Lass uns wiedersehen

17 сентября 1940 года. Берлин       Иногда сидеть в логове врага, точно зная, что тебе конец и что больше ты не увидишь белый свет, куда лучше, чем просыпаться после приема верхушки Рейха, собранной по приказу самого фюрера, в незнакомом доме.       Так думала и Марлен Фрида фон Штирлиц, что в данный момент кралась, видимо, по второму этажу абсолютно незнакомого дома. Она понятия не имела сколько в этом доме этажей и кто его хозяин. Обставлен он был дорого и со вкусом. Интересно было бы увидеть, кто хозяин, думала Марлен.       Девушка шла босиком по дубовому паркету с ковровым покрытием, сжимая в руках туфли, дабы никого не разбудить, — если кто-то есть, — стуком каблуков об пол. Наконец она дошла до лестницы. Аккуратно, чтобы точно быть уверенной, что она никого не потревожила, обернулась и прислушалась. Надежда оставалась надеждой — услышать, может, чих, сопение, храп или даже стон. Но ничего подобного. Гробовая тишина. С другой стороны, что еще может происходить, судя по затевающемуся рассвету, в начале пятого утра?       Алкоголь окончательно выветрился и больше не было той хмельной пелены, что была вчера, видимо, из-за которой она сюда и попала.       Над лестницей висели фотографии. Семейные. Молодой мужчина, приятной и располагающей наружности, элегантно одетый и опирающийся на ружье. Он мог быть бизнесменом, любившим охоту и держащим какой-то престижный отель за городом, где и могло быть сделано фото. Возможно он был юристом или даже врачом. Его внешность абсолютно точно пленяла множество женщин. Таких обычно называли «сердцеедами». Рядом с мужчиной стояла женщина, но даже не смотря на улыбку, она выглядела до ужаса холодной. Может дело было в позе или положении рук. У нее был взгляд королевы, обожавшей кровопролития и холодная расчетливость, присущая надзирателю тюрьмы.       Спустившись еще на ступень, Штирлиц разглядела фото, на котором был тот же мужчина, державший на руках маленькую девочку, приблизительно, двух лет, а рядом стояли два мальчика постарше. Двойняшки, вероятнее всего. Они были запечатлены на фоне какой-то крепости, о которой девушка знала, кажется, из путеводителей.       «Семейный отдых. А этот мужчина, кем бы он не был, выглядит, как отличный семьянин», — эта мысль пролетела в голове Марлен, когда ее взгляд уперся в следующую фотографию, где маленькая девочка сидела на пони и счастливо улыбалась, держась крохотными ручками за поводья, а сзади стояла та холодная женщина и придерживала её. На еще одном снимке мужчина приобнимал, вероятно, жену за плечи, а другая его рука была на её круглом животе; рядом стояли мальчики-двойняшки, а между ними девочка, сжимавшая в руке букет тюльпанов. В круглой резной рамке висела фотография, где муж и жена вдвоем держали кроху, что сжала своими маленькими пальчиками мизинец отца. Родители счастливо улыбались, обнимая свое чадо. Это была еще одна девочка.       «До полноты картины не хватает только пятого ребенка», — подумала девушка, переминаясь с ноги на ногу. Внизу висело это самое фото, датируемое не таким уж давним числом, да и сам снимок был гораздо свежее других. Сидящий на водительском сидении кабриолета, мужчина аккуратно держал на руках сверток, по милым кружевам которого, несложно было догадаться, что это еще одна дочь. Итого: два сына и три дочери. Этот человек, скорее всего, имел очень приличный заработок, раз они могли себе позволить содержание такой большой семьи, а судя по фото, эти люди еще и немало путешествуют. Девушке стало интересно, что за род деятельности у этого мужчины.       Опустившись на первый этаж, Штирлиц сдержала в себе удивление, позволив лишь изумлено изогнуть правую бровь. Первый этаж был не менее изысканным, но взгляд девушки приковал камин, на котором тоже были фотоснимки. Издержки профессии требовали задерживать свой взгляд на таких вещах. У Фриды изумленно округлились глаза, когда она увидела мужчину, которого окрестила бизнесменом, позирующим на фоне нового блестящего «Хорьха»; на нем был форменный черный плащ с белыми отворотами, фуражка с черным орлом и повязкой со свастикой на левой руке, а правая в черной кожаной перчатке отдавала честь. Всмотревшись, разведчица отметила петлицы, пробившиеся кое-как через слои одежды и удивительно хорошо заметные на снимке.       «Нацисткий генерал», — Марлен не очень поняла сказала ли она это вслух или просто подумала. Немного не попала она в точку с родом деятельности.       Лукавый, но счастливый взгляд и эта лисья ухмылка отложилась в сознании и возможно даже будет снится в кошмарах.       Еще один снимок стоял на противоположной половине камина рядом с деревянной фигуркой лиса. На нем было шесть человек: «бизнесмен-лис» с женой, рядом с ним стоял Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС вместе с женой, а рядом с ней стоял Рейнхард Гейдрих, так же с супругой. Все счастливо улыбались, сжимали в руках бокалы и позировали на фоне колонн в зале для приемов почетных гостей. Мужчины были одеты в черные фраки, женщины в изящные платья, а на плечи фрау Гейдрих был даже накинут воротник из меха какого-то животного.       «Неплохо же устроился этот лис, — думала Штирлиц, закусывая нервно губу и досадно смотря в лицо этого человека, четно пытаясь вспомнить, где она могла его видеть, — Стоять рядом с этими людьми явно бы не осмелился какой-то простачок, значит он совсем не лыком сшит.»       Марлен оторвалась от изучения вещей в гостиной, проследовала по коридору в огромную прихожую и наткнулась взглядом на единственного живого человека, которого ей довелось встретить в этом доме. Девушка сложившая руки на маленьком столике, положила на них голову и спала. Как и любой нормальный человек в это время. Экономка или гувернантка.       Обе девушки явно были удивлены: одна из-за того, что её сон побеспокоили, а другая тем, что смогла себя сдержать от того, чтобы чертыхнуться, когда выронив туфлю из рук, создала хоть и незначительный, но звенящий шум в гробовой тишине. — Фройляйн Штирлиц? — достала из кармана фартука повязку на голову, которой завязывают волосы перед готовкой и потерла ею глаза, чтобы проснуться. Экономка.       Разведчица испуганно вскинула бровь, подняла с пола туфлю и выпрямилась. Откуда ей известно, что это её имя? У нее что, на лбу это написано? — Да, Марлен Фрида фон Штирлиц, — поняв, что скрываться уже нет никакого смысла, произнесла девушка свое полное имя, — А вы, простите, откуда знаете, как меня зовут?       Экономка встала и подошла к вешалке для одежды, сняв оттуда жакет и достала из его кармана чековую книжку с так и не вырванным листом на покупку женских туфель. — Я, полагаю, это ваше. Если вы не возражаете, я могу отгладить, уж больно вещь измялась, — экономка не спешила отдавать жакет, но увидев, как разведчица протянула руки с мягкой улыбкой, поспешила вернуть вещь хозяйке, — Как пожелаете. Меня зовут Грета Вернер, к вашим услугам. Комнату, в которой вы ночевали, прибрать и подготовить к вашему приходу?       Фрида чуть было не подавилась воздухом, но вовремя себя сдержала, втянув ноздрями воздух. Она в упор смотрела на экономку, которую, казалось, ничего смущало. Например, то, что в доме хозяев оказалась девушка, не имевшая никакого отношения к этой семье. — К моему приходу? Почему я должна прийти сюда снова?       Грета с непониманием уставилась на гостью, но частью ее работы было сохранять дружелюбие по отношению к людям, которые так или иначе бывали в этом доме. Хотя, за годы службы и природного умения читать и анализировать людей, Марлен догадалась, что служащая такой и была — дружелюбной, мягкой, вежливой. — Ну как же? Вы здесь провели ночь, вас привел герр Шелленберг. Точнее, принёс, вы явно были не в состоянии идти сами, — сказав это, девушка хихикнула, дабы разрядить обстановку и понизить нервозность гостьи, — Не волнуйтесь ни о чем, фрау Шелленберг ничего не узнает, я обещала унести эту тайну с собой в могилу. К тому же, в доме лишь мы с вами.       Значит, Шелленберг. Вот как его зовут. Эта фамилия весьма подходила мужчине с фотографий. «Лис Шелленберг. Не удивлюсь, если так его и зовут», — усмехнулась своим мыслям разведчица. — А у герра Шелленберга ведь есть имя, да? — иронично приподнимая бровь, спросила Марлен, подметив, как девушка вовсю изучает её внешний вид. Видимо, вчера это сделать не получилось, возможно, из-за отсутствия должного освещения или беспамятства гостьи. — Разумеется. Вальтер. Вальтер Шелленберг, — почти прошептала экономка, комкая в руках юбку своей формы, будто их могли услышать.       Ему несомненно шло и его имя, и фамилия. Человека, кому бы больше подходило это имя нельзя было и представить. — Герр Шелленберг потрясающий человек. Хотя, вы наверное уже знаете.       «Нет, пока не знаю», — мысленно укорила себя девушка за то, что находилась в доме этого человека, но даже и близко не знала, что он из себя представляет. — Я знаю его еще до момента женитьбы с фрау Ирен. Я работала у пожилой пары, которая меня с ним и познакомила, когда он только закончил обучение. Я была совсем-совсем юной.       Девушка сказала это так, будто была уже глубокой старухой. Марлен всегда симпатизировали такие люди, они, будто как-то добрее выглядели после таких фраз. — Фрау Ирен хорошая женщина, но она нередко недовольна мной. Я привыкла к разному отношению, ведь работа экономки никогда не была легкой, но горничные часто отлынивают, а мне не хватает сил сказать им, что не я должна выполнять их работу, — девушка замялась, но увидев мягкий взгляд разведчицы, продолжила: — Ничего плохого о них сказать не смею, они замечательная семья. Жаль, что вам не довелось увидеть детишек. Они чудесные.       Грета мечтательно улыбнулась, но секунду спустя ее лицо утратило безмятежность и она, потупив взгляд, горько усмехнулась. Она явно знала больше, чем хотела.       Штирлиц всегда имела хорошее отношение к детям. Они ее любили, доверяли и это было взаимно. Из нее получилась бы хорошая мать, но не в нынешних условиях и не в этой стране.       Марлен слушала и внимала каждому слову, но все же ей показалось достаточно странным, что служащая у такого, видимо, серьезного человека, вот так без зазрений совести и всякого страха выложила ей информацию, которая должна быть под семью замками. Разведчица часто встречала людей, которые выпаливали под страхом свои самые сокровенные тайны. Может быть этот Шелленберг ей что-то пообещал? Что здесь вообще было прошлой ночью?       А может быть это все лишь догадки, а еще не до конца протрезвевший рассудок дорисовывал детали, которых на самом деле не было? В любом случае, раньше она такого не встречала — экономки, горничные и другие домашние служащие всегда были очень молчаливы и со стеклянным безразличием выполняли свою работу; говорить им позволено было только, если того хотел сам хозяин. — Грета, все что произошло скорее является вопиющем недоразумением, нежели тем, что я могу здраво объяснить, — она сделала мягкий жест рукой, чтобы удержать экономку, что уже раскрыла рот, чтобы наверняка поведать еще что-то, о чем явно говорить не следовало, — Спасибо за гостеприимство и проделанную работу, но я вряд ли тут появлюсь вновь.       Она вся подобралась, влезла в туфли, поправила перед зеркалом волосы, одернула платье, чьи складки выглядели омерзительно, но ничего поделать с этим было нельзя, накинула на плечи жакет и направилась к двери. Взглянув на маленькое дверное окошка, девушка развернулась на каблуках и оказалась лицом к лицу с Гретой Вернер, которая подошла ближе, чтобы закрыть за гостьей дверь. — Грета, знаете, — Штирлиц взялась за ручку двери и сама провернула ключ, открывающий дверь, — Если вы немедленно не возьмете себя в руки, то рискуете потерять работу. На одном только хорошем отношении герра Шелленберга вы далеко не уедете. Не мне вам объяснять, как выполнять работу экономки, но ввиду того, что у вас в подчинении находятся люди вы должны уметь их организовать.       Штирлиц распахнула дверь и втянула приятную свежесть утреннего воздуха. — Держите их в кулаке. Всего доброго.       За ней захлопнулась дверь, сопровождаемая кивком экономки и девушку тут же обдало утренней прохладой, которая особенно хорошо чувствовалась без более теплой верхней одежды. Но и это не остановило разведчицу от изучения переднего двора дома. Аккуратные лужайки, выложенная необработанным камнем дорожка и абсолютно ничего, что указывало на то, что здесь проживает семья с детьми. Никаких игрушек, велосипедов и тому подобных вещей не заприметил цепкий взгляд Марлен. Машины у дома тоже не было. — Осталось понять, где я нахожусь, — Штирлиц оглядела улицу с роскошными домами наверняка знатных особ.

***

      Девушка достала из кармана жакета ключи, осмотрелась, будто за ней наблюдали, вставила ключ в замочную скважину и повернула дважды. Дверь тихо скрипнула и закрылась за спиной разведчицы, пропуская её внутрь.       Дом Штирлиц выбрала маленький, но вполне уютный. Ей не нужно было много — вся эта роскошь, помпезность, величие никогда ее не привлекали.       Марлен скинула с ног туфли, сев на диван, принялась разминать уставшие стопы, которые ныли от довольно долгой ходьбы на каблуках. От дома Шелленберга до её собственного было не так уж и далеко, всего лишь несколько улиц, но идти по брусчатке в туфлях на тонком каблуке то еще удовольствие. Девушка закинула голову назад, возненавидела Рейх еще раз, шумно выдохнула и уставилась на потолок.       Ее дом здесь и дом на Родине будто взяты из совершенно разных миров и ей, конечно, хотелось оказаться в первом. Улица Блюменштрассе — цветочная улица, в переводе. Кругом обман. Даже в названии улицы, потому что никаких цветов, конечно, не было. Только пекло или промозглый холод, а еще холодные и подозрительные взгляды соседей.        «Будто они работают на разведку, а не я», — подумала Штирлиц, но потом вспомнила, что каждый раз подходя к дому, оглядывается и возможно это все-таки привлекло внимание кого-то неравнодушного или очень дотошного. — Все здесь создано, будто для того, чтобы потрепать мои нервы, — неожиданно на русском сказала девушка, обращаясь, по всей видимости либо к маленькой люстре, либо к потолку, неожиданно осознавая, что уже как несколько лет думает на немецком. Ее родной язык не забывался, он всегда был в сердце и на задворках сознания, просто издержки работы не позволяют так часто его использовать, что даже дома иногда не возможно расслабится и делать, что хочется.       Так прижился и этот язык, и эти немцы, и все, что с ними связано. У этого человека, в чьем доме Марлен провела ночь, были слуги. Слуги! Да где это вообще видано? В Союзе любой бы ужаснулся, ведь все равны, а тут это обычное дело. Другой менталитет, другая страна — что тут еще скажешь?       Разведчица поднялась с дивана и подошла к письменному столу, нагнулась и извлекла оттуда коробку, что за короткий промежуток времени уже успела покрыться тонким слоем пыли. Повернула вещь замком к себе и быстро набрала код, ловко провернув все четыре колесика с цифрами. Коробка всегда стояла замком к стене, чтобы не привлекать внимание редких «гостей», приходящих к ней домой. Девушка начала искать среди пластинок с потрясающей музыкой Родины и книг, полученных из Союза, то, чего ей так не хватало в пасти врага. Как же тогда колотилось сердце, а на лице приходилось сохранять невозмутимость, когда она несла эти вещи в почтовом ящике. Если бы немцы, проходящие мимо и ничего не подозревающие только знали, что она несла в этой коробке, с наклейкой на немецком «Зимние вещи».       Марлен поставила пластинку и приятная, хотя немного мрачная музыка полилась из старого патефона, тихо, чтобы никто из недоброжелателей не услышал, но громко для самой девушки, которая наконец могла почувствовать себя в этой искусственно созданной атмосфере Серафимой Исаевой… «Тёмная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают. В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…»