В натуральном виде

Глава 11

«Фейден»

! ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ !

Глава имеет неприятное содержание.

           Заходя внутрь спальни, я окидываю её беглым взглядом и первое, что попадается мне на глаза, это полиэтиленовая плёнка, которой накрыта постель. Мама говорит, что это нужно для того, чтобы я не пачкал своей кровью постельное белье, ведь ей так заебалось его стирать. Её слова заставляют меня поёжиться от страха, я охватываю себя за плечи, словно пытаясь успокоить, убаюкать, но это не помогает. Переминаюсь с ноги на ногу, потирая холодные ступни друг о друга, а мои плечи дрожат от ужаса. Я больше не слышу звук своего собственного сердца. Я уже умер?            — Почти всё готово… — отец устанавливает штатив напротив постели, ставит на него камеру и направляет её прямиком на постель. Вторую камеру устанавливает напротив постели со стороны запертого окна, фиксирует её, оценивает взглядом, облизывает свои пересохшие губы и говорит: — даа, я уже весь в предвкушении.            — Пойди сюда, Холджер, — мама подзывает его ближе, встряхивая привычный пузырёк с таблетками, — открой рот.            — Обычно я пью другие таблетки… — Холджер отмечает, глядя на белую таблетку, которую она ему протягивает.            — А сегодня ты будешь пить эту. И сегодня ты выложишься по полной, это понятно? — мама спрашивает, подходя к нему ближе и яростно хватая за пах.            — Я-ясно… Господи, я всё понял!            — Тогда приведи себя в порядок, твою мать! Ты совершенно не готов! — мама шипит Холджеру сквозь зубы, запуская руку в его штаны и активно двигая в них рукой, — давай же! О чем ты думаешь!?            Холджер хватает ртом воздух и зажмуривается, лишь бы не смотреть на неё, а она не вынимает руки у него из брюк, двигаясь лишь всё активнее.            — Хватит… что ты делаешь?            — Вечно тебе помощь нужна. Ты без моей помощи и член свой поднять не сможешь, Холджер… Господи, что с тобой не так?            — Раздевайся, Фейден! Какого хера ты встал столбом!? У нас мало времени и очень много планов на сегодня, живее, блядь! — крик отца раздаётся так резко, что я невольно подскакиваю от страха, а затем впопыхах начинаю снимать с себя одежду. Холджер окидывает меня беглым взглядом, стягивает с себя брюки, держа в руках член, а его взгляд уже кажется мне другим, пугающим, чужим.            — А ты свою маленькую, цветную крошку получишь чуть позже, Фейден, — мама говорит, звучно звякая маленьким пузырьком с таблетками, — я хочу, чтобы ты был настоящим.            — Давай Холджер, поехали… — отец подталкивает его в спину, подталкивает его в мою сторону, а моё сердце снова замирает, — всё должно быть в натуральном виде, это ясно?            — У меня для тебя кое-что есть, Фел… — мама глотает одну из таблеток, другую протягивает отцу. Он слизывает её языком, и противно скалясь, влажно целует маму, подсмеиваясь и повторяя:            — О, Анна-Люсия, мне уже не терпится начать.            — Ну, так чего мы медлим? Камера, мотор, ха-ха-ха…            Они постоянно что-то нюхали или глотали перед съемками, иногда пили плимутский джин или ещё что покрепче. Им словно было неловко находиться на ферме дяди Бенджамина в трезвом состоянии. А нюхая и глотая, они превращались в монстров, они и на себя-то похожи не были. Они казались чужими, жестокими, ужасно жестокими. Этими таблетками и изрядными порциями спиртного, они словно глушили свою собственную человечность, ведь во время съёмок она была совершенно не нужна.            И самое паршивое во всём этом было то, что нам не у кого было просить помощи, потому что то, что с нами происходило — делали наши собственные родители, обязанные нас защищать. Наверняка, обязанные. Так почему же они с нами так поступают?            — Давай, Фейден, поехали. Всё должно быть в натуральном виде.            Когда мы подходим друг к другу ближе, Холджер перетягивает мои запястья тугими стяжками и швыряет на постель, после чего забирается сверху, переворачивает меня на спину, а затем пытается небрежно сунуть мне в рот свой член. Он погружает его так глубоко, что я оказываюсь полностью придавлен к постели, с перетянутыми за спиной руками и совершенно не имеющий возможности двигаться сам. Холджер звучно втягивает кислород, опирается о перекладины постели, вынимает из меня член, а затем снова засовывает его, кажется, ещё глубже, чем прежде. Отец держит в руках камеру, тычет ею буквально мне в лицо и спрашивает:            — Тебе нравится, Фейден?            — Мг… м… — а всё, что я могу делать, это задыхаться, пока по моим щекам текут слёзы. Отец повторяет свой вопрос ещё громче и лупит меня по щеке:            — Я спросил, тебе нравится!?            — М… мгм… — я киваю, как только могу, начинаю скулить, лишь бы он отвалил и не задавал мне больше эти ебанутые вопросы, но он продолжает тыкать камерой мне в лицо и сально улыбаться.            Холджер вынимает у меня изо рта член, лупит меня по лицу, а затем заталкивает снова. Снова вынимает, снова лупит ещё сильнее прежнего, а затем заталкивает опять. Моё лицо начинает гореть, а голова гудеть так, будто меня поезд переехал. Я дергаюсь под ним, пытаясь освободиться, но вместо этого получаю очередную звонкую оплеуху и невольно слегка смыкаю зубы. Сначала я слышу вскрик Холджера, а затем ощущаю, как его кулак приземляется мне на лицо.            — Я тебе, сука, зубы вышибу, если ещё раз так сделаешь! — Холджер орёт мне в лицо, хватая за горло, раздвигает мои ноги, а затем с силой вставляет в меня так, что я снова начинаю визжать.            — О, да… даа… прекрасно… хах… — отец, перемещающийся вокруг постели и снимающий всё на камеру, улыбается, облизывает свои губы и только и делает, что мнёт через одежду свой член. Какого хрена с ним не так?            Холджер настолько крепко стискивает моё горло, что я слышу, как там что-то гулко хрустит, а затем так яростно вколачивается в меня, что чертова постель стучит о стену. Его зрачки снова становятся тёмными, такими тёмными, что даже не видно радужки его синих глаз, а его взгляд становится до безумия чужим и кажется, будто я остаюсь здесь один, один наедине с моими безумными родителями и наедине со всем этим.            — Даа… Вот так, Холджер… отлично… — отец облизывается, глядя на Холджера, тычет в него своей камерой, а затем я слышу, как он звучно шлёпает его по бедрам, — глубже… ещё глубже, давай же…            — Это возбуждает, не правда ли? Хах… — мама хохочет, прикуривая сигарету, и не сводит с нас глаз.            — О, черт… ааа… — Холджер сильнее стискивает мои бедра, быстрее двигается у меня внутри, а его дыхание становится всё более громким и всё более сухим.            — Вьеби ему, Фел! Он не должен так быстро кончить!            Холджер начинает кричать раньше, чем успевает закончить, потому что отец отвесил ему такую звонкую пощёчину, что он потерял равновесие. Он пытается отдышаться, на ходу проверяя свою разбитую челюсть. Кровь с его губ капает на моё бледное тело, а отец, размазывая её ладонью по моему животу, хватает Холджера за волосы и тычет его лицом в мой живот.            — Вылизывай!            Холджер елозит языком по моему бледному, впалому животу, а кровь из его губы хлещет ещё сильнее прежнего и чем больше он пытается вылизать мою кожу, тем сильнее размазывает свою кровь.            — Вставляй, ты что, заснул, Холджер!? — окровавленной рукой отец хватает его за член, делает пару движений, а затем толкает Холджера ко мне, а через секунду мы с ним вновь становимся единым целым.            Мой взгляд устремлён на Холджера, а его лицо с каждой минутой становится всё более и более озверевшим. Он с такой силой хватает меня, с такой силой душит меня, что невольно я снова начинаю кричать. Отец, подходящий ко мне с камерой, задает всё тот же вопрос:            — Тебе нравится, Фейден? Ммм? Ты чувствуешь его внутри?            — Мне нравится… ааа… мне нравится… — я кричу это в стоне, лишь бы он отцепился от меня, но его это, кажется, возбуждает лишь сильнее. Я чувствую, как он касается моего члена, как сжимает его и спрашивает вновь:            — Скажи, что тебе нравится, когда он тебя трахает, Фейден?            — Мне нравится… — я говорю, глядя Холджеру прямо в глаза, — мне нравится, когда ты меня трахаешь…            — Даа… превосходно…            — Блядь, закрой свой рот… — Холджер произносит, прикусывая губу, а его стон снова начинает набирать обороты, а когда отец слышит это, то снова с размаху бьёт его по лицу, так, что я отсюда слышу, как лопается его кожа, отсюда слышу его короткий вскрик. Холджер падает на постель рядом со мной, хватается за покалеченное лицо и пытается отдышаться.            — Я тебя сейчас сам трахну, Холджер, если ты не соберёшься, ублюдок… — отец шипит сквозь зубы и по животному скалится, а в глазах Холджера мелькает такой ужас, что его дыхание замирает. Он мотает головой, не отводит от отца взгляда и лишь повторяет:            — Не нужно… я справлюсь… не нужно… я справлюсь… Дай мне пару минут…            — Сука ты, нет у нас пары минут! Живее, я сказал!            Холджер хватает меня за волосы, переворачивает на живот, подтягивает к себе ближе, а затем вставляет в меня так, что я начинаю визжать от боли. Отец снова спрашивает, нравится ли мне, когда меня трахают и всё такое, а я отчаянно кричу и только повторяю:            — Нравится! Нравится! Я обожаю это! Обожаю, когда ты мне вставляешь!            А меня тошнит, так до безумия тошнит, что я едва сдерживаю рвотные позывы. Я упираюсь лицом в подушку, лишь бы меня не вырвало, пока Холджер колотится у меня внутри.            Я гляжу на настенные часы, и, кажется, словно прошла вечность, но по факту, лишь полчаса. Полчаса. Господи, ну почему прошло так мало? Мои чертовы запястья уже ноют от боли, от того, как сильно Холджер их сдавил. Всё это время я провожу с раздвинутыми ногами и мордой в подушке, пока Холджер то и делает, что вставляет мне снова и снова. Ненавижу этого выблядка в такие моменты. Голос матери на фоне звучит весело и возбужденно, отец снял с себя верхнюю одежду, оставив лишь штаны. Периодически он подходит ко мне ближе, поворачивает мою голову к камере, а затем засовывает мне в рот свои пальцы. Он елозит ими туда-сюда, причмокивает и вздыхает, грёбаный ублюдок.            А совсем скоро я слышу протяжный стон Холджера, чувствую, как по моим бёдрам течет что-то горячее, а затем слышу его крик. Крик и удары, раздающиеся снова и снова.            — Ублюдок грёбаный, кто тебе разрешал!? Ещё рано, сука! — отец кричит на него и колотит, колотит, колотит. А открывая глаза, я вижу, как он колотит его ногами, вижу, как он залез с ногами на постель и бьёт его, что есть сил, оставив свою ручную камеру на прикроватной тумбочке, — ты сейчас, сука, отрабатывать будешь! Анна-Люсия, дай ему ещё одну чертову таблетку!            — Эти проклятые таблетки на него уже не работают, Фел! Нужно что-то другое.            — Тащи шприц!            — Нет, нет, нет! Я справлюсь! — Холджер скулит, тянет к нему руки, но тот лишь фыркает и отбивает их ко всем чертям.            Я поджимаю к себе коленки, сворачиваясь в калачик, и не закрываю глаз. Я вижу, как мама достаёт маленький футляр, как извлекает из него металлический шприц, белый порошок, достаёт зажигалку. Едва она чиркает ею, как Холджер начинает кричать снова.            — Пожалуйста, папа, я обойдусь без этого, прошу!            — Нихуя ты не обойдёшься, кого ты обманываешь, Холджер… — отец слезает с постели, берет в руки камеру, нажимает на «плэй», снимает свои штаны и говорит: — у меня для тебя небольшой сюрприз, дружок.            — Ч-что? — Холджер, глядящий на него в ужасе, начинает всё понимать и, кажется, будто это осознание вот-вот сведёт его с ума, — что ты делаешь? Папа? Что ты…            Мама набирает желтоватую жидкость в шприц, подходит к Холджеру ближе, после чего засаживает порцию ему под кожу, а он, не переставая кричать, всё ещё смотрит на приближающегося к нему обнажённого отца.            Его крик отдаётся во мне ужасом, а я, то ли от шока, то ли от страха, не могу сомкнуть глаз, глядя на то, как отец заламывает Холджеру руки, как переворачивает его на живот, как пристраивается к нему сзади, трогая себя внизу. А Холджер, даже находясь под наркотой, всё ещё продолжает визжать, пытаясь выбраться, пытаясь сбежать.            — Куда ты собрался? Разве ты не хочешь, чтобы папочка показал тебе, как это делается?            — Нет! Нет! Умоляю! Ааа…            Я хочу закрыть глаза, честно. Я хочу не видеть этого, но мои веки, кажется, застыли. Я лежу на постели и смотрю на то, как в нескольких дюймах от меня, мой собственный отец трахает моего собственного брата. Он с такой яростью вколачивается в него, что невольно из Холджера с каждым новым толчком вырывается этот жуткий крик, похожий на лай. Его потемневшие от ужаса глаза уставились на меня, а я по-прежнему не могу закрыть глаз, глядя в его лицо.            — Холджер… я рядом… — я протягиваю к нему свою руку и сжимаю его пальцы, гляжу в его глаза, пока по его щекам текут слёзы, пока его отрешённый взгляд уставился сквозь меня.            Я смотрю на то, как мой отец насилует моего брата и эта картина, честно говоря, меня ломает. Я всё ещё не могу поверить своим глазам, всё ещё не могу поверить, что это происходит прямо сейчас. Может, мне это лишь кажется? Но ведь я не на таблетках. Сейчас я чист. А если так, то почему я это вижу? Спятил он или спятил я?            — О-остановись… умоляю…            — Тебе нравится, Холджер? Нравится, когда я так делаю? А? Отвечай, сука! — не получив ответа, отец с силой бьёт его кулаком в спину, — я не слышу ответа!            — Х-хватит… п-прошу…           — Что ты там, блядь, бормочешь? Отвечай мне! — отец спрашивает раз за разом, а затем вставляет в него с такой силой, что лицо Холджера елозит по подушке, а он не перестаёт скулить.            Жалко ли мне его? Нет. Ублюдок заслужил это. За то, что делал со мной. За то, как имел меня. Он заслужил каждую ёбаную секунду того, что с ним сейчас происходит, и я искренне в это верю.            — Ответь ему, иначе будет хуже, Холджер… — я шепчу ему, глядя в глаза, а отец не унимается.            — Скажи это, Холджер! Скажи: «Мне нравится, как ты трахаешь меня, папочка». Скажи это, блядь! Говори! — снова крик, снова удар, снова толчок.            — Скажи это, Холджер, — я крепче сжимаю его пальцы и шепчу. Я не хочу здесь остаться один.            — Я тебя не слышу, ты что, оглох, сука!? Скажи это, сейчас же! — отец проваливается глубоко в него и снова его колотит, — скажи это!            — Нет… нет!            — Ты сейчас пожалеешь об этом, Холджер… — отец переворачивает Холджера на спину, снова с хрустом разводит его ноги, а затем вставляет так же болезненно, как и до этого, а Холджер снова кричит и кажется, будто уже ничего не соображает, — ну же, Холджер! Скажи, как тебе нравится, когда я делаю это! Давай же!            Глаза Холджера закатываются высоко вверх, из уголка его рта вытекает струйка слюны, а на его лице, наконец, появляется эта блаженная улыбка. Наркота начала действовать? Холджер теперь не здесь, а меня это начинает до безумия пугать.            — Холджер, блядь, скажи это… скажи, как тебе нравится, когда папочка тебя трахает?            — Мне нравится… нравится… — голос Холджера звучит так правдоподобно, что мне становится не по себе. Он говорит это с придыханием, глубоко втягивая воздух и влажно его выдыхая, он облизывает свои губы, и говорит охрипшим голосом: — мне нравится, когда ты меня трахаешь, папочка… мне так нравится…            — Во-от… другое дело… дааа… хах… так-то лучше… хочешь, чтобы я остановился? М? Хочешь?            — Нет… нет… трахни меня… трахни меня, папочка… сильнее… ааа…            — Блядь, Холджер… ты с ума меня сводишь… даа…            Это ведь просто наркотики, да? Он ведь это не всерьез? Я смотрю в лицо своего брата, на то, как он извивается под ним, на то, как кричит, и совершенно его не узнаю. Ему это нравится или он просто слишком хорошо вжился в эту роль? Что с ним происходит?            — Эй, Фейден!            — А? — от ужаса моё сердце ёкает, когда отец называет моё имя. Я поднимаю на него глаза, а он облизывает свои губы, звонко шлёпает меня по ягодице и говорит:            — Не скучай, сейчас очередь и до тебя дойдёт, малыш.            — О, нет…            — Я припасла порцию и для Фейдена. С этой штукой они кажутся куда более сговорчивыми, не находишь, Фел? — мама спрашивает, улыбаясь, а затем достаёт ещё один шприц, пока всё моё тело не пробирает озноб.            Когда мама всадила порцию наркоты мне под кожу, всё вокруг заиграло совсем иными красками. Я открывал глаза, а всё вокруг казалось таким приглушённым, таким расплывчатым и странным. Я помню лишь образ отца, нависающий надо мной и толчки, непрекращающиеся, влажные, хлюпающие толчки и ощущение, будто что-то заполняет меня изнутри. Я видел над собой его лицо, его сальную улыбку, и слышал всё повторяющийся вопрос:            — Тебе нравится, как я тебя трахаю, Фейден?            — Нравится… — а я отвечал, словно на автомате, так, как отвечаю почти всегда, — очень нравится, папочка… мне очень нравится…            — Хочешь, чтобы я остановился?            Вопрос с подвохом. Если скажешь «Да», то он будет иметь тебя до тех пор, пока ему не надоест, тебе на зло. Если сказать «Нет», то всё может закончиться куда раньше, ведь его это так возбуждает. Так обычно бывает с Холджером, когда он задает мне этот вопрос.            — Нет… не останавливайся, папочка…            — Не останавливаться? Ты уверен, Фейден? Я могу делать это долго… так долго…            — Не останавливайся… продолжай…            — Хочешь, чтобы я продолжил? — его вопрос и его голос звучит так глухо и так отдалённо, словно он находится в нескольких милях от меня, а я всё равно, не смотря на боль, продолжаю сухо скулить:            — Я хочу, чтобы ты продолжил… мне нравится это… продолжай…            — Отлично… это я и хочу слышать… — отец вынимает из меня член и говорит: — а теперь открой рот, Фейден и возьми его поглубже…            Моё лицо, кажется, меня не слушается. Я пытаюсь открыть рот, но у меня ничего не выходит, все мышцы словно онемели. Отец приказывает снова, но я не могу его открыть. Тогда он хватает меня за лицо, разводит челюсть и запихивает мне в рот свой член. Он хватает меня за волосы и прижимает к себе до удушья, а внутри у меня всё снова начинает гореть.            — Холджер, мать твою, какого хера ты разлёгся!? А ну поднимайся! — я слышу, как отец шлёпает его по лицу, как хватает за волосы и притягивает к себе, а вынимая у меня изо рта свой член, он засовывает его в рот Холджера, — ооо, дааа… о, блядь… тебе нравится, Холджер?            — М… ммм… — в глазах Холджера стоят слёзы, он смотрит на отца закатившимися глазами и скулит с набитым ртом: — м… нр…            — Я не слышу, что ты там бормочешь?            — Мне нравится… нравится, папочка…            — Отлично… где моя камера… Анна-Люсия, подай чертову камеру, малышка.            Когда включается камера, я уже мало, что соображаю. Перед глазами пляшут какие-то блики, образы Холджера, отца и матери. Я вижу размытое лицо матери, её обнажённое тело, я чувствую на своих губах что-то скользкое и влажное, что-то, что наполняет меня до самых легких, я чувствую на своём теле что-то горячее и склизкое, чувствую, как меня хватают за волосы и тычут лицом во что-то мокрое. В конце концов, я чувствую бесконечные толчки и тупую боль, которая заполняет всё моё тело. Лицо Холджера размывается и превращается в какой-то цветной туман. Голос отца сменяется другими голосами, а в какой-то момент мне начинает казаться, будто я слышу и других людей в нашей спальне, а оборачиваясь по сторонам, я вижу силуэты, множество размытых, обнаженных силуэтов, а их дыхание будто окружает меня со всех сторон.            — Иди сюда, иди ко мне…            — Оставь и мне чуть-чуть… — голос и звонкий шлепок. Я чувствую его своими ягодицами. Чей это голос?            — Давай, ты заходи сзади, а я спереди… ммм… — я ощущаю толчки сзади, чувствую, как кто-то хватает меня за лицо и суёт мне что-то в рот. Что-то склизкое и мокрое, он наполняет мою глотку так, что из глаз текут слёзы, — открой пошире, малыш… вот так… даа…            Я пытаюсь нащупать руку Холджера, но вместо этого натыкаюсь ладонью на что-то мокрое и тягучее, а когда я подношу ладонь к своему лицу, она оказывается перепачканной в крови. Чья это кровь? Чья-то густая кровь липнет между моими пальцами, пока кто-то меня снова не хватает и не тянет на себя за ногу, а затем моё тело ноет от боли вновь.            Голоса, смех и тяжелое дыхание, они мечутся вокруг меня попеременно, словно я нахожусь в чертовом калейдоскопе. Когда я пытаюсь окинуть взглядом комнату, то натыкаюсь лишь на чьи-то голые ноги, разбросанную на полу одежду, небольшую спортивную сумку с надписью спорткомплекса «Нэйросс Трак» и картонная коробка с секс-игрушками, я отсюда вижу кончик красного резинового члена и спадающие с краёв кожаные ремешки с заклёпками. Я пытаюсь сконцентрироваться на надписи, на черно-белых буквах, думать о чем угодно, но не о том, что происходит, представлять, что это не я, это не моё тело, но волна страха всё равно погребает меня под собой, и от нарастающей паники я начинаю визжать и дёргаться. Я ощущаю, как кто-то заламывает мои руки и подвешивает меня на крючок над постелью. Я больше не вижу надпись перед глазами. Моё тело, словно тряпичное, болтается на крюке, пока чьи-то руки хватают меня, лапают, трогают, суют в меня свои пальцы, а я только могу рыдать и висеть, будто отбивная.            — Эй, ты что-нибудь слышишь, Фейден!? — голос отца раздается у меня над головой, а затем я снова ощущаю шлепок, и моя голова начинает гореть с новой силой.            — Кажется, он далеко отсюда.            — Неси его сюда… я хочу с ним поразвлечься… — незнакомый голос звучит сначала отдалённо, а затем я ощущаю его совсем близко, он наклоняется к моему лицу и говорит: — сейчас мы с тобой здорово повеселимся, малыш.            — Кто… к-кто… — я открываю глаза и вижу перед собой чей-то крупный силуэт. Он не похож на моего отца. На его лице густая борода. Кто это, черт возьми, такой!?            — Разверни его ко мне… вот так… всё должно быть в натуральном виде…            — Ха-ха…            — Меня сейчас… а… кх… — меня выворачивает наизнанку, когда этот ублюдок заталкивает в меня что-то огромное. Я поворачиваю голову на бок, а из меня вырывается порция едкой рвоты. Она размазывается по полиэтилену и затекает мне под спину, я ощущаю теплоту под своей кожей и резкий, кислотно-медицинский запах.            — Ублюдок! Черт, Фел, его стошнито! Какая гадость!            — Ничего страшного, просто затолкай всё в него обратно! Может тогда тебе, сука, неповадно будет!? — крик отца гремит прямо над моим ухом, а затем я снова ощущаю жуткий, звонкий удар.            Совсем скоро я не могу открыть глаз из-за того, как они распухли, а ещё через несколько минут я перестаю ощущать своё тело. Мне кажется, будто я не могу им даже пошевелить, лишь чувствую, как внутри него что-то не переставая толкается. Затем я вновь слышу смех, голоса, кажется, чужие и меня снова окатывает волной ужаса. Мы ведь здесь не одни. Кто все эти люди?            — Ладно, пора заканчивать. Кажется, он уже нихера не соображает.            — Эй!?            Кто-то лупит меня по лицу, но я совсем не реагирую. Они правы, я уже давно ни черта не соображаю.            Когда я в следующий раз открываю глаза, то обнаруживаю себя в этой чертовой спальне, в одиночестве, в вымазанном рвотой и кровью полиэтилене, с посиневшим телом, перепачканном в сперме и ощущением, будто меня безостановочно колотили всё это время. Я осматриваю свои синие от гематом руки, осматриваю свои покорёженные ноги, бедра с выступающими синими вмятинами и мне становится плохо. Я прикасаюсь разбитыми пальцами к своему распухшему лицу и рыдаю от жалости к себе. Я едва могу открыть глаза, настолько оно распухло. Мои разодранные, разорванные губы превратились в кашу, во рту привкус рвоты, крови и спермы, а я, задыхаясь, начинаю рыдать.            Медленно, я сворачиваюсь калачиком, поджимая под себя разбитые ноги, и скулю, скулю, скулю… от боли, от жалости, от ужаса, от осознания, что так будет всегда, и я не хочу с этим мириться. Я больше не хочу с этим мириться, я так устал, я так измотан. От меня уже ничего не осталось. От меня прежнего. От меня того, каким бы я мог быть. Совсем ничего.            — Я не хочу… я больше не хочу так жить…                Мне так до безумия страшно, что, кажется, будто я прямо сейчас готов погасить свой свет. Я так устал. Я так устал бояться.            — Я больше не позволю вам этого… больше не позволю вам издеваться над собой… — я медленно встаю с постели, окидывая спальню беглым взглядом. Я осматриваю её в поисках чего-то подходящего, но ничего подходящего я не нахожу. Здесь стоит лишь кровать и пара прикроватных тумбочек, ещё небольшое кресло, на котором обычно сидит мать.            Я ступаю перебитыми ступнями на паркетный пол и медленно подхожу к окну, и каждый проклятый шаг отдаётся во мне жуткой, острой болью. Я хватаюсь за свои рёбра и тяжело вздыхаю, подходя всё ближе к окну, а открывая его, в спальню врывается поток свежего летнего воздуха. Я смотрю на горизонт, на предрассветное солнце, втягиваю полную грудь воздуха, а это тяга зудит во мне лишь сильнее.            — Я больше не останусь здесь… с меня хватит… — я шепчу и гляжу с надеждой вниз. Высота здесь небольшая, всего три этажа, но учитывая в каком состоянии я нахожусь уже, я могу рассчитывать на покой. Наверняка могу.            Я забираюсь на подоконник, опираясь о широкие оконные рамы, и вновь смотрю вниз. Всё-таки высота здесь совсем маленькая. Но что, если мне повезет, и я не вернусь?            — Фей? Что ты там делаешь? — Холджер окликает меня, стоя в дверях, а я оборачиваюсь на него и, глядя в его разбитое лицо, придавлено говорю:            — Я больше не могу так, Холджер. Я устал, прости, — едва договорив это, я снова бросаю взгляд вниз, а затем, не мешкая, не сомневаясь, не сожалея, делаю шаг вперёд.