39+1

В этом кафе пропахло влажной землёй от расставленных всюду горшков с зелёными бегониями. Столы, покрытые лёгким слоем несмываемого жира, блестели под желтоватым, болезненным светом округлых лампочек. Диппер тянул свой кофе, пахнущий тоже землёй и неспелыми помидорами, листая ленту Инстаграма скучающим взглядом и стуком ногтя об экран. Людей почти не было — середина рабочего дня. Бариста протирал стойку в своём ядерно-жёлтом фартуке, его блондинистые волосы были зализаны назад, глаз сверкал жёлтым, и почему-то тут было слишком много этого цвета, словно насмешка над чужими вкусами. Эта однотонность делала больно. Иногда Диппер поднимал взор на этого бариста, минуту смотрел, и вновь возвращался к неинтересностям. Вкус кофе, в отличие от запаха, был предельно приятен. Он любил здешний кофе и булку с маслом, был едва ли не постоянным посетителем — не каждый день, но если он заходил в кафетерий, то это было именно оно и ничто другое. Обычно, здесь побольше людей, занятых своими макбуками, книгами, бумагами. Но теперь только он и человек за стойкой, делающий примерно одни и те же действия каждый раз, стоило Мейсону поднять определённое количество раз взгляд. Тряпка, стаканы, кофемашина, телефон. Затем снова тряпка и круг повторялся. Зацикленность. Его звали Биллом Сайфером — витиевато подписанный на маленькой табличке. А ещё так назывался авторский кофе, который пил Диппер. Он был владельцем и баристой — всем и вся в одном единственном лице. Вечно улыбчивый, вечно искрящийся. А ещё у него была собака, задержанная буквально в комнате для персонала, потому что являлась официальным работником — Скрэмбл, так звали этого пса. Пару раз на день Сайфер отлучался на перерывы по пятнадцать минут, дабы выгулять собаку где-то за чёрным выходом. Вообще, Дипперу казалось, что он единственный, кто знал о существовании собаки в здании. Лаяла она частенько, скреблась под дверью — да, но отчего-то это мешалось только ему, а остальные не замечали — или их не заботило. Прямо в эту минуту за табличкой персонала было тихо, и Пайнс перевёл взгляд на светлые волосы. Пока он сидел, потирая свою тыкву, прошло что-то около трети от часа, мечущегося циферблатом на верхней строке телефона полупрозрачными палками. Сидеть ещё дольше — было бы странно. В стакане пена от кофе сохла на стенках очертаниями коричневых пузырьков, специи чёрным песком клеились рядом. Наконец, Диппер не сдержался — поднялся — и ноги качнулись, спотыкаясь на первой же доске пола. Билл тут же посмотрел на него, резко, словно ждал с самого момента прихода Диппера, когда же он уйдёт. — Тут непривычно тихо, — Пайнс опирается на стойку, влажную от уборки, пахнущую стухшей водой, бегониями, немного мылом. Указывает пальцем на дверь, — где собака? — Дома собака, — плечи в рубашке облегчённо падают. — От кофе землёй тянет, — говорит из незнания, что говорить. Смотрит вяло на зелёный лист, пожираемый изнутри пурпуром мутации. — Спасибо, Не успевает опустить взгляд на сухие ладони, покрасневшие от жёсткой воды полной гидрокарбонатов магния и кальция, царапающих песком, как Диппер выпаливает, смотря прямо в жёлтые глазницы: — И от тебя тоже, — принюхивается, и так на расстоянии чуя, — словно от свежевскопанного трупа, — которого, наверное, ещё обглодали псины, продолжает в мыслях Пайнс, понимая, что диалог он только что собственноручно и похоронил. — А от тебя деревьями, лесом, — Билл, напротив, заинтересованно щурится, облокачиваясь совсем рядом, так, что псиной запахло сильнее. На его одежде в таком положении видны светлые, толстые шерстинки. — Соснами. Диппер удивлённо хмыкает, стараясь не думать о шампуне «Тайга», сверкает зубастой лыбой. Билл напоминал ему это заведение, был центром этой маленькой вселенной, скрученной креветкой в себя. Жёлтый, жёлтый, жёлтый — у Достоевского нищета, грязь, болезнь — жёлтый — а у него земля, вкус кофе с корицей и лимонной цедрой, хорошо взбитыми сливками, и чем-то ещё, сладким. — Что ты кладёшь в кофе? — а в мыслях, что Билл странный, раз решил поддержать этот бессмысленный, неловкий диалог. Блестящий, вычурный, приветливый, что тошно. И от земли, и от гнилых цветов, цвета одной палитры тоже тошно. От кофе не тошно. — Сгущёнку, — и это такая же слащавая улыбка. Совсем не как кофе. Лёгкое разочарование. Хотя, что ещё можно было ожидать. Диппер ёрзает плечами, чувствуя себя лишним, чувствуя себя неправильно. Он ожидал Билла — как кофе Билла — но встретился с интерьером и собачьей шерстью. Мейбл пропустила эту маленькую кофейню. У неё где-то в заметках телефона среди затерявшегося мусора список. Список, в котором тридцать девять таких мест. Она знает каждого из персонала, братается с ними, и если Диппер заходит в какое-либо из этих мест ему предлагают скидку, как брату-близнецу сестры-близнеца, всеобщей любимицы с коротким маникюром и стразами поверх. Диппер жмурится, вздыхая. Это единственное место, пропущенное загребущими руками сестры. Теперь это тридцать девять и один, из которых последний — Диппер и кофе Билл Сайфер. На следующий день в небе заплыло серым, тяжелым, влажным. Вода собиралась на ткани, делала её неприятной на ощупь, холодной. Он промерзал, и из рук всё валилось. В кафе стало больше людей — они появились, возникли, как бродячие собаки около мусорного бака. Их глаза налиты красным, удивлены, заинтересованы. Их взгляды ощущались физически. Какая-то розоволосая дама крутилась вокруг прилавка, сладко-сладко улыбалась, вытянув длинные ноги в жёстких берцах. Она вальяжно качается из стороны в сторону, а Билл с застывшей на лице воспитанностью слушал. Пчелиный воск. Он отстранён, держится на расстоянии, любезный. Они что-то разгорячённо обсуждали, но Диппер не приемлет, Диппер идёт напролом, его уши алели только больше с каждым шагом. Вокруг в удивлении провожали его люди, их зрачки, следующие по пятам, отмеряющие количество столиков до стойки. Букет лютиков, пахнущих влагой, чем-то медовым, мягким. В жёлтой обёртке жёлтые цветы. Он становится оловянным солдатиком, замирая под боком у девушки. Весь такой маленький и неловкий. Рука вытягивается механически, словно заржавевший механизм, а на стол с громким стуком ставится целая банка нутеллы. Это она давала запах земли, а не сгущёнка. — Это тебе. — Холодно произносит Диппер, от чего-то чеканя «т» молотком. — Да ну? — голос за стойкой звучит по-весеннему игриво, насмешливо. — Ну да. — Ты с сосны рухнул, не так ли? — у Билла глаз сверкает весельем, словно звёздный дождь над кладбищем. Пахнет серой. Диппер отпускает, когда чувствует, что чужие руки обхватили лютики достаточно крепко. Под дверью скребут лапы с отросшими когтями. Билл смеётся заливисто и громко, замечая банку за золотой крафтовой бумагой. Расслабленный, уходит в комнату для персонала, стараясь запихнуть выбегающую Скрэмбл обратно. Сердце у Пайнса пропускает целый удар. Вернувшись, Билл что-то сказал девушке, но за ушатом в ушах Диппер не расслышал. — Мне как обычно. — Прости, Сосна, — Билл разводит руками, насмешливо улыбаясь, — но, видишь ли, я на смене. Ей богу, лучше бы зашёл под вечер! — Я подожду.