствительная натура. Очень чувствительная, до сломанного носа.              Минхо старательно избегает взгляда Джисона. Он отворачивается, не желает делиться чувствами.              — Ты в ответ ёбнул меня стулом. Мне наложили десять швов на затылок, не начинай.              — Нос так-то на видном месте.              — Я не жалею, — вдруг оглашает Минхо, разворачиваясь. — Зато меньше шансов, что ты такой от меня уйдёшь к кому-нибудь.              Джисон закатывает глаза.              — Из нас двоих ты объективно привлекательнее, поэтому в рамках справедливости ты должен позволить мне сломать твоё лицо.              Но у Минхо есть извечный, непобедимый аргумент.       — Не, я наркопотребитель, это ровно минус дохуя к привлекательности, — хохотнул и постучал пальцами по деревянному заборчику. — Иногда мне кажется, что мы с тобой созданы друг для друга.              — Я урод, но здравомыслящий, а ты конченый, но красавчик — таки две половинки одного целого! — зажав сигарету зубами, Джисон всплёскивает руками. — Мы такие разные, но в то же время так хорошо дополняем друг друга.              — Не говори глупостей, у нас химия.              — Это у тебя химия, — фыркает Джисон.              — А у тебя гель.              — Что?              — Будет. Хочешь, губы тебе накачаем? Чтоб не комплексовал. И сохнуть не будут.              — Брошу тебя нахер, достал.              — Не сможешь.              — Я ж не ты.              — Марихуану производят из высушенных листьев и соцветий каннабиса — это натурпродукт, — деловито, знающим тоном просвещает Минхо, а он определённо знает. — Это не какой-нибудь мет.              Джисон нарочито понимающе кивнул.              — Ну-ну, как скажешь. Но я устал, — закинул удочку, намереваясь вывести на стоящий разговор. — От напряжения и неопределённости. Хочу быть счастливым с тобой, но ты мне мешаешь.              В ночной свежести сгущается безысходность. Минхо чувствует себя до рези в глазах, в груди некомфортно. В угол гонят, и хочется убежать, спрятаться от этих разговоров.              — Слушай, мне нужно отлить, — говорит, спускаясь по ступенькам. — Не могу больше терпеть.              Джисон, вздохнув, требует:              — Иди в дом! Там теплее и безопаснее, не надо ночью бродить по лесу.              Минхо только рукой махнул, в очередной раз проигнорировав заботу и беспокойство.              — Я быстро.              — Кто-нибудь член откусит — не жалуйся, — прикрикивает Джисон и, недолго думая, достаёт ещё одну сигарету.              — Да мне тут недалеко! — кричит в ответ Минхо и направляется к лесу, обходя дом сбоку.       Быстро исчезает в кромешной тьме, оставляя Джисона наедине с мыслями и страхами. С чем бы ещё? С Минхо иначе не бывает. Джисон, зажмурившись, взъерошил волосы.              «Что с тобой не так?» — бормочет себе под нос, пытаясь понять причину отстранённости и нежелания раскрывать душу. Джисон копает и копает, прорывается с боем, с кровью, а вскрыть внутренний мир не получается. Так, за редким случаем Минхо жалостливо створку приоткрывает.              Джисон ощущает себя жалким.              Закрыв глаза, он вспоминает тёплые вечера с Минхо, моменты счастья и близости, которых, кажется, с каждым месяцем становится всё меньше. В сердце, несмотря на сомнения и страхи, теплится надежда на лучшее, на то, что они преодолеют все трудности и останутся вместе. Но Минхо, кажется, без разницы: вместе или нет. Джисон вещи собирать будет, тот промолчит, а потом в дверях уточнит: «Ты уходишь?», на кивок ответит: «Ну ладно».              Джисон слышит скрипы, знакомую робкую поступь.              — Феликс? — вытащив сигарету изо рта, зовёт, но рассматривает лес, ждёт другого человека. — Это ты, угадал? Я тебя по шагам легко узнаю! Ты всегда так тихо подкрадываешься, тебе бы в эти… шпионы? Ниндзя? Куда-то туда, — но Феликс молчит. — Я знаю, ты говорил, что бросишь курить. Но жизнь — она такая… Полна искушений. Могу угостить, Хвану не заложу.              Джисон продолжает болтать, подшучивая над слабостями и привычками.              — Знаешь, а я ведь почти поверил, что ты бросил! Хотя, с твоей-то силой воли… — он замолкает. — Ты чего молчишь, лапуль? Обиделся или что-то случилось?              Джисон, нахмурив лоб, решает повернуться, но в эту же секунду ледяные руки обхватывают шею. Не сильные, но отягощённые одержимой идеей, и сжатие вызывает боль. Тело реагирует быстрее разума: плечи вздрагивают, локти бьют назад, пятки скользят по деревянному настилу веранды. Воздух застревает в гортани, не проходя дальше. Лицо наливается жаром, щёки пылают, всё лицо пылает, будто их ошпарили кипятком. Ощущение знакомое, не раз душили, но тогда Джисон был уверен, что его не убьют, а это не Минхо. Голова пульсирует, тупая боль отдаётся уже в виски, в глазницы, в корни зубов. Каждый удар сердца отдаётся глухим набатом, раздувая череп. Джисон пытается повернуться и в то же время устоять на ногах, беспомощно хватается за до скользкого гладкую, шумно шуршавшую одежду убийцы. Звон в ушах усиливается.       Одно из самых мучительных ощущений — это нехватка воздуха; лёгкие начинают гореть, каждый вдох становится борьбой, попыткой схватить хоть немного через тонкую соломинку. Смерть от асфиксии лишена всякого достоинства. Это не мирное засыпание, не плавный уход в темноту. Мозг, оставшийся без кислорода, врубает сирену, врубает панику на полную мощность, и тело, ведомое древним страхом, бросает все резервы на спасение. Лёгкие горят, альвеолы разрывает, диафрагма сокращается в судорожных спазмах, имитируя вдох, но вместо воздуха втягивает его подобие. Каждая клетка орёт о помощи, и этот ор заполняет сознание, не оставляя места ни для молитв, ни для прощаний. Только чистая, животная агония.       В ушах нарастает звон, мир сужается до тёмного туннеля, по краям которого пляшут белые искорки. Последний осмысленный проблеск: не страх, не сожаление, а злая, колючая обида: «Да пошло оно всё…» Глаза застывают, устремлённые в небо.       Раздаётся хруст, и голова Джисона запрокидывается под неестественным углом. Тело обмякает мгновенно, оседая мешком с костями. Из ослабевших пальцев вываливается сигарета, описав короткую дугу, и, шипя, гаснет на влажных досках веранды. Жизнь покидает оболочку, оставляя лишь мясо, которому предстоит остывать в ночной сырости.       Джисон больше не видит звёзд, и рука вдобавок проводит по лицу, опускает веки.       Сколько проходит времени: минута или пять — не понять.       — Джисон! — первым замечает Минхо. — Джисон! Нет, не может быть… Мне кажется, верно? — никакого пульса на шее, лишь глубокие багровые борозды. Он трясёт парня, надеясь привести в чувство. — Мне же кажется, да? Я просто… Я брежу.       Рот приоткрыт, кончик языка прикушен, на зубах кровь. Минхо трясёт тело раз, другой — только голова болтается. Попытки запустить сердце, делать искусственное дыхание становятся неприличными.       — Правда, Хани, ты же… Нет, нет… — Минхо согнулся пополам, упал лицом в грудь Джисона, надеясь уловить малейший признак жизни. — Нет… Я… Нет, я, я не хотел…       Он лихорадочно растирает руки парня, пытаясь согреть, монотонно гудит: «Давай же, давай, ты просто в отключке, ты всегда падал в обморок на медосмотрах, помнишь?». Но кожа под ладонями остаётся едва тёплой, становится безжизненно-холодной. Сердце разрывается от боли, которую невозможно вынести. Следовало пойти в дом? И Джисон бы ушёл тоже, не стоял бы. Следовало не выходить подышать, и тогда бы Джисон не вышел тоже.       Минхо вскакивает, отступив на шаг, врезавшись спиной в перила. Он пытается дышать, но воздух входит рывками, внутри всё кричит, но наружу вырывается только сиплый звук. Подавив рвотный позыв, Минхо влетает в дом, шатается и, цепляясь за мебель, орёт, срывая голосовые связки:       — Крис! Хёнджин! Скорее, Джисон… — в гостиную спускаются встревоженные лица.       Минхо осознаёт, что происходит нечто куда более страшное, ведь замечает перемазанного в крови Бан Чана и лежащего без движения Чанбина.       — Кто-то убил… — лепечет Минхо, тыча пальцем в сторону веранды. — Задушил…       Феликс, выбежав на веранду, зажимает рот рукой. Хёнджин затаскивает парня обратно в дом и закрывает дверь. Бан Чан, прислонившись к стене, сползает вниз, садится на корточки и фокусирует взгляд на одной точке.       — Чонин… — робко выдавливает Феликс, — он и Чанбин… Они все…              Минхо, не обращая внимания на панический шум, сжимает кулаки до побеления костяшек. В глазах горит огонь, выдававший желание сжечь всё на пути.              — Он заплатит за это, — бормочет он сквозь зубы. — Я клянусь, он заплатит! Я найду его и убью собственными руками! — заявляет, обводя взглядом собравшихся. — А вы потом меня прикроете в суде, потому что это самооборона! Или, ещё лучше, закатаем суку в старый палас и в пруд!              Феликс, внимая каждому кровожадному слову, пытается взять себя в руки.              — Паника, месть, — заговорил, мотая головой, ища во взглядах хоть немного уверенности в том, что ситуация закончится хорошо. — Это нам не поможет! Надо что-то делать, надо выбираться.              — Куда нам идти? — сглатывает Бан Чан. — Здесь же глушь… Чёрт, да здесь же лес кругом, ничего больше.              — Надо уезжать, — принимает решение Хёнджин. — Здесь не дозвониться, связи нет, телефоны толком не работают. Зато у нас есть машина.              — Он может ждать нас на дороге, — возражает Феликс. — Он же не тупой, поймёт, что мы попытаемся уехать!              — У него нет огнестрела, — уверяет Хёнджин, словно знает наверняка. — Мы видели, он убивает руками и подручными средствами. Надо рискнуть, иначе мы все здесь ляжем. Понимаешь? Ли, — окликает, смотря на возвращающегося с кухни, экипированного заточенным оружием Минхо, — надо уезжать. Ночь, и мы, считай, на его территории — точно не в выигрышном положении.              — Как я могу, — цедит Минхо, крепко сжимая рукоять разделочного ножа. — Я серьёзно, я его убью.              Выходят из дома, каждый вооружившись тем, что было, и держась как можно плотнее друг к другу. Минхо идёт впереди, готовый в любой момент вступить в бой. Как предугадать следующий шаг убийцы? Каждый шорох, каждая тень — предвестники неминуемой гибели. Машина близко, до неё дойти не составило труда, но жестокая реальность столкнула с суровой правдой: все четыре колеса безжалостно разрезаны. Обречённый автомобиль превратился в бесполезную груду металла.              — Блять, — у Бан Чана опускаются руки.              Феликс всхлипывает сдавленно, как может тихо, но позорно и безудержно.       — Мы все умрём… — подытоживает, поскуливая и утирая горячие слёзы предплечьями. — Он нас всех убьёт… Или они…       Минхо отбрасывает отчаяние прочь. Внутри него ярость, он быстро осматривается по сторонам, ощущая невидимое дыхание смерти, витавшее в воздухе. Тёмная полоска леса сливается с инстинктами, и в сердце просыпается предчувствие. Краем глаза он замечает движение: тень, мелькнувшую между деревьями. Мгновение — и жажда отомстить ослепляет. Не слушая никого, он бросается вперёд, в гущу леса, туда, где скрыта опасность, будучи уверенным, что сам опасен не менее. Он, блядь, не обнял Джисона, не сказал, что чувствует, насколько тот дорог и как бесценна его помощь, сказал какую-то херню и ушёл отлить, в очередной раз проигнорировав беспокойство парня. Минхо зол на себя и весь мир. Минхо настроен убивать.              — Ли, стой! — кричит Хёнджин, пытаясь остановить, хотя уже не видит, где там друг. — Не делай глупостей, этим ты ничего не добьёшься!              — Куда ты?! — вторит ему Феликс сквозь слёзы. — Это ловушка! Он только этого и ждёт!              Но Минхо уже не слышит их, не слышит и Бан Чана, старательно взывавшего к голосу разума. Тело движется, несёт в лес. Разум, затуманенный болью хуже физической, не способен здраво оценить ситуацию, зато выпитое и вдохнутое награждает ощущением могущества.       В непроглядной темноте, среди древесных стволов, затаился некто невидимый, но осязаемый. Присутствие выдавало себя лёгким смещением воздуха, запахом крови. Он следил. Он выжидал.       Минхо продирался сквозь подлесок, спотыкаясь о корни, хватая ртом влажный ночной воздух. Лёгкие сжимались, сердце колотилось в глотке, но он не сбавлял скорости, следуя за мелькающей тенью. Преследовал, пока не полетел вниз — нога зацепилась за выступивший корень.       Минхо, взмахнув руками, рухнул, но быстро перевернулся на колени и начал высматривать оброненный нож. Панически водил руками по траве, всматривался, пока лезвие не блеснуло. Стоило пальцам сомкнуться на рукояти — раздался шорох, хруст веток под ногами. Словно из ниоткуда выступила фигура в сливающейся с темнотой леса одежде и старым топором. Минхо сглотнул, отшатнулся. Фигура сделала шаг, занесла топор. Минхо попытался откатиться, до последнего заворожённо следил, как лезвие пошло вниз. Топор с влажным чавканьем вошёл в плечо — туда, где ключица переходит в мышцу. Хрустнула кость, холод перестал беспокоить — тепло полилось по телу.       — Ублюдок! — со слезами, брызгая слюной, взвыл Минхо и сжал деревянную рукоять, не давая вынуть лезвие из раны.       Убийца надавил, проворачивая топор в ране, вырвал из Минхо очередной вскрик. Руки вырвали топор с усилием, не профессионал убийца, сил недостаточно. Но с чавкающим звуком оно вышло, и кровь хлынула сильнее, пульсируя в такт сердцу. Минхо зажал плечо ладонью, но пальцы провалились в рваную дыру, нащупывая разорванные мышцы. Боль стала всепоглощающей, заполнив собой тело и вытеснив последние мысли.       Следующий удар пришёлся по рёбрам, сбоку. Топор вошёл неглубоко, скользнув по рёберной дуге и отслоив лоскут кожи с мясом. Ещё удар — по руке, выставленной для защиты, и кисть безжизненно повисла. Минхо уже не кричал — из горла вырывалось лишь сипение. Он попытался отползти, отталкиваясь ногами, но движения было невозможно контролировать, а земля превратилась в грязь, замешанную на крови.       Убийца наносил удары без пауз: топор взлетал и опускался, кромсая плоть и дробя кости. Разлетались брызги крови, ошмётки тканей. В угасающем сознании Минхо всплыло лицо Джисона — дурацкая, чуть кривая улыбка, с которой тот всегда отчитывал за недоваренный рис. Губы разомкнулись, словно собираясь сказать очередную колкость. Минхо попытался ответить — мысленно, уже не губами: «Я иду, подожди».       Вместо слов вырвался булькающий хрип, пальцы, судорожно скрёбшие землю, замерли. Убийца, наконец, может отдышаться.              

• • • • •

             Обстановка зловещая и вязкая, тьма проникла внутрь коттеджа. Трепетавший свет камина бросал зыбкие тени на стены. Стоит ли зажигать свет? В каждом уголке, в каждой комнате? Чтобы ощутить спокойствие и безопасность, чтобы убийца, подобно мотыльку, прилетел. Но и в темноте не лучше, наоборот, каждая тень вынуждала вздрагивать. Окна занавешены, двери заперты. В воздухе витал запах гари, старого дерева и, что особенно остро ощущалось, — запах страха. Он тяжёлый, пропитанный кровью, закрадывался в ноздри, заставляя сердце загнанно биться в минуты покоя без видимых причин.       Салон минивэна, пропитанный запахом бензина, прежде казавшийся спасением, теперь был ловушкой, в которую никто добровольно не ступит. Надёжно, но тесно, и быть там — быть как на ладони. Клетка, из которой нет выхода. Но в доме не лучше. Тошнотворный запах крови, пропитавший пространство, распространился всюду. Он навсегда останется здесь, в этом месте, навеки запечатлеется в памяти, как символ безысходности.       Куда бежать, что делать? Сколько ни высовывались из окон второго этажа и чердака, не удавалось поймать связь, хотя раньше она ловила. Интернета нет вовсе, хотя раньше он был — медленный, погибающий, но был. Из этих трущоб без автомобиля не сбежать, разве что если всю ночь нестись по дороге. Недолго посидев в гостиной, все быстро пришли к выводу, что Минхо с бесплодной местью по-своему прав: необходимо убить психа. В этой игре главенствует принцип «убей или будешь убит», иногда защита заключается в нападении.              Не убить, так покалечить, обезвредить. Нож в любом случае необходимо держать в руке.              Бан Чан, превозмогая безнадёгу, несмотря на дышащее в затылок отчаяние, продолжал цепляться за слабую ниточку надежды. Накрыв Чонина тканью, побоявшись трогать лишний раз, он вооружился всем, чем мог, всем, чем располагали кухня и подвал. Он должен что-то предпринять, что-то придумать, несмотря на вызывающий дрожь факт: один из немногочисленных ножей исчез с подставки — его нет на кухне, и это не его Минхо прихватил. Значит, убийца уже по-хозяйски расхаживал по дому. Как его никто не заметил? Не услышал, не увидел? Как долго он был рядом? Несмотря на слова, звучащие как бред, возможно, следовало поверить Минхо, поверить Феликсу… Колёса безнадёжно порезаны, металл искривлён, будто несчастный автомобиль вдобавок отпинали — что это, если не насмешка?              Невозможно принять тот факт, что сделал всё, что мог, ради спасения, и в итоге лишь ждёшь неизбежного в безвыходном положении. Такое не осознать. Хёнджин пытается думать, пытается искать варианты и до нелепого вспоминать просмотренные фильмы, но приходит к одному: они сделали всё, что могли. Вариантов всего два: ждать или бежать. Одно хуже другого, да и невозможно принять хорошее решение, когда страх сковывает, превращая в беспомощного зрителя. Глаза бегают по комнате, ищут хоть что-то, что могло бы помочь, — изящная, но тяжёлая даже на вид кочерга начинает казаться эффективнее кухонного ножа.              Феликс, охваченный паранойей и внутренним безумием, исступлённо цепляется за малейшую надежду: пытается убедить себя и окружающих, что есть шанс, что всё можно исправить, лишь сильнее накаляя обстановку и действуя на нервы. Но Хёнджин не имеет права злиться: это он приволок парня в чёртов коттедж, приволок в ебеня на весёлый уикэнд.              В шутку мечтал умереть с Хёнджином в один день. Но определённо не так.              «Помогите… — едва слышно шепчет ветер за дверью. — Пожалуйста…»              Феликс игнорирует руки Хёнджина, пригнувшись, крадётся к входной двери.              Это голос Сынмина. Сынмина же? Звучит так, будто доходит из самой преисподней, из глубины ада, — слабый, полный страдания и отчаянья. Давится из последних сил.              — Это Сынмин, — шепчет себе, а после, оборачиваясь и выпрямляясь, радостно сообщает: — Сынмин жив! Нам… надо открыть…              Руки дрожат, когда он тянется к ручке двери.              Что он творит?              Хёнджин подлетает и оттаскивает парня, хватает за плечи и с силой встряхивает, вынуждая жмуриться.              — Нет, Феликс, — настаивает, заглядывая в покрасневшие и опухшие глаза, — нет. Тебе кажется, ты не должен на это вестись.              Феликс, не слушая предостережений, с пламенем в глазах и слезами, катящимися по щекам, стоит на своём:              — Что, если ему нужна помощь? Он ранен, мы не можем оставить его умирать!              Хёнджин в очередной раз задумывается, а так ли любит этого парня. От него хлопот больше, чем от остального окружения, всех людей вместе взятых! Любит. Он смотрит на дверь. С одной стороны сидит страх за жизнь, с другой — сострадание, неоправданная вера в лучшее. Не знаком особо с Кимом, но и оставлять на верную смерть, если есть шанс, не может.              — Я поверил тебе, а не Минхо, — строго отчитывает, приковав взгляд к Феликсу. — Поэтому соберись, не лучшее время сходить с ума.              — Хёнджин, — жалобно зовёт Феликс.              — Это слишком рискованно.       Феликс хватает Хёнджина за рукав и с горячими слезами тянет к двери. Глаза горят идеей спасти. Спасти хоть кого-то.              — Я открою, — торопливо произносит он, — я чувствую, что должен…              Он сжимает дверную ручку, с трудом толкает дверь, та словно стала тяжелее раз в сто, и уже видит следы крови на полу. Бан Чан опережает, вырывается в ночь, готовый рискнуть всем ради эфемерного шанса: он не может выносить давящих стен и запаха металла. Не слушая никого, его фигура растворяется, исчезает в ночи.              — К-крис? — вырывается у Феликса. — Нельзя же одному идти!       Он вырывается из хватки оцепеневшего Хёнджина, выскакивает в холодный, до сладкого свежий воздух следом, потому что он тоже мужчина, потому что должен сделать что-то. Потому что устал бояться. Или потому что сходит с ума.              Он кричит имя знакомого, тянет руку в пустоту и озирается, но ответ — тишина. Пугающая густотой, темнотой природа. Ни Бан Чана, ни Сынмина не видно. Нет никого, лишь размазанная по доскам веранды кровь. Феликс нервно облизывает пересохшие губы, оглядывается по сторонам. Мурашки бегут по коже, покрывают обнажённые предплечья. Он совершил ошибку. Наивность и слепая вера привели его сюда, не иначе как в ловушку.              Хёнджин хватает парня за руку и с силой тащит обратно, спасая от ложной надежды.              — Я сам тебя убью! — угрожает с надрывом, утапливая пальцы в ледяную кожу. — Куда понёсся, идиот?!              Они вбегают в дом, захлопывают и запирают за собой дверь. Тихий треск поленьев в камине отсчитывает последние минуты жизни. Феликс сидит на полу, вцепившись в колени. Следовало настоять, следовало продавить, устроить истерику — заставить уехать. Но он побоялся осуждения, критики, побоялся сойти за сумасшедшего. Импульсивность, вера в лучшее и наивная доверчивость привели к гибели всех. В голове сплошные искажённые образы: те, свидетелем коих он стал, и те, что не видел этой кошмарной ночью, в ушах — предсмертные крики.              Хёнджин стоит, старательно поддерживая видимость спокойствия. Но глаза… Глаза выдают. И страх, и панику, и готовность сделать то, что необходимо. Расшибётся, но Феликса убить не даст.              Раздаётся настойчивый стук, и взгляды встречаются. Хёнджин буравит Феликса, медленно качает головой и одними губами отговаривает от глупостей. Он сам на цыпочках подходит к маленькому окошечку вверху двери и, стараясь не выдавать присутствия, заглядывает в мутное стекло.       Безошибочно знакомые очертания лица. Хёнджин ни в чём не уверен, кроме как в том, что друг, судя по всему, прошёл через ад. Феликс вздыхает с облегчением, с трудом поднимается, торопливо семенит к Хёнджину. Сам заглядывает в окошко, после чего берётся за дверную ручку.              — Это же Бан Чан! — пытается образумить решившего больше не рисковать Хёнджина. — Он вернулся. Хёнджин, ты не можешь быть таким.              Но Хёнджин насильно разжимает парню пальцы, сжав руку, с силой тянет от двери, намереваясь остановить катастрофу.              — Я против, — сквозь зубы осаждает дед. — Мы не будем открывать, слышишь? Он же не просто так молчит.              Но Феликс сам по себе катастрофа. Борясь, чтобы вырваться, он повышает голос:       — Но это же Крис, я вижу его, — утверждает, тыча в сторону двери. И, когда в дверь вновь раздаётся стук, настаивает: — Мы должны ему помочь, Хёнджин! Это твой друг!              Он бросается к двери, готовый впустить, но Хёнджин отталкивает и сам идёт, чтобы приоткрыть на миллиметр и, если это не Бан Чан, заколоть ножом. Дверь скрипит, отворяясь… Сантиметровая щель открывает вид на друга, на пороге появляется фигура. Бан Чан. Но что-то в облике не так. Глаза? Пустые, взгляд затуманенный. Он смотрит сквозь, не замечая ничего, его кожа бледная, даже на вид кажется ледяной…              На шее красуется свежее кровавое пятно. Тело, лишённое воли, падает на пол. Из его груди вырывается последний хрип, и кровь разливается по половицам, заполняет сколы и щели.              Феликс отступает назад, запинается о собственную ногу.              — Что… что это…              Из ночи, вместе с холодным воздухом, долгожданный убийца с окровавленным топором. Тёмная камуфляжная куртка, штаны из той же плотной ткани, балаклава и панама, скрывающие лицо… Поля головного убора не позволяют разглядеть истинных намерений в глазах, но что-то подсказывает: лицо — маска безразличия и безумия, вариантов немного. Непременно с холодной улыбкой, дающей понять, что он наслаждается страхом и страданиями своих жертв.              Угли трещат, свет тлеющего дерева мерцает. Хёнджин бросается вперёд, чтобы отделить вновь не к месту замершего Феликса от гостя. Он крепче сжимает кухонный нож, стараясь унять дрожь в руке, и делает замах. Лезвие слабо блестит в свете камина.             — Оставь нас! — голос сорвался на высокой ноте.       Хёнджин нырнул в бой, вкладывая в замах весь корпус. Нож рассёк воздух с тихим свистом. Убийца экономно сместился вбок, одно плечо ушло назад, топор качнулся, но не взлетел. Хёнджин снова ударил, целя в горло. Но противник отклонил голову, пропуская лезвие в сантиметре от ворота куртки, и тут же ткнул обухом в солнечное сплетение. Хёнджин согнулся, хватая ртом спёртый воздух, но устоял и полоснул наискось, распоров рукав камуфляжа. Ткань разошлась с треском, обнажив серую подкладку. Крови не показалось.       Тело движется с безрассудной отвагой, не щадя себя. Каждый взмах — это крик боли и гнева, каждое движение — попытка остановить убийцу. Но маньяк — машина для убийств, лишённая эмоций и жалости, реакция мгновенна и точна. Он не искусен в бою, но уклоняется и атакует в ответ так, будто тоже защищает не только себя, будто тоже готов бороться до последнего за высокую цель. Одежда шелестит, сводя с ума, руки в перчатках скользят по крови на рукояти.       Наблюдая за схваткой, Феликс приклеился к половицам. Перед глазами всё плыло, звуки доносились сквозь плотный слой ваты: глухой топот, шумное дыхание, шелест одежды. Разум отказывался принимать картинку, требовал нажать на паузу, перезагрузить реальность. Страх — это не дрожь в коленях, это полный паралич воли.              Реально ли происходящее? Не дурной сон, каких много после убойной дозы снотворного? Вопрос всплыл и погас.       Хёнджин, отступая, поскользнулся. Подошва кроссовка проехалась по мокрому пятну — не то лужица вытертого пива, не то кровь. Нога ушла назад, тело утратило равновесие и завалилось на спину, выбив из лёгких остатки воздуха. Затылок приложился об пол, в глазах вспыхнули белые пятна. Нож вылетел из разжавшихся пальцев, звякнул.       Маньяк, поймав беспомощность, мгновенно подшагнул и перекрыл путь к отступлению. Топор, описав широкую дугу, взлетел над головой. Лезвие поймало отсвет камина, и на миг показалось, что оно раскалилось докрасна.       — Нет! — взвыл Феликс, вырвавшись из ступора. — Не надо!       Он бросился вперёд, движимый отчаянием, вцепился в руку убийцы обеими ладонями. Пальцы сомкнулись на предплечье, нащупали под тканью тугие мышцы, напряжённые для удара. Феликс попытался не дать ахнуть топором, но убийца, недолго стоя дезориентированным, двинул локтем, отшвырнул в сторону. Феликс отлетел, не удержав равновесие, и рухнул. Черепная коробка отозвалась тупой болью, в ушах зазвенело.       Убийца, не обращая внимания на жалкое сопротивление, вернулся к Хёнджину и занёс топор для завершающего удара. Хёнджин в последний момент откатился, и лезвие вошло в доску, выбив щепу около плеча. Хёнджин зарядил пяткой по голени, и противник хрюкнул, но устоял и в ответ зарядил ногой в грудь, впечатывая обратно в пол. Хёнджин закашлялся, смотря, как убийца старательно и как-то неловко вытаскивает из пола топор. Хёнджин выше и тяжелее, его руки крепки, а злость клокотала — рванул к ножу и, вооружившись, вскочил на ноги.       Он замахнулся и чуть не получил по лицу обухом полетевшего наотмашь топора. Хёнджин старательно уклонялся, хватал за одежду и как мог наносил удары ножом, надеясь, что этого хватит, чтобы остановить безумца. Пару раз пропустив удары обухом, услышав хруст собственных костей — но Хёнджин предпочёл свалить это на половицы, — попал в плечо, задел бок, прорвав лезвием куртку. Кровь — тёмная, насыщенная — заструилась по пальцам. Убийца выл и стонал, но игнорирует все раны. Ему больно, и Хёнджин без толики совести злорадствовал. Воодушевившись, Хёнджин прицелился в шею, стремительно сократил дистанцию, не боясь получить лезвием топора. Убийца замахнулся, но не ударил — обыграл, пнув под колено, свалив на пол.       Топор упёрся в пол, покуда убийца пытался отдышаться. Шумно, сквозь стиснутые зубы сопел и тихо ругался, трогал свежую рану на боку. Он повёрнул голову в сторону пытавшегося подняться, опиравшегося на дрожащие руки Феликса. И, вопреки ожиданиям, переключил внимание.       Хёнджин, игнорируя острую боль в рёбрах, затуманенным слезами зрением разглядел манёвр. Чем Феликс не угодил? Почему для начала не добить того, кто объективно опаснее? Сердце сжалось, Хёнджин собрал остатки сил, поднялся, превозмогая головокружение. Он должен сделать хоть что-то. Должен помешать. Протянув руку, он нагнал и ухватил убийцу за шиворот, чтобы отдёрнуть, но тот крутнулся на пятках и нанёс удар топором. Лезвие вошло в бицепс правой руки с влажным треском. Хёнджин закричал, рухнув на колени и сжав выплёскивавшую кровь рану.       Убийца возвысился над ним. Лицо скрыто балаклавой, но под всеми слоями маскировки безошибочно читалось искажённое, полное безумия торжество — не по глазам, так по изгибу плеч, по наклону головы и дрожи в руках. Он занёс топор снова, целя в грудь. Хёнджин, едва не сгибаясь пополам от пульсирующей, сжигающей заживо боли, распорядился временем как мог: поднял глаза на Феликса, требуя не медлить. А бежать или бороться — то тот решит сам.       Топор опустился. Лезвие вошло в плечо, в плечо, хрустя ключицей, и вышло, с новым замахом проломило рёбра.       Запах крови стал невыносим. У Феликса свело живот, к горлу подкатила тошнота, но он сглотнул, не позволив себе опорожнить желудок. Он пополз к телу, не отрывая взгляда от лица Хёнджина, от приоткрытых окровавленных губ и широко распахнутых глаз. Опускаясь на колени рядом, он не думал ни о чём. Руки не слушались, пальцы дрожали, тянулись к ране и обжигались о кровь.       Горячая, густая. Принадлежащая Хёнджину.       Кровь… Её слишком много.       «Это из-за меня…» — прохрипел, пытаясь проморгаться от слёз.       Сердце вот-вот разорвётся. Всё внутри неумолимо перемалывается, весь мир рушится.       Убийца, лишивший всего, стоял неподвижно, опустив топор. Он не давал времени поскорбеть — просто ждал, чуть склонив голову, будто изучал реакцию. Дышал тяжело, с сиплыми вдохами, казалось, он тоже всхлипывает. Из-под маски донёсся звук, отдалённо напоминающий смех.       В исступлении Феликс вскочил, прихватил с пола нож. Он ринулся в атаку, неловко размахивая лезвием. Неуклюжие, лишённые точности удары полетели в сторону убийцы, Феликс бил, надеясь, что сможет остановить этого монстра. Но разве он способен? Разве он может хоть что-то? Ноги не слушались, подкашивались, а убийца легко уклонялся, даже не поднимая топора.       Феликс споткнулся о ножку дивана и рухнул на четвереньки. Над ним вознеслось кровавое оружие. Он зажмурился, закрыл голову руками. Каждой трепетавшей клеточкой тела он ощущал приближавшуюся кончину.       Он сейчас умрёт. Все в этом доме останутся остывающим мясом.              Но может ли он умереть после того, как потерял Хёнджина? После того, как Хёнджин пожертвовал собой, защищая до последнего.              Имеет ли право?       Внутри что-то просыпается. Не ярость, а холодная, трезвая решимость. Искра, от которой загорается не сердце, а инстинкт. Феликс рывком уклоняется вбок, и топор с грохотом врезается в пол, вновь застревая в старых досках. Не раздумывая, он бьёт ногой, попадая точно в пах. Убийца сгибается, издав сдавленный вой. Этой секунды хватает, чтобы Феликс вскочил и рванул освободившееся топорище обеими руками. Древесина, скользкая от крови, не покоряется ладоням, но он удерживает. Выдирает топор из пола с хрустом расщепляемого дерева.       Вложив весь гнев, всю боль, он обрушивает затупившееся лезвие. Убийца, ещё не разогнувшись, пытается отступить, уползти, но падает навзничь. Феликс нависает над ним. Костяшки пальцев белеют на рукояти. «Зачем? — вопит, пытаясь докричаться до стоящего ответа. — Зачем ты это сделал? Почему?!» Короткие реплики, обрывки фраз — «подожди», «не надо» — не умаляют жажды превратить в фарш. Не дожидаясь оправданий, он запускает затупившееся лезвие в тело вновь и вновь — ткань куртки трещит, кости ломаются с мерзким хрустом, зато как же вой убийцы ласкает слух!       «Чтобы сбежать, ты должен убить их всех… — захлёбываясь из последних сил собственной кровью, булькал человек. — Каждого. Иначе это… снова и снова…»       Топор взлетает и опускается, взлетает и опускается, норовит выскользнуть из окровавленных рук. «…снова и снова…» Очередной удар приходится вскользь, сдирая балаклаву вместе с лоскутом кожи.       Громкий, мокрый хруст не описать словами! Он вызывает судороги в конечностях, посылает по телу дрожь.       Этот звук сочетает в себе треск ломающихся костей черепа и мягкий, влажное хлюпанье разрывающихся тканей. Он сопровождён коротким, резким вскриком жертвы: Феликс не умеет убивать, недостаточно профессионален и силён, чтобы удар был смертельным с первого раза. Но Феликс продолжает, не останавливаясь, в бешеном порыве превращает чужую голову в кровавое месиво, смешивающееся с тёмной тканью, скрывавшей личность. Обух топора сминает череп, кости крошатся, мягкие ткани деформируются, сосуды лопаются, фонтанируя кровью, а мозговое вещество постепенно начинает вырываться из трещин серо-розовой массой.       Брызги летят во все стороны: на стены, на мебель, на лицо Феликса. Кровь пропитывает одежду, затекает в рукава, делает рукоять скользкой. Феликс перехватывает её поудобнее и снова бьёт. В голове звенит пустота, только ритм: вдох-удар, вдох-удар. Он рыдает, уже не понимая отчего, и продолжает кромсать, не жалея сил, не жалея себя. Он искореняет то, что разрушило его жизнь.       Это — кульминация, точка невозврата. Феликс один. Он среди трупов, в окружении крови и тел, словно во сне, и он не в состоянии остановить дрожь. Феликс стоит, не в силах поверить в происходящее. Он роняет топор, смотрит на руки — он сам стал убийцей. И теперь его глушат крики, мольбы, звуки борьбы, которые он не забудет никогда.              — Что я сделал? — шепчет, содрогаясь всем телом. — Кем я стал?              Он опускается на колени, зажимает рот рукой, игнорируя вкус крови. Нет даже тиканья часов, время остановилось. Он один.              Один.              Феликсу страшно.       Темнота окутывает лес, сгущается и сгущается, затягивая всё вокруг. Феликс бежит без оглядки, желая вырваться из кошмара. Он не знает, куда бежит, гонимый одним лишь ощущением, что нужно убежать, чтобы сохранить рассудок. Но останавливается, прислоняясь к дереву, пытается перевести дыхание. Внезапно его взгляд падает на тело, то лежит неподвижно, окровавленное лицо изуродовано. Чьё? И Феликс не разглядел, вновь сорвался с места. Он бежит, бежит, не смея останавливаться, пока то и дело мелькают жуткие кадры, пока в мысли врываются обрывки воспоминаний и новые, ужасающие моменты. Кровь, вокруг кровь — слишком много крови. Слишком много крови, слишком много хруста костей.              «Боже… что я наделал…» — шепчет, задыхаясь.              Вновь захлёстывает тошнота. Месиво — кровь, кости, разорванная плоть — всё перемешано, лицо уничтожено так, что невозможно было узнать, кто это. Желудок сворачивается спазмами, Феликс не может сдержать рвоту — выворачивает наизнанку.              «Я отнял жизнь…»              Бежит, не видя ничего из-за пелены слёз. Где он? Сколько времени прошло? Начинает светать. Устав, Феликс поворачивает голову — дорога, о чудо! Видит чудо и выбегает из леса. Старая, разбитая дорога кажется знакомой, но Феликс не может понять, почему.              Воздух сжимается, накаляется. Ветки царапают лицо, хлещут по рукам, земля под ногами — неровная, скользкая, пропитанная влагой. Он мчится через лес и, выскочив на пустующую дорогу, замирает. Переводит дыхание. На глазах наворачиваются слёзы, время тянется бесконечно. Он бредёт по обочине, не понимая, куда себя деть и как же проснуться от этого нереалистичного кошмара, как вдруг слышит шум автомобиля.       Сердце замирает, Феликс резко останавливается, всматриваясь. Там — свет фар, он видит их. Губы трогает нервная улыбка, рука поднимается, чтобы обозначить присутствие.              Но просить о помощи Феликс не решается. Уголки губ медленно опускаются.              Внутреннюю пустоту заполняют дрожь, холод и жгучая боль. Он не знает, что делать дальше.              Не знает, что и думать.              Он бросается вперёд, пытается остановить, надрывая всю ночь страдавшие связки:              — Стойте! — кричит. — Не надо! Вам нельзя туда! — кричит изо всех сил, пока из горла не начинают вырываться одни лишь хрипы. — Не надо…              Минивэн не останавливается, Чанбин резко поворачивает руль и прибавляет скорости. Машина рвётся вперёд, так что Феликсу остаётся только проводить её взглядом.