сверхновая

У Джона в руках меч. Он ледяной, холоднее Стены, но Джон чувствует, как сталь прожигает кожу сквозь перчатку, будто драконий огонь. Джон одинок и пуст; Джон сжигает письма с печатью трехглавого зверя и шепчет проклятия Дейенерис Бурерожденной. Рейнис не отвечает никогда, и Джон хрипло смеется в тишину палат. О том, как глупо пахнет пепел от пергамента, что даже призраки в Красном замке молчат, а вино слишком кислое для подношений мертвым. Он не признается, что шрамы от ожогов на ладонях — не от меча, что холод постели заставляет дрожать, а золото на алтари он берет из казны Старков. Королева кружит у трона, сулит вернуть ему Север, и Джон верит, хотя где-то за ребрами шевелится червь сомнения — он не договорил, что предательство легче принять с вином, чем с молитвой. Джон проваливается в кошмары о Чёрном замке и винит Дейенерис даже в трещинах на кубке. Джон думает, сестра бы не предала, никогда бы не предала, но Рейнис не является даже во сне; вытаскивает его та самая Бурерожденная. Когда Рейнис мерцает в дыму жаровни, Джон застывает, будто впервые увидел Белых Ходоков. Она говорит, что Дейенерис не виновата, что ей нравится быть звездой в небесах. Она говорит то, что Джон принять не может; в его груди вспыхивает сверхновая, разрывая кровавые туманности памяти.

***

Джон ищет Рейнис в пламени жертвенных костров; Джон не находит даже пепла. В груди Джона гаснут созвездия; Джон слышит, как осколки ледяного кинжала звонко падают в бездну, где когда-то билось сердце. Джон давно не мальчик; Джон понял, что разучился любить «правильно» ещё тогда, когда Рейнис смеялась, заплетая ему волосы в косички. Её поцелуй в щеку жёг сильнее драконьего пламени. Её смерть в пламени Балериона стала сверхновой, ослепив его навек. Теперь он видит только тьму.