Письмо в никуда

Очередное письмо, порченное гнилыми мыслями, летит в поглощающую пасть ржавых клыков тёмного от сажи камина. Месяц. Месяц он пытался избавиться от чуждых чувств, с каждой попыткой путаясь всё больше. Не зная выхода из паутины, сплетённой собственными пальцами. Для него странно всё. Он не должен чувствовать подобное, а сны с его участием не имеют права на существование. Но это не вина, нет. В этом он уверен; единственная нить спасения. Балансирующая грань. Просто…что-то изменилось. И ему это не нравится. Настолько, что руки сами предались почти ежедневному написанию бессмысленных строчек, так и не сумевших быть прочтёнными дважды, перечёркнуто заброшенных в смеющееся пламя. Изливание потока мыслей на бумагу стало привычкой, больше рутиной. А он, тот, из-за которого уже месяц не выходит что-то достойное, всегда восхищался навыками новоиспечённого писателя. Вот только другого подобная сентиментальность мало трогала, скорее, лишь порождала крепко связанную цепочку вопросов, ведь тексты не были складны, а почерк с сильным наклоном, как деревце в бурю. Вопросы заковали квартиру в стальные кандалы. Эпицентром явился зал с кипящим камином, заставляя плеваться от духоты и метаться от двери до окна. От окна до очага. От него до выхода. И по новой. Чужие вещи выброшены: они не имели ценности. Как и он сам. Так в чём же причина ? Пальцы зудят от желания схватить очередной лист, перепачкать руки в чернилах и вывести хоть что-то. Хоть на половину довести дело до конца. Куда попадёт результат месячных мук — не важно. Хоть на его могилу. Лишь бы закончить. Чёрная паста вывела посередине дрожащую, готовую сорваться в бегство, фразу: «Я убил его». Пульсация в области висков ударила парализующим током; ручка выпала из мозолистых пальцев, прокатившись по ламинату. Звук этот был подобен выстрелам в пустой комнате. «Почему ты убил меня ?» Наступившая тишина звучала громче любого оружия, чернота в глазах смешивалась с бликами света. — Что значит «почему» ?, — смешок скрипуч, как тщетные вдохи поражённого кинжалом в горло. Взгляд в ещё затуманенном виде пробежался по гостиной, ни секунды не останавливаясь ни на чём. Хотелось упасть на колени, сжать пальцы до кровавых полумесяцев на бледных ладонях. Но что было сильнее, почти звериное желание — узнать почему, зачем и как его голос звенит сталью в голове. Заставить заткнуться, исчезнуть в пучине топкого болота, в которое месяц назад под смиренным взглядом звёзд было скинуто тело, расчленённое на мелкие куски, чтобы быть навеки закованным под тяжестью сейфового замка. «Что для тебя значат десять лет дружбы ?» Новый заряд боли вспыхнул молочным фейерверком. Он и не заметил, как уже хватался за голову, перекрученный на полу; стул перевёрнут в метре. — Заткнись ! Заткнись ! С упорным усилием он нащупал ручку и рывком поднялся. Комната зарябила, покачнулась в разноцветных бликах. Слюни стекали по подбородку и летели в стороны, пока руки шарили по столу в тщетных поисках листа. Они подрагивали, сметали ненужное, преследуемые единственной целью. Звон разбитой чашки был пустым звуком, а шёпот в голове, вторящий семь слов без остановки — громовой бурей. Край листа порвал грубую кожу ладони — никто не заметил. На успевшей помяться бумаге он стал судорожно выводить лишь одно слово, ставя его в защиту нескончаемому шторму: «ЗАТКНИСЬ !», повторяя строчку за строчкой, шепча в унисон, будто некий ритуал, приносящий покой. Сознанием он находился далеко от гостиной, теплоты камина, ощущения пореза на руке. Частички разума мелкими осколками плавали в зыбучей темноте, на границе безумия. Того, что заставило сорваться и нанести удар топором четыре недели назад. С каждой новой выведенной буквой эпицентр становился ближе. Бумага окрасилась ярко бордовым, впитывая всё без остатка. Капля за каплей. Казалось, прошли часы до того, как звуки внутренней борьбы стихли, а на замену пришло тяжёлое дыхание. Пот со лба стекал на деревянную поверхностью, смешиваясь с застывшей и совсем свежей червлёной жидкостью. Комната пылала жаром, и дело было вовсе не в размеренно трескающемся очаге. — Хочешь знать причину ? Думаешь, таким образом победишь, выбив из меня признание ? Рука пробежалась по губам, собирая слюну и с тем оставляя призрачное напоминание, более тяжкое — кровь. Она обагрила кривую усмешку, с каждой фразой всё больше расплывающуюся в немом удовольствии. — Я позволю тебе получить желаемое. Но помни, мой друг. Мой жалкий лучший друг. Губы от напряжения треснули, наполняя новой болью. Болью, не замеченной во взгляде, направленном в никуда. Единственным слушателем преемственно оставалась гостиная. Но шёпот, выбивающий слова через раз, теперь улетал за её пределы. — Ты. Уже. Мёртв. Хриплый смех поглотил пространство без шанса на вдох. Казалось, дрожь скользила по всем внутренностям. — Тогда…тогда, когда ты решил связать свою жизнь с моей, я уже знал, чем это кончится. Понимаешь ?! Знал. А ты и не догадывался. Потому что слишком наивен и жалок, — металический привкус осел на языке пеленой безумства, зрачки обращены в пустоту, пытаясь отыскать того, кто всё время наблюдал из неё. — Но я хорошо сыграл роль, да ? Милого друга, готового помочь и выслушать. Ты так доверился, открыл душу…да, я отлично выполнил её. Такие, как ты, всегда приходят к одинаковому концу. Если бы не я, то кто-то другой. Ты не создан для выживания здесь, так чему же огорчаться ? Для тебя это отдушина. Так будь счастлив, тупой ты идиот ! Ручка, пачканная греховной душой, полетела в черноту. Ответ нашёлся в стуке о голую стену. — Будь кто-то другой, тебе могло прийтись совсем не сладко. Я — твоё спасение, твой благодетель, избавивший от мук. Тебе стоит благодарить меня, что принёс лёгкое избавление ! Тяжёлое дыхание гнетущим узлом осело вокруг. Адреналин катил назад, возвращая в реальность. Через пять, а может, десять, или пятнадцать минут — время растворилось, он принялся вращать шестерёнки анализа. Определённо стало лучше. Больше не было того чувства: поганого, чуждого, тянущего вниз. Лишь спокойствие и знание правильности. Одним махом руки на пол полетел испещрённый безумством лист, на смену ему возник новый, девственно-чистый. Он аккуратно поднял стул, но не потрудился оказать такую услугу ручке. Вместо этого открыл ящик внизу и достал ту, которую купил вчера перед приходом домой. Чёрная, с красивыми узорами по периметру. Он рассматривал её пару мгновений, а после, с видом подлинного перфекциониста и самого спокойного человека в мире, сел на белую кожу, плавно снял колпачок, подправил бумагу и начал всё заново. Он знал, что впереди его ждёт длинная ночь под взором беспристрастных светил и такой же долгий пасмурный день. Ему некуда спешить. «Моему дорогому, покойному Рóждену».