Как на войне

      — Страна наша священна, Священней даже рая! Здесь граждан очень ценят, Их подвиг прославляя! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая! Вся нация велика, Спасибо нашим предкам! Мы сохраним традиции И истинную веру! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая! Наши жёны крепки, Сильнее, чем спартанки! Они родят мужам своим Здоровеньких ребяток! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая! Проклятые враги Завидуют нам, братья! Но только вот слабы они, Чтоб противостоять нам! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая! Чтоб счастливо мы жили, Врагов надо казнить! И целую планету Нами заселить! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая! Мы трудимся упорно, Сильнеем с каждым днём! В боях и на заводах Мы всё переживём! Нас некому сломить! Никак нас не убить! Из мёртвых мы восстанем, Всё на пути ломая!

      Занавес опустился, и зрители начали хлопать. Как мило пели и танцевали эти пластичные девушки в белых платьях с цветочными венками на головах! Как хорошо за ними повторяли дети из Лебенсборна! Это была прекрасная постановка, воспевающая великую Германию и превосходящий всех немецкий народ! Только портила картину одна болезненно худощавая девочка, которая хоть и была одета, как остальные дети, но выбивалась из их стройных рядов. Она была смуглее всех выступающих, не успевала повторять за ними движения, а под конец выступления упала без сил и сидела, опустив глаза в пол.       Через несколько мгновений занавес снова поднялся, и все актёры стояли перед зрителями по струнке. Постояв так несколько секунд, они поклонились залу. Когда аплодисменты стихли, и все зрители сели на свои места, на сцену вышел белокурый мужчина в годах. Он дружелюбно улыбался, глядя на зрителей, и постоянно кивал на восхищённые возгласы. Детям, что сидели в зале, он сразу понравился: этот коренастый дяденька, у которого при улыбке появлялись на лице заметные складки, чем-то напоминал им Санта-Николауса, только без бороды и в военной форме. Надо сказать, что в зале были в основном только женщины и дети, только самый последний ряд занимали юноши в военной форме. Мужчина остановился посреди сцены, и все замолкли.       — Ну что, мои прекрасные зрители, вам понравилось представление? — начал мужчина дружелюбным тоном, и все дети закричали, что им всё понравилось. — Или было то, что вы посчитали некрасивым?       — Тёмная девочка некрасиво танцевала! — послышался возмущённый детский голос из зала. — Она всё портила! А ещё она страшная!       — Какой молодец, мой юный друг! — восхищённо воскликнул мужчина. — А знаете, почему она плохо танцевала? Она цыганка! Её раса хоть постоянно шумит и пытается петь и танцевать, но ей очень далеко до мастерства наших людей! Потому что наша раса самая лучшая! Мы сильнее, умнее, способнее и красивее других! А все остальные нужны только для того, чтобы работать на благо нашей страны!       Дети начали показывать пальцами на девочку, смеяться и кричать, что она цыганка. Она не говорила по-немецки, не понимала язык, но не обязательно было знать немецкий, чтобы понимать, что они над ней смеются. Девочка опустила голову и тихо плакала. Смех продолжался до тех пор, пока занавес не опустился.       Был промозглый март. Мужчина стоял на крыльце и курил. От его доброжелательного выражения лица не осталось и следа. Он нахмурил брови, помрачнел. Дети, наверное, не узнали бы его, если бы встретили его сейчас. Его лицо сливалось с серой обстановкой на улице. Он ждал. К крыльцу подошёл светловолосый высокий унтер-офицер. На его лице растянулся шрам, но это никак не обезображивало его. К его лицу с острыми чертами даже шёл этот наискось пересекающий его рубец. Форма идеально сидела на нём, и даже она не могла скрыть его атлетического телосложения.       — О, мой дорогой Йозеф! — мужчина снова заулыбался. — Пришли за Вильдом? Не стоило, я бы и сам его привёл к Вам. Сейчас он занят.       — Прежде чем отвести его куда-то, Вы должны всё согласовать со мной, герр Кёрн, — серьёзно ответил Йозеф, — здесь Вашей власти нет.       — Верно, — кивнул Кёрн с улыбкой, больше похожей на оскал, — зато я имею власть над Вами, и Вы обязаны будете выполнить все мои приказы, Йозеф.       Кёрн глядел унтер-офицеру прямо в глаза. Физически он ничего не мог сделать Йозефу, но благодаря своему намного более высокому положению Кёрн мог делать с Йозефом всё, что захочет, и тот не посмеет никак противиться его воле. Йозеф повернул голову в сторону и машинально схватился за козырёк фуражки. В начале войны он был на поле боя, видел много страшных картин, сам творил ужасные вещи. Он попал под опеку Кёрна, и тот перевёл его на гражданку, чтобы Йозеф готовил эвакуированных мальчишек, которые вот-вот достигнут призывного возраста, к войне. Он был благодарен Кёрну за то, что он вытянул его из всепоглощающего ужаса, но Йозеф знал, что этот человек страшнее, чем вопли раненых и умирающих, вид оторванных конечностей и ужас людей, ощущающих близкую смерть.       Из здания вышел юноша в военной форме. Его каштановые волосы завивались под фуражкой, голубые глаза живо разглядывали местность, и зацепившись взглядом за фигуру унтер-офицера, он искренне заулыбался. Юноша был подтянут и хорошо сложен, и ему все в лагере пророчили будущее высокопоставленного военного. Он держал за руку маленькую цыганку. Остановившись перед мужчинами, он отдал им честь, они в ответ поприветствовали его.       — Герр Планк, по приказу герр Кёрна я тайно покормил эту девочку! — он повернулся к Кёрну. — Герр Кёрн, жду дальнейших указаний по поводу цыганки!       — Да в лагерь её к чёртовой матери, — невзначай произнёс Кёрн, тяжело вздохнув.       — Герр Кёрн! — возмутился Йозеф. — Вильд уже накормил эту девочку! Зачем было переводить продукты на заведомого мертвеца?       Кёрн, не поворачивая головы, взглянул на Йозефа, и он содрогнулся. Его лицо застыло в серьёзном выражении, но внутри он корил себя за такое малодушное движение. Нельзя дрожать, когда настаиваешь на чём-то, тем более, когда споришь с таким страшным человеком. Но тело выдало его страх, и Кёрн на это только улыбнулся.       — Не дрожи, боец, — сказал он, — ты правильно говоришь, но просто так отпустить её нельзя… — Кёрн задумался. — Хотя… Я могу подарить её своей жене! Она давно мечтала об обезьянке… — мужчина пристально посмотрел на девочку, наклонившись к ней. — Fată, vrei să mergi la casa mătușii tale? — дружелюбным тоном спросил он. Девочка боязливо кивнула. — Замечательно! — Кёрн хлопнул в ладоши. — Только Вы, герр Планк, должны теперь отпустить этого юношу, чтобы он сопровождал меня.       Вильд смотрел на унтер-офицера с надеждой на то, что он скажет нет, но герр Планк глядел на Кёрна серьёзно, будто рассуждая у себя в голове, стоит ли ему давать добро или нет. Примерно через полминуты Йозеф всё же сдержанно кивнул и только тогда мельком взглянул на юношу. Лицо его, обычно строгое, серьёзное, теперь выражало искреннее раскаяние перед Вильдом. Мальчишке даже показалось, будто на глазах у его воспитателя навернулись слёзы.       — Только верните его до отбоя, — попросил Йозеф, — иначе и у меня, и у вас будут проблемы.       — Договорились, — спокойно ответил Кёрн, — к девяти он будет в лагере.       Они попрощались по всем правилам устава, и Вильд с Кёрном и девочкой пошли к машине, в которой их ждал водитель.       Вильд ненавидел Кёрна и всей душой желал его убить. Этот господин неизвестной должности был часто вхож в их лагерь и всячески покровительствовал нравившимся ему мальчишкам. Вильд не знал, сколько мальчиков в его лагере нравились Кёрну, но он чувствовал себя одиноким в своей беде. Он знал, что нравится Кёрну, тот сам об этом часто говорил. Да и стал бы этот мужчина, который был старше него больше, чем в два раза, любить его тело, если бы Вильд ему не нравился. Каждый раз это было унизительно: слышать его мерзкий шёпот, чувствовать его огромное тело, выполнять его пошлые просьбы. Когда это произошло в первый раз, Вильд пытался сопротивляться, но Кёрн дал понять, если ему не дать то, что он желает, то и у Вильда, и у герр Планка будут большие проблемы. Вильд был готов к любым неприятностям, но подставлять унтер-офицера он не хотел.       Герр Планк был бесконечно ему дорог, и Вильд знал, что так же дорог и ему: если бы не был, то унтер-офицер не позволял бы тайком пробираться в свою комнату после отбоя, не читал бы ему любимые книги, не делился бы самым сокровенным, не позволял бы целовать себя в лоб, щёки, губы, не ласкал бы его нежно… Вильда огорчало то, что герр Планку приходилось делить его с мерзким стариком Кёрном. В мечтах, он телом и душой принадлежал только Планку, но наяву всё было очень печально. Вильд каждый раз видел возможность прекратить свои страдания: тяжёлое пресс-папье на столе Кёрна, которое он мог бы легко схватить и ударить им своего мучителя по голове, небрежно валяющийся пистолет, до которого он мог дотянуться, в конце концов, подушка в одном из номеров гостиницы, которой можно было бы задушить мерзавца. Было много возможностей, но Вильд боялся, что у Планка будут проблемы из-за него. Вильд тяжело вздыхал, напоминая себе, что надо потерпеть ещё два дня до того, как его отправят на фронт. На войне ему будет легче, чем здесь.       Они оказались возле хорошего особняка, который принадлежал Кёрну. Это здание и всё вокруг него выглядело таким милым и аккуратным, видно было, что за округой ухаживают и держат в чистоте, но на Вильда это место нагоняло ужас. С этим особняком его связывали самые противные воспоминания. На языке вдруг появился вкус горького вина, от которого Вильда жутко воротило.       — Знаешь, Вильд, — вдруг заговорил Кёрн, когда они были на пороге особняка, — герр Планк прав: всё то, что происходит в нашей стране, бессмысленно, глупо и жестоко, — он повернулся к Вильду и холодно улыбнулся, — но это мне так нравится! Пока это меня не трогает, я готов участвовать в этой вакханалии!       Вильд вздрогнул. То, что он оказался в доме Кёрна, и так пугало его, а тут этот старик выдал ещё такую безумную речь. Он перевёл взгляд на девочку и сжал её ладонь крепче. Была бы его воля, Вильд бы ни в коем случае не отдавал бы её в этот дом. Но он не мог перечить Кёрну, дома у него не было, да и нельзя цыганке просто так разгуливать. «Ужасное время, ужасная власть, ужасная жизнь!» — повторял про себя Вильд. Их встретила высокая стройная женщина в годах. Она выглядела моложе Кёрна, но волосы её уже полностью стали седыми. Женщина глядела на Кёрна как-то сурово, но, заметив Вильда и девочку, она сильно удивилась и начала тараторить: — Mein Gott! Откуда эти дети? — она наклонилась к девочке и положила свои руки с длинными пальцами на её плечи. — она такая щуплая! Бедняга! Откуда она у тебя?       — Я тайно забрал её из лагеря, — ответил Кёрн, — привёз её тебе в подарок, ты же хотела обезьянку.       — Она не обезьянка! — прикрикнула на него женщина и обняла девочку. — Она человек! Она ребёнок! Вот почему Бог нам не дал своих детей: ты жестокий! — она перевела взгляд на Вильда. — А это кто?       — А это Вильд — мой подопечный, — невозмутимо ответил Кёрн, — Вильд, это фрау Кёрн — моя жена. У нас с ним дела, поэтому я его привёл, но к девяти он должен быть в лагере… Не бойся! Это военный лагерь! В общем, пробудет он у нас до конца дня. А девочку я тебе дарю навсегда.       Фрау Кёрн занялась девочкой, повела её в столовую, а её муж, аккуратно обнимая Вильда, пошёл с ним в свой кабинет, который для юноши был сродни пыточной. С каждым шагом ему всё труднее становилось дышать. Если можно было бы, он, не раздумывая, убежал с криками. Его радовало только то, что девочка в надёжных руках фрау Кёрн, которая, судя по всему, не даст её в обиду этому старику. Как эти люди решили, что быть вместе для них — хорошая идея? Они совершенно разные и, кажется, ненавидят друг друга.       Он снова был в дорого обставленном кабинете герр Кёрна. Он запер дверь за Вильдом, сел за рабочий стол с замысловатой резьбой и жестом пригласил гостя сесть напротив. Из ящика в столе он достал серебряную баночку и маленькую ложечку. Кёрн раскрутил баночку, и в ней оказался белый порошок. Мужчина зачерпнул ложечкой немного порошка и аккуратно высыпал его на стол. Вильд смотрел на него ошарашенно: такое можно показывать только мертвецу. Откуда герр Кёрн может знать, что он не донесёт на него за все его сегодняшние действия? Надежда была только на то, что он не рискнёт убивать гостя при жене в доме.       — Вильд, мальчик мой, — нараспев произнёс Кёрн после того, как занюхал порошок, — хочешь попробовать?       — Нет, спасибо, не положено, — лаконично ответил Вильд.       — Ты такой хороший, мой дорогой Вильд! — Кёрн встал со стула и подошёл к юноше. — ты очень милый солдатик! — он потрепал Вильда за щеку. — Если хочешь, можешь не ехать на фронт, я тебя уберегу от войны.       — Я хочу защищать Родину, — затаив дыхание, ответил Вильд.       — Бедный глупый мальчик, — Кёрн заулыбался, — тебе это ни к чему. Разве тебе не понятно? Это всё ложь! Всё, что говорят вам в лагере — ложь! Ты не обязан идти на фронт! Для чего тебе это? Оставайся со мной!       Вильд ничего не успел сказать, как Кёрн наклонился к нему. Запах дорогого одеколона с нотками гнилого апельсина обволок Вильда, прежде чем холодные губы коснулись его рта. Он ненавидел это ощущение: когда Кёрн целовал его, казалось, будто трупный червь проползает по губам. Губы Кёрна всегда были холодными и слегка липкими, как у только что вынутого из воды утопленника. Вильд зажмурился, но кислый привкус табака и коньяка с языка Кёрна все равно проникали в его рот.       Шорох расстегиваемых пуговиц звучал громче выстрелов. Вильд не хотел чувствовать, как грубый воздух кабинета, пахнущий пылью, потом и спермой, касается его обнаженной кожи. Мурашки побежали по телу, но не от холода — от омерзения.       Он рухнул на кушетку, которая скрипнула под ними, будто жалуясь. Эта мебель много раз видела его нагим. «Как хорошо, что вещи не говорят», — подумал Вильд, уставившись в трещину на потолке, где застряла паутина.       Хлюпающие звуки слюны Кёрна, его тяжелое хриплое дыхание — все это сливалось в отвратительную симфонию. Потные ладони впивались в бедра Вильда, оставляя после себя липкие следы, которые потом превратятся в синяки цвета гниющей сливы. Вильд стиснул зубы так сильно, что во рту появился вкус крови — он прикусил щеку.       — Что ты молчишь, мой милый мальчик? — шепот Кёрна звучал, как воздух из проколотого баллона. Он плюнул себе на руку, звук был влажным и отвратительным, как шаги по болотной тине.       Первая боль при проникновении заставила Вильда выгнуться. Его ногти впились в обивку кушетки, разрывая ткань с тихим треском. Взгляд автоматически нашел на столе серебряную кокаинницу, отражающую их сплетенные тела в искаженной перспективе.       «Надо схватить. Втолкнуть ему в рот. Держать, пока не захрипит… Он или отравится, или задохнётся…» — думал Вильд, но его руки лежали раскинутыми, как у распятого. Каждый толчок Кёрна отзывался глухим стуком кушетки о стену — ритмичным, как метроном.       Острые клыки пронзили кожу. Вильд почувствовал, как после укуса на повреждённой коже начали собираться капельки крови. Смесь слюны Кёрна и его крови растекались по телу, липкой пеленой приклеивая рубашку к ранам.       «Не чувствовать. Не помнить», — повторял про себя Вильд, но кислотный запах пота мужчины в возрасте, аромат дорогого мыла на коже Кёрна и вонь возбуждения проникали в нос, застревая в горле комом. Было бы легче, прими он кокаин, но даже мысль о том, чтобы принять что-то из рук этого человека, вызывала спазм в горле.       Ровно в девять Вильд уже был у ворот лагеря. Он сидел в машине Кёрна и всё не решался выйти. Ему казалось, что все в лагере — от воспитанников до поваров — уже узнали, что с ним делал Кёрн. И Вильду было плевать, что о нём будут думать его сверстники или какие-нибудь кухарки, но он очень боялся увидеть тяжёлый укоризненный взгляд Йозефа.       — Давай я тебя провожу, — предложил Кёрн, потянувшись к своему внутреннему карману, — заодно покурю.       Вильд кивнул, выразив согласие. Когда Кёрн обрезал конец сигары, они наконец вышли из машины. Повисло молчание. Тишину нарушали только затяжки Кёрна. Вильд терпеть не мог, когда Кёрн курил: не может этот человек без пафоса и надменности даже покурить.       — Может, всё-таки останешься со мной? — спросил Кёрн, взглянув на юношу.       — Я так понимаю, что, если я откажусь, то никогда больше не увижу Вас, герр Кёрн? — в ответ спросил Вильд. Голос его звучал ровно. Кёрн кивнул, на что Вильд радостно оскалился. — Тогда я готов сдохнуть самым ужасным образом, только бы больше Вас никогда не встречать!       — Хорошо, — спокойным голосом ответил Кёрн, но на его лице легко было разглядеть удивление, — ты бы, наверное, хотел бы остаться с герр Планком? Что ж, я постараюсь это устроить, мой мальчик, — он ласково улыбнулся Вильду, но тот знал, что эта забота — показуха.       Вильд стоял перед дверью в кабинет Планка, дрожа от холода и чего-то ещё, что не имело названия. Кёрн ушёл, опасность миновала, но воспоминания об этом ужасном дне не давали Вильду покоя. Он поднёс руку к двери, но на какое-то время застыл: боялся расчувствоваться, за что Йозеф мог в нём разочароваться. Собрав всю волю в кулак, Вильд всё же постучал.       — Входи, — голос Планка был ровным, но Вильд знал: тот ждал.       Дверь закрылась, и мир сузился до четырёх стен, пахнущих кожей ремней и дешёвым табаком. Вильд любил этот кабинет, который к тому же служил Планку спальней. В нём юноша обретал спокойствие, которого так не хватало в его личной жизни. Да и что уж говорить — во всём мире сейчас не сыскать такого умиротворения, которое настигало Вильда в этом кабинете. Вильд долго не мог ничего сказать: ком слёз в горле пережимал голосовые связки. Вильд хотел быть сильным перед Планком, но в данный момент он физически не мог держать себя. Йозеф глядел на него вопросительно и немного обеспокоенно. Все считали герр Планка холодным и безэмоциональным человеком, только Вильд мог различать его эмоции.       — Я… — Вильд сглотнул подступающие к горлу слёзы. — Я вернулся, герр Планк.       Вильд не сдержался: его лицо покраснело, а на глазах выступили слёзы. Губы его исказились в оскале, выражающем бесконечную боль, как физическую, так и душевную. Обеспокоенный Планк тут же вскочил со своего кресла и подорвался к Вильду, который плохо держался на ногах и пошатывался.       — Боже правый! — Планк выставил руки, и Вильд упал на них. — Он заставлял тебя пить? Или что-то принимать? Скажи! Что эта свинья с тобой делала?       Слёзы жгли, как кислота. Вильд сбивчиво рассказывал о произошедшем. О кокаиннице. О зубах на своей коже. О том, как представлял фронт, лишь бы не видеть потолка той комнаты. До этого Вильд ни разу не рассказывал о пытках Кёрна. Слова путались, он плохо помнил, что за чем шло, но этого было достаточно, чтобы Йозеф всё понял. Он бросал проклятья в адрес Кёрна, усаживая Вильда в своё кресло, говорил, что Бог покарает этого мерзавца, а Вильд всё никак не мог успокоиться. Йозеф то и дело сжимал кулаки, будто готовясь к драке, но каждый раз, когда Вильд всхлипывал, он брал себя в руки.       — Я не хотел… — сбивчиво шептал Вильд между всхлипами. — Он сам… Я не хотел…       — Замолчи. — строго приказал Йозеф, но тут же стал спокоен. — Ты не виноват. Я ни в чём тебя не виню. Понял?       Планк опустился перед Вильдом на колени, снял с него фуражку аккуратно, будто разминировал бомбу. Они глядели друг на друга очень долго. Йозеф нежно гладил дрожащие руки Вильда. Его лицо выглядело спокойным, но в нём можно было разглядеть напряжение. Губы Вильда дрожали, он до сих пор не мог успокоиться.       — Ты не виноват. Ни в чём, — утвердительно произнёс Планк, — хочешь, я сделаю тебе чай или кофе?       Вильд отрицательно замотал головой, на что Йозеф лишь вздохнул. Он, не касаясь тела юноши, стал расстёгивать китель Вильда, который старался запомнить каждый миг такого милого ухаживания. Вильд старался не шевелиться, но дрожь пронизывала всё его тело. Когда с кителем было покончено, Планк встал, отошёл к кровати и сам начал раздеваться. Когда его ремень звякнул, Вильд невольно зажмурился: воспоминания о сегодняшнем дне были ещё свежи.       — Останься сегодня здесь, — наконец сказал Йозеф, снимая брюки, — тебе надо успокоиться, а я за этим прослежу.       Они легли на узкую койку. Вильд прижался спиной к груди Йозефа — так близко, что чувствовал, как быстро бьётся сердце Планка, будто дикая птица, которую поймали в клетку. Его дыхание было спокойным, но Вильд знал, что Планк лишь держит себя, чтобы он ещё больше не переживал. Единственным препятствием между ними были майки, но так было даже лучше: Планк не увидит всего ужаса, сделанного Кёрном.       — Йозеф… — Вильд повернулся, задыхаясь. — Пожалуйста, я могу… Я хочу…       — Нет, — спокойно ответил Планк, — не надо.       — Я тебе противен? — взволнованно спросил Вильд.       Рука Планка легла на его волосы, не опускаясь ниже. Он почти неощутимо коснулся губами лба Вильда и грустно улыбнулся.       — Сегодня тебя трогали достаточно, — рассудил Йозеф, — давай твои раны и синяки хотя бы немного сойдут? Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Вильд обнял Йозефа и закрыл глаза. Впервые за вечер боль стала тупой. Планк перед тем, как заснуть, осторожно обнял его, и теперь Вильд точно знал: Планк не держит на него зла и любит его, несмотря ни на что. В какой-то момент, когда Вильд уже засыпал, он почувствовал боль: Йозеф, обняв его крепче, случайно надавил на свежие синяки. Но Вильд даже не шелохнулся, потому что услышал тихие всхлипы мужчины. После он почувствовал, как горячие слёзы капают на его кожу. Вильд обнял Йозефа за плечи.       — Не переживай, я со всем справлюсь, — тихо прошептал Вильд, пытаясь успокоить мужчину.       — На него нет управы, — обречённо ответил Йозеф, — если захочет — подчинит себе и фюррера… Mein kleiner Funker… Прости, я не знаю, как тебя защитить…       — Uhr, меня не надо защищать: я солдат, я сам должен уметь за себя постоять! — решительно сказал Вильд.       — Ты ещё юн, для всего этого… — тяжело вздохнул Планк. — Ты не должен был знать о таком… Для тебя это слишком рано…       Часы на руке Планка, которые он никогда не снимал, успокаивающе тикали. Несмотря на тяжёлый день, Вильд наконец успокоился. Рядом с Планком он чувствовал себя в безопасности. Он готов был защитить Йозефа в случае опасности, но также он знал: он под надёжной опекой унтер-офицера.       Тонкий свет едва просачивался сквозь занавешенное шторами окно. Вильд сладко спал, уткнувшись носом в грудь унтер-офицера, когда Йозеф разбудил его лёгким толчком в плечо тыльной стороной ладони.       — Вставай. До подъёма двадцать минут, ты должен быть в казарме, — взволнованно прошептал Планк, сам не успев до конца проснуться.       Вильд моргнул, на мгновение забыв, где он. Потом вспомнил: тепло Йозефа рядом, его рука с часами, от которых всегда веяло теплом, одеяло, пахнущее порохом и дегтярным мылом.       — Если бы я мог, остался бы здесь, скажем, на вечность, — сонно пролепетал Вильд, приподнимаясь на локтях.       — Мы на войне, Функер, — нежно и с тоской сказал Йозеф, грустно улыбаясь юноше, — мы не можем жить так, как хотим… — он вздохнул тяжело, протирая глаза. — Я бы тоже остался с тобой в постели, но ты знаешь, что так нельзя… — Планк задумался. — если ты, конечно, не такой, как Кёрн, — мрачно добавил офицер.       Вильд сел, костяшками пальцев протёр глаза. Тело ныло, но не так, как вчера — боль стала глухой, отдалённой, будто прикрытой слоем ваты. День прошёл, настал новый. Значит, нужно забыть о тех ужасах, что происходили, и жить дальше.       — Ты… — начал Вильд, но Йозеф уже отвернулся, поправляя ремень на кителе.       — Иди. И будь осторожен, — тон Йозефа звучал мягко и накрывал, словно тёплое одеяло.       — Я хотел сказать… — Вильд посмотрел в глаза Йозефу и положил руку ему на шею. — Спасибо… Mein perfektes Uhrwerk. — он чувствовал как пульсирует артерия унтер-офицера.       Герр Планк сдержанно улыбнулся. Он как будто хотел растянуть губы в неприлично широкой улыбке, но устав не позволял. Этот устав был выжжен на поверхности мозга Планка, и он уже ничего с этим не мог поделать. Вильд потянулся к нему и аккуратно поцеловал унтер-офицера в щёку, тот сначала замер от неожиданности, а потом, обхватив плечи юноши так, чтобы не задеть синяки и раны, коснулся своими губами его губ.       — Встретимся в твой свободный час в нашем месте, — сказал Планк.       Вильд кивнул, натянул сапоги и вышел, пригнувшись, как дезертир.       Всё шло как обычно: построение, завтрак, учения. Но Вильд ждал свободного часа. Он и так прекрасно выполнял всё то, что надо, поэтому все его мысли были о встрече с Йозефом. Наконец время пришло, и Вильд побежал прямиком под яблоню — место, где они с Йозефом всегда проводили время. Герр Планк всё не приходил, Вильд уже начал нервничать и озираться по сторонам. А потом он увидел его. Сначала он заулыбался: Йозеф наконец пришёл на их тайное свидание, выделил для него время. Он размышлял, что они будут делать сегодня: может, они наконец дочитают «Замок» Кафки или послушают джаз? Но вдруг Вильд понял: Йозефу не до книг и песен. Это чувствовалось издалека.       Йозеф шёл по дороге, никуда не сворачивая. Он прямой, как штык, лицо — каменная маска. Серое форменное пальто в цвет неба при порывах ветра обнажало подбой, но ему было всё равно на погодные условия. Его форма была до блеска начищена и полностью соответствовала уставу. Под фуражкой нельзя было увидеть лица Йозефа полностью, но Вильд знал, какое у него сейчас выражение: так Планк выглядел так, рассказывал о том, как был на передовой. Позади него шли два человека в кожаной форме.       — Герр Планк! — не выдержал Вильд, подбежав к нему.       Йозеф остановился, медленно повернул голову. Взгляд его был страшным и надменным. Вильд вздрогнул и отшатнулся.       — Не мешай мне, — сказал он ровно.       — Но… куда вы? — Вильда всё это пугало.       Планк не ответил. Только на секунду его взгляд скользнул по лицу Вильда — и в глубине глаз мелькнуло что-то, от чего у того похолодело внутри.       — Иди, куда шёл! — рявкнул Йозеф и пошёл дальше, к зданию комендатуры.       Вильд понял: у Йозефа проблемы. Он снова подошёл к яблоне и стал наблюдать за этой небольшой процессией. После он пошёл к зданию комендатуры и проник в него. Можно было легко догадаться, куда направляется Планк, и Вильд отправился туда.       Кёрн уже ждал Йозефа. Вильд видел из-за угла, как дверь кабинета Кёрна закрылась за Планком, а сторожи отошли. Он стоял в коридоре, прижавшись к стене, будто мог сквозь дубовое полотно услышать слова. Но доносился лишь глухой рокот голосов — то ровный, как пила по кости, то резкий, как щелчок кобуры. Вильд не вёл счёт времени и не знал, сколько он стоял там. Интонации голосов за дверью постоянно менялись: от холодных и тихих до разгорячённых, переходящих в крик. Пять минут. Десять. Потом прозвучал удар. Не громкий, но чёткий: будто кулак врезался в стол. Вильд вздрогнул.       — Ты забываешь, кто здесь решает, герр Планк, — звучал отчётливо голос Кёрна. Спокойный, почти вежливый, но от этого ещё страшнее.       За дверью наступила тишина, будто этой фразой Кёрн растворил Йозефа. Но через несколько секунд послышались торопливые громкие шаги. Кто-то быстро направлялся к двери. Вильд отпрянул, но не успел исчезнуть — дверь распахнулась, и Йозеф вышел. Он был бледнее бумаги, а на скуле — алый след, будто от удара кольцом. Их глаза встретились на секунду. Вильд испугался этого взгляда: это был не грозный взгляд унтер-офицера, прошедшего ни один бой, а потерянный взгляд в никуда. Вильд слышал от Йозефа об этом взгляде: люди, пережившие какое-то потрясение на фронте глядели так же. Это называется «военная истерия». Планк будто не заметил Вильда и просто прошёл мимо, нечаянно задев его рукой. Вильд увидел что-то страшное: манжета и часы Йозефа были в крови, но он мог точно сказать, что кровь принадлежала не Йозефу.       Весь остальной день до отбоя Вильд не мог понять, что происходит. Чувство неизвестности и страха пожирало его всё время. Время перед отбоем, когда все готовились ко сну, было сложным: он как мог оттягивал момент переодевания, чтобы никто из новобранцев не заметил следы пыток Кёрна. Когда Вильд расстилал себе постель, он нашёл на своей койке неприметный огрызок бумаги. Никто бы не придал этому значение, но Вильд знал, что никогда на его койке не было бумаги. Он взял этот покоцанный лист и понял, что Кафку они, скорее всего, никогда не дочитают: он узнал строки на обратной стороне листа, они были из «Замка». На листе было выведено жирным текстом:

«Прости что накричал на тебя, маленький Функер. Я всё объясню на нашем месте в пять утра. Времени мало. Не опаздывай.

Твой Урх.»

      Это точно был почерк Йозефа. Вильд узнал его по характерным для него прямым линиям и угловатым буквам. Обрывка бумаги не хватило, чтобы в конце подписаться как обычно — Урверк. Вильд понимал, что случилось что-то страшное и непоправимое. Всю ночь он не спал, ворочался, думал, что будет дальше. Через день он окажется на фронте. Что там будет? Выживет ли он? Закончится ли война благодаря ему? Он решил, что даже не будет пытаться заснуть, чтобы случайно не пропустить время встречи.       Вильд тайком вышел из казармы в половину пятого и стал добираться до яблони. Удивительно, но Йозеф уже был там. Он стоял у яблони и курил, хотя до этого никогда не позволял себе курить возле их священного дерева. Когда Вильд подошёл, он заметил огромное количество бычков вокруг Йозефа. Он никогда не видел, чтобы герр Планк столько курил.       — Я здесь, Урх, — тихо и мягко произнёс Вильд, глядя на руки Йозефа. Он курил, не снимая кожаных перчаток. Самым страшным было то, когда рукав пальто оголял запястье Планка, на нём не было часов.       — Это хорошо, — Йозеф выдохнул, — прости, что вспылил: я шёл к этой свинье и…       — Что случилось в кабинете? — взволнованно спросил Вильд, позволив себе перебить унтер-офицера. — Я почти ничего не слышал, но… Там же произошло что-то страшное, да?       — А, это… — Йозеф уставился на Вильда невидящим взглядом. — Ты был там… — на его лице появилась неестественная улыбка. — Он сказал, что я на тебя плохо влияю. Мол, из-за меня ты хочешь на фронт, хотя мог бы стать выдающимся гражданином Германии. А ещё он заметил наши встречи здесь… — улыбка Планка стала ещё шире и безумнее, он сжал кулаки. — Он ничего не сказал про то, чем мы занимались здесь, но у него есть компромат.       — Сволочь! Склизкая свинья, — прошипел Вильд, стиснув зубы, — где твои часы? Он забрал?       — Меня переводят, кажется, под Нарву, — сказал Йозеф, глядя куда-то за плечо Вильда. — Ты остаешься здесь. С этого дня твой непосредственный начальник — Кёрн. Я в девять уезжаю. — он машинально посмотрел на руку, на которой всегда носил часы. — Часы? — вдруг вспомнил Йозеф. — Я их отдал ему. На всякий случай. Если со мной что-то произойдёт, то требуй их у него. Под крышкой лежит сокровище, о котором никто не знает.       Вильд почувствовал, как ему стало душно, хотя мартовское утро должно — наоборот — заставлять поёжиться. Вильд тяжело дышал, слёзы на глазах наворачивались. Йозеф выглядел безумно спокойным, что было несвойственно ему. От его строгой сдержанности не осталось и следа.       — Я убью его! — крик Вильда нарушил утреннее спокойствие. Йозеф вдруг положил руку на его плечо, сильно сократив между ними дистанцию. Он сжал плечо Вильда, отчего тот закричал. Планк тут же ослабил хватку.       — Послушай меня, — шептал Йозеф, приблизившись к лицу Вильда. Безумная улыбка исчезла с его лица, а во взгляде застыли тревога и боль. Он снял с другой руки перчатку зубами и показал страшную картину: вся его рука была покрыта волдырями и запёкшейся кровью, — он обыскал мой кабинет. Благо, без свидетелей. Он заставил своими руками сжигать все запрещённые книги. Он сказал мне перемешивать горящую бумагу, чтобы она хорошо прогорела… Голыми руками, а не кочергой… Мне удалось сохранить только это… — он потянулся к карману пальто свободной рукой. На лице Йозефа появилась гримаса боли. Он вытащил из кармана небольшую стопку листов. — «Замок». То, что мы не дочитали.       Йозеф всунул листы под китель Вильда. По щекам юноши текли слёзы, но он не издавал ни звука. Как только отрывок «Замка» оказался спрятан, Вильд потянулся губами к Йозефу, но тот отшатнулся.       — Не надо, — испуганно проговорил Планк.       — Хотя бы… — Вильд не знал, как объяснить своё желание близости. Он хотел запомнить Йозефа: это, может, последняя их встреча.       — Прости, — Йозеф отвёл взгляд, — боюсь, если сейчас ты меня поцелуешь, то я начну творить глупости, — он вздохнул, — а эти глупости могут плохо на тебе отразиться.       Он развернулся и ушёл, оставив Вильда наедине со страхами и неприятными мыслями. Утерев слёзы, Вильд тайком пробрался к казарме. Он тщательно спрятал страницы «Замка» и делал вид, будто с ним всё нормально. В этот день все суетились, но Вильд не помнил, из-за чего. Так прошёл день, а после Вильда отправили куда-то. Ему было откровенно плевать, куда его и ещё человек тридцать таких же новобранцев везут на поезде.       Поезд остановился на маленькой станции где-то на юге Франции. И только сейчас Вильд пришёл в себя. Эти дни для него проходили как странный сон, который невозможно вспомнить после пробуждения. Прозвучала команда «На выход», и новобранцы стали собирать свои немногочисленные вещи и выходить из вагона. Вильд выпрыгнул из вагона, разминая затекшие ноги. Вокруг — ни души. Только выцветший плакат с надписью «Liberté, Égalité, Fraternité», заляпанный грязью. Где-то в дали был слышен грохот. Этот звук говорил громче любых слов о том, что теперь их отряд находится на войне.       — Отдых — два часа, — объявил Кёрн, закуривая сигару. — Потом грузимся.       — Куда грузимся? — спросил один из юношей.       — Мой милый мальчик, — снисходительно обратился к нему Кёрн, — железная дорога не может довести нас до передовой. Придётся добираться грузовиками.       Поезд загудел и отправился с шумом дальше, а новобранцы разбрелись по перрону. Кто-то достал пайки, кто-то прилёг на чемоданы. Вильд заметил парня в углу — тот сидел, прислонившись к стене, и не реагировал на общий гул. Он только разглядывал оценивающе окружающих его людей. Этот парень то и дело щурил свои и так узкие глаза, вглядываясь в остальных мальчишек. Кожа у него была такого цвета, будто он был крестьянином, целое лето работавшим под палящим солнцем. Но вряд ли Кёрн взял бы в свой отряд обычного крестьянина, да осень, зима и весна не баловали обилием солнечных дней, поэтому Вильд понял — этот парень сам по себе смуглее, чем все в этом отряде. Волосы у него были тёмно-русыми. Они светлее, чем у Вильда, но этот парень больше походил на монгола, чем на арийца.       — Эй, ты кто? — Вильд подошёл ближе.       Парень поднял взгляд — холодный, как лезвие. На его лице появилась ухмылка, не обещающая ничего хорошего. Всё его тело было напряжено, будто он готов был в любой момент ударить Вильда.       — Меня зовут Уве. А я думал, ты статуя, — парень усмехнулся, продолжая глядеть в глаза Вильду.       — Это почему же? — возмутился Вильд, нахмурившись.       — Да потому, что ты всю поездку сидел в одном положении! — Уве издал смешок. — Остальные даже начали говорить, мол, тебя поставят в доме какого-то видного человека из СС во Франции!       — Правда? — Вильд захлопал глазами, удивившись.       — Да кто ж тебя знает? — ответил Уве и жестом попросил наклониться к нему. — К тому же, кто знает Кёрна и его приятелей? Может, у них такая забава — держать живых людей как статуи. — добавил он шёпотом.       — И то верно, — тихо согласился Вильд.       — А ты, кажется, чуть больше, чем статуя, — Уве усмехнулся, — а говорящая статуя! Как тебя зовут, чудак?       — Вильд, — представился он, протянув руку, — а тебя как?       — Вот дурной! — Уве рассмеялся, но пожал руку. — Уве я! Как «часы», только последние две буквы другие!       Больше он ничего не сказал. Вильд опешил от этого сравнения. Его заполняло возмущение: только один человек мог носить такое прозвище. А этот парень слишком несерьёзный, чтобы быть «часами».       Ночью их погрузили в грузовики. Кузова были задрапированы брезентом, окон здесь не было. Новобранцы начали суетиться, оглядываться в надежде увидеть прореху в брезенте, чтобы понимать, куда они едут. Но не было даже маленькой дырочки, чтобы увидеть хоть что-нибудь.       — Куда мы едем? — спросил кто-то.       — Куда надо, — грубо бросил комендант, — шевелитесь! У нас мало времени!       Уве сел в углу, обхватив колени. Он не шевелился, глядя в пустоту, в отличие от других людей в кузове. Теперь он не выглядел как надменный грубиян. Вильд уже видел этот взгляд у Йозефа в их последнюю встречу, и его это испугало: военная истерия не предвещало ничего хорошего. В сердце Вильда что-то дрогнуло, он не хотел, чтобы его знакомый обезумел, потому что в данный момент Уве казался самым нормальным в этом отряде. Все остальные будто не понимали, что творится что-то нехорошее. Вильд сел рядом с Уве, тот вздрогнул и грозно посмотрел на него, словно лиса, которую загнали на охоте в угол.       — Не окаменей, — попытался пошутить Вильд, — а то Кёрн поставит тебя где-нибудь, как статую.       — Заткнись! — прикрикнул Уве. — Отстань! С этой поганой свиньёй я разберусь!       Вильд отвернулся и потупил взгляд. Уве был слишком самонадеян, наверное, не знал, на что способен Кёрн. Этот мальчишка выглядел хрупким, даже более хрупким, чем Вильд, но вёл себя, как самый грозный здоровяк, который может всех победить.       — Он взял меня сюда, понимаешь? — тихо спросил Уве. — Меня должны были отправить на гауптвахту за то, что я сломал нос и ногу кадету из своего лагеря… Или… я не знаю, но что-то со мной должны были сделать… А Кёрн предложил поехать с ним сюда. Это странно, не находишь? Мне кажется, что это ещё более страшное наказание, чем гауптвахта. Но отсюда можно выбраться досрочно: здесь нет решёток.       — Я понимаю, — Вильд вздохнул, — как ты думаешь, мы будем где-то рядом с Нарвой? — спросил он, вспомнив о Йозефе.       — Тю! — Уве усмехнулся и легонько постучал по голове Вильда, будто пытаясь проверить, не пусто ли в ней. — Если бы нас везли к Нарве, то мы бы ехали на северо-восток. А здесь надписи французские. Мы на юге!       Вильд ничего не ответил. Он стал размышлять, как там, на Нарве, как себя чувствует Йозеф. Если бы они были рядом с Нарвой, Вильд не струсил бы: спрыгнул с этого проклятого грузовика, убежал бы, и обязательно разыскал Йозефа, уговорил бы бежать с ним. Но они слишком далеко друг от друга, и что-то подсказывало ему, что в таком расположении их относительно друг друга был виноват Кёрн.       Нельзя точно сказать, сколько времени они ехали: из-за того, что свет не проникал в кузов, Вильд потерял счёт тому, сколько они провели в дороге и куда они вообще едут. Иногда грузовик потряхивало больше, чем обычно, и тогда становилось понятно, что они едут по разбитой дороге, где до этого, скорее всего, подрывались машины. Вильд вдруг подумал, что если бы рядом с ним находился Йозеф, то ему было бы спокойнее: он бы подсказал время, может, смог бы хотя бы примерно определить, куда они едут. Вильд стал отстукивать какой-то ритм пальцами, но долго у него это делать не получилось: Уве молниеносно схватил его за руку.       — Бесишь, — кратко объяснился Уве, — статуей ты мне нравился больше.       Уве не отпускал руки Вильда, но и не глядел на него. Он всё смотрел за спины сидящих напротив новобранцев, будто пытаясь что-то разглядеть через брезент. Грузовик дёрнулся, потом резко затормозил. Послышались выстрелы, и все в кузове стали испуганно переглядываться. Только Уве сидел неподвижно со спокойным лицом.       — Партизаны! — крикнул комендант, выпуская новобранцев из кузова. — быстрее, если хотите жить!       Кто-то крикнул, кто-то упал в суматохе. Вильд высвободил свою руку из-под ладони Уве, схватил его за запястье и рванул из грузовика. Он стал свидетелем странной картины: убит был только водитель их грузовика, причём выстрел был произведён точно в голову. Коменданты же, которые сидели в этой же кабине, даже не были ранены.       — Странно… — прошептал Вильд, не отпуская руки Уве.       — Это ты странный! — Уве попытался освободиться, но у него не получалось. — Отпусти уже меня!       — Да посмотри ты! — злобно шепнул Вильд, дёрнув его за рукав. — Только водители застрелены! На остальных ни царапинки! Так партизаны не стреляют!       Только в этот момент Уве заметил эту странность. Он широко распахнул глаза и тихо ахнул, резко повернув голову в сторону Вильда. Его взгляд был полон ужаса: он вдруг осознал, что на гауптвахте было бы не так страшно. Это не просто бой, он ввязался в паучьи сети этого мерзкого паука. Уве перестал понимать, что происходит здесь, и от страха он вцепился в руку Вильда.       Кёрн спокойно вышел из кабины и почти прогулочным шагом направился к новобранцам. Он вертел головой, как курица, гуляющая по скотному двору и следящая за выводком. Но взгляд его был больше похож на орлиный — следил за цыплятами-новобранцами. Коменданты собрали мальчишек поодаль от машин. Они тряслись и оглядывались, некоторые перешёптывались между собой. Уве не отпускал Вильда, они стояли, прижавшись друг к другу плечами, а потому никто не заметил, что они держатся за руки. Да и всем было не до того: новобранцы ждали объяснений от Кёрна.       — Треклятые партизаны! — выругался Кёрн, но в его тоне слышалась фальшь. — Мои дорогие, предлагаю отомстить этим крысам! — один из комендантов передал ему радиоприёмник для бомбы. — Пока можете отдохнуть, а я дождусь, пока эти бандиты захотят обокрасть наши машины и… Бам! — он развёл руками, улыбаясь. — Их нет! Потом мы пойдём в безопасное место, я знаю одно тут неподалёку.       Новобранцы были на стороже. Они хотели бы отдохнуть, но предшествующие этому события не давали успокоиться. Кто-то развёл костёр, они все, кроме Уве и Вильда, уселись вокруг него. Только после того, как Кёрн ушёл, Уве отпустил руку Вильда. Они сели в общий круг, чтобы понять обстановку в отряде. Вильд, глядя на небольшой костёр, нашёл наощупь в кармане плитку шоколада, разломал её на две части и незаметно передал одну Уве. Они тихо уплетали шоколад, внимательно слушая разговоры остальных новобранцев. Те шептались о странных обстоятельствах нападения партизан, прошёл слух о том, что это Кёрн всё подстроил. Юноши молчали: они не знали, чем это обернётся, поэтому решили не высказывать своего мнения. Один из новобранцев тихо плакал: пока лучше так, чем прямо высказывать своё мнение.       Раздался взрыв. Кто-то из новобранцев закричал, кто-то пригнулся и закрыл голову руками, некоторые непонимающе оглядывались. Кёрн подошёл к костру, улыбаясь и довольно потирая руки. До новобранцев стал доходить запах гари и бензина. Машины горели.       — Всё готово, — торжественно объявил Кёрн, — но вы, похоже, устали. Вам бы поспать в хорошей постели. Идёмте, сегодня, мои мальчики, вы будете спать как короли!       Они шли мимо виноградников и пустых домов с разбитыми окнами. А потом показалась роскошная большая вилла. Штукатурка облупилась, стёкла в окнах со стрельчатыми арками были выбиты, а лак на массивной двери потрескался. Она явно была заброшена, но время не смогло исказить её величия. Вилла располагалась среди сосен, что росли в песке, что для этой местности было вполне обычно: неподалёку простиралось средиземное море. Отряд оказался у полукруглой каменной лестницы, расходящейся в разные стороны. Один из комендантов стал вскрывать дверь. Кёрн улыбнулся.       — Наш новый дом, господа, — сказал он, разведя руки, — раньше здесь жил один мой знакомый еврей, но мы поссорились, и теперь эта вилла моя! Располагайтесь, где хотите.       Кто-то ахнул то ли от восторга, то ли от ужаса. Когда дверь наконец поддалась коменданту, Кёрн вошёл первый. За его спиной послышался шёпот новобранцев, но как только коменданты повернулись на звук — все затихли. Юноши зашли в помещение только после комендантов и стали разбредаться по комнатам. Пыльная вилла, которая уже давно не впускала в себя людей, заполнилась шумом.       — Нам нужна одна комната на двоих, — серьёзным тоном шепнул Вильд, — нужно многое обсудить.       Уве кивнул, и они стали искать свободную комнату. Такая нашлась на втором этаже. То была маленькая каморка, служившая, может, местом для прислуги. В углу стояла хенукия, а на полу валялись детские кипы. На книжной полке можно было увидеть иудейские молитвенники и свечи. В углу стояла печка-буржуйка. Вильд встряхнул пыльное покрывало, а Уве открыл маленькое, по сравнению с другими на вилле, окно, чтобы впустить свежий воздух. Может, эта кровать и не была самой удобной, но всё равно выигрывала против койки в казарме. Они сели на кровать и несколько минут молчали.       — Хочешь курить? — спросил немного неловко Уве, достав портсигар.       — На самом деле, да, — Вильд вздохнул. До этого он никогда не курил, но ситуация требовала разрядки.       — Хорошо, — Уве дал сигарету Вильду, — что ты хотел сказать?       — Что ты знаешь о Кёрне? — спросил Вильд, пока Уве подкуривал ему сигарету.       — Он был в нашем лагере пару раз… — Уве остановился, когда Вильд закашлялся после первой затяжки, и нарочито сильно хлопнул его по спине. — Он что-то затирал… Ну то, что обычно говорят все дядьки из СС… Я сильно не помню… А почему ты спрашиваешь?       — Будь осторожен с ним, — предупредил Вильд, — это страшный человек. Он отправил моего… — он вздохнул между затяжками. — Командира… В общем, он сейчас под Нарвой… Это из-за того, что я сказал, что я лучше сдохну, чем останусь с ним…       — И в итоге где ты? — улыбнулся Уве. — Как так получилось?       — Долгая история… — ответил Вильд. — Он стал начальником нашего лагеря буквально за день до отправки меня сюда, так что он жонглировал нашим лагерем, как хотел.       — Спорим, я завтра его порешаю? — с азартом спросил Уве.       — Нет, — твёрдо ответил Вильд, — ты не сможешь…       — Да ну тебя! — Уве махнул рукой, потушил сигарету о подоконник и кинул сигарету из окна. — Ты меня не знаешь! Завтра я уже буду свободным! Ну, и ты тоже!       — Ты плохо его знаешь… — мрачно сказал Вильд, последовав примеру Уве.       — Завтра ты возьмёшь свои слова назад! — Уве хищно скалился. На самом деле, это была улыбка. В его глазах застыло напряжение. В данный момент они напоминали лезвия клинков, которые были вытащены для драки — А пока, думаю, нам надо поспать.       — Да… — обречённо ответил Вильд, ложась у стены. — Мы слишком много сегодня пережили…       Уве соорудил из покрывала крепостную стену между ними, чтобы избежать какой-либо неловкости, и лёг с краю. Больше они не говорили: смертельная усталость после пережитого накрывала их. Уве хотел бы накрыться одеялом с головой по обыкновению, но сделать этого он не мог: нельзя было разрушить импровизированную стену. Не то, чтобы Уве было холодно, но он стеснялся того, как он спал. Уве всегда сворачивался калачиком и подносил руку ко рту. Иногда во сне он мог прикусывать свои пальцы. Выглядела такая поза для сна совсем не презентабельно. Вильд же привык спать на узкой кровати с мужчиной, который был раза в два крупнее Уве. Но он был почти что размазан по стенке: Уве свернулся калачиком, отчего стал занимать больше места. Вильд пытался подвинуть своего нового товарища, но тот лишь возмущался во сне, скрипел зубами и покусывал свою руку. Вильд после нескольких попыток отвоевать место тяжело вздохнул и смирился со своим положением. Ветер проникал в комнату, глухо завывая, в стене что-то шуршало, наверное, мышь, а в комнате пахло воском, пылью и чем-то сладковатым, несмотря на свежий воздух с улицы. Скорее всего, в мирное и спокойное время Вильд не смог бы заснуть в такой обстановке, но он так устал постоянно быть в напряжении, что достаточно быстро провалился в сон.       Неприлично поздним утром Вильд вскочил с кровати. Его разбудила суета за дверью их комнаты. Благодаря рассохшимся доскам можно было хорошо слышать, куда, кто и во сколько направляется. Уве спал беспокойно: скулил, как пёс и дрыгал руками и ногами. Вильд надел свои ботинки и стал тормошить товарища. Этой ночью они даже не раздевались, легли спать в форме: мало ли что может случиться. Пока Вильд будил Уве, тот в попытке отмахнуться ударил его по лицу. Вильд не отступал: что-то происходило, и Уве должен быть с ним. В их каморку вошёл один из новобранцев. Вильд повернулся на него, тот был взъерошен и ещё не до конца проснулся, но во всех его движениях читалась растерянность, а глаза были наполнены страхом.       — Кёрн всех собирает в зале на первом этаже, — мальчик сказал это строго, даже грозно, — у вас есть пять минут.       Когда все собрались в зале, Кёрн уже стоял в той части, что когда-то давно служила для расположения музыкантов, и лениво покачивал бокалом вина, который был у него в руке. Алый напиток переливался в стекле, будто жидкий рубин. Он улыбался, но глаза оставались неподвижными — два кусочка льда в оправе морщинок.       — Мои прекрасные потерянные мальчики, — начал он, и голос звучал почти ласково, — я знаю, какие смешные мысли роятся в ваших головках. Якобы я убил водителей… — Он фыркнул, будто услышал анекдот. — Я могу сказать так: Рейх скоро падёт, как юбчонка девушки после танцев, если вы понимаете, о чём я. — он сделал паузу, поднёс бокал к губам, но не сделал глотка — просто наслаждался моментом. — Понимаю, я тоже раньше верил в Рейх, но теперь я верю, что не сдохну в канаве. Они везли нас в Тулон. Знаете, какой там прогноз погоды? Сегодня, завтра и вчера ожидается дождь из снарядов, и этот прогноз точен. Вы, мои милые, красивые, умные мальчики, которых ожидает прекрасное будущее, там бы и суток не протянули. Но я — добрый человек. И у меня есть для вас то, что сделает вас новыми фюррерами этого мира. — он достал из кармана маленький пакетик с белым порошком, подбросил его и поймал. — Этот дружок не разборчив в расах, зато щедр на деньги, как Геббельс на пропаганду.       Резким движением он поставил бокал на рояль. Вино расплескалось по крышке. Затем шагнул вперёд, расстегнув верхнюю пуговицу кителя — жест почти интимный.       — Через две недели мы грузимся в Марселе. Мексика ждёт! Там нет бомбёжек, зато есть две вещи, которые любят все: солнце и кокаин. Вы будете доставлять второе, а первым — наслаждаться. Если, конечно, — он провёл языком по зубам, — не станете статистикой в пустыне. — внезапно его лицо стало абсолютно серьёзным. — Но запомните: ваши документы уже сгорели. Для мира вы — призраки. — Он наклонился к ближайшему новобранцу, тот задрожал. — Кроме моего мира. А в нём я решаю, кто дышит.       Он выпрямился, снова улыбаясь — будто переключил режим, подмигнул, как заговорщик, и глядел на собравшихся вокруг него, напевая «La Cucaracha». Бокал остался стоять, оставляя кровавый след на полированном дереве.       — Вот же сукин… Мексиканский ковбой! — шепнул Уве Вильду.       Вильд не ответил. Он побледнел, осознав, что Уве это сказал в тот момент, когда все затихли. Кёрн повернулся на него и удивлённо уставился. Тишина давила, Вильд готов был рухнуть в обморок. Уве же глядел на Кёрна с вызовом и сжимал кулаки.       — Мексиканский ковбой? — Кёрн посмеялся. — Это мне подходит, мой мальчик! Скажешь ещё пару ласковых мне? — он наклонился к Уве. — Только наедине, чтобы никто не мог их запатентовать, — он прошептал эту фразу, но так, чтобы её все слышали.       Уве улыбнулся и кивнул, не глядя на Вильда, который отрицательно мотал головой, хотя эти движения больше были похожи на судороги. В его голове уже возникло множество вариантов того, что мог сделать Кёрн с Уве. Чаще всего мелькали самые страшные варианты.       Вильд ушёл в их комнату, хотя его звали остальные юноши поиграть с найденными картами таро или обследовать погреб на наличие вина. Вильд просто хотел снова увидеть Уве, ему всё это было не нужно. Уходя, он заметил, как несколько новобранцев обступили пакетик с кокаином, который Кёрн нарочно или случайно оставил на полу. С каждой секундой всё становилось более мрачным. Ожидая Уве, Вильд решил прочитать «Замок», но он всё не мог сосредоточиться: буквы из-за нервов путались, он не мог понять смысл слов. Он точно не мог сказать, сколько не было Уве, но за то время, пока он отсутствовал, солнце успело начать заходить за горизонт, но Вильд успел прочитать всего несколько страниц.       Наконец послышался скрип половиц за дверью, после чего в проёме появился Уве. Шатающийся, бледный, испуганный, дрожащий, но главное — живой. Правда, Вильд не мог радоваться в полной мере прибытию товарища: можно не умереть, но не выжить. Вильд много раз такое видел. Уве рухнул на кровать, не снимая ботинок. Он молчал, его присутствие ощущалось в комнате только из-за того, что он не мог не трястись. Вильд ничего не говорил: сейчас это лишнее. Он просто разглядывал Уве и всё больше ужасался: порванный воротник обнажал тонкую шею и длинную синюю ленту на ней — след от удавки, пусть Уве и лежал с поджатыми губами, но Вильд видел, что они искусаны в кровь, на виске расплылся синяк, будто его стукнули прикладом, первой пуговицы на рубашки не было, из-за чего Вильд мог увидеть синяки странного характера На его груди. От Уве пахло таким знакомым и таким ненавистным одеколоном Кёрна, иногда Вильд даже чувствовал среди фруктовых ноток запах пота старика.       Чтобы Уве не чувствовал себя одиноким в своей беде, Вильд снял свой китель и рубашку, делая вид, что ему жарко, хотя от правды это было далеко: они не закрывали окно, прохладный воздух заполнял комнату. Здесь было, конечно, не так холодно, как в Германии, но это не отменяло того, что пока было рано раздеваться до майки. Он обнажил перед Уве незажившие синяки и раны, оставленные Кёрном.       — Это Кёрн сделал? — как-то без эмоционально спросил Уве.       — Да, — Вильд вздохнул, — то же, что и с тобой… Хочешь, я возьму вина из погреба?       — Нет, — ответил Уве, — на первом этаже такой бардак! — возмущённо выдал он, повернувшись на бок и свернувшись калачиком. — Они все пьяные! Я не буду таким идиотом, как они!       Уве рвано выдохнул. Вильд осторожно коснулся его руки, но Уве тут же одёрнул её и ударил товарища. Только после этого Вильд заметил частички кожи под ногтями Уве.       — Не трогай меня, шлюха! — крикнул Уве и сжался ещё сильнее.       — Попробуй помыться, — предложил спокойно Вильд, встав с кровати, — это может помочь…       — Как это поможет? — Уве почти ревел, как раненый зверь. — Я не смог! от этого не отмыться! Это позор! Я такая же безвольная шлюха, как и ты!       — Как знаешь, — голос Вильда был ровным, он вышел из комнаты, чтобы не тревожить Уве. он не обижался, но понимал, что такое нужно пережить.       Через некоторое время Вильд снова вернулся. Всё время, пока его не было, Уве мог слышать только свои позорные всхлипы и шум с первого этажа. Насколько бы он не злился на Вильда за то, что тот проявил слабость и на смог себя спасти от Кёрна, но он хотел видеть этот силуэт в дверном проёме, неловко мнущийся на пороге и не решающийся зайти в комнату.       — Я натаскал воды… — неловко и с осторожностью начал Вильд. — Вёдра у нас под окном. Их никто не увидит: все кутят на первом этаже, коменды нашли себе кабинет и находятся там… — он чуть помедлил. Ему сложно было произнести следующую фразу. — Про Кёрна не знаю… — он вздохнул и опустил голову.       — Да не нужны мне твои подачки! — вспылил Уве, встав с кровати, и толкнул Вильда. — Хочешь глянуть, как я моюсь, урод? — он вышел за дверь. — Хуй тебе!       Уве не было около часа. Вильд не подходил к окну, хотя ему надо было выкинуть окурок сигареты, которую он одолжил из портсигара Уве. Но с этим он быстро разобрался: взял лист бумаги из «Замка», текст на котором прочитал, сложил его так, чтобы появились бортики, и кинул туда окурок. Уве вернулся, мокрый, хмурый, мрачный. Он молча кинул надкусанное яблоко Вильду и лёг спать к стене. «Похоже, сегодня я буду спать на полу», — Вильд усмехнулся про себя.       Вильд спал плохо: Уве, как и ожидалось, во сне столкнул его с кровати — привычным резким движением, будто отмахивался от кошмара. Да и внизу, с первого этажа, почти всю ночь доносились пьяные крики, звон разбитого стекла и прочие звуки, сопутствующие пьянкам молодых людей. Не колыбельная, а какофония, от которой нельзя было скрыться.       Резкий скрип двери заставил Вильда вздрогнуть. Он резко поднялся с холодного пола, протирая глаза, и увидел в дверном проёме коменданта.       — Герр Кёрн собирает всех в зале. — строго сообщил мужчина. — Быстро.       Они растолкали Уве — тот заворчал, но, увидев их лица, тут же вскочил. По дороге на первый этаж Вильд чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Не от утреннего холода — скорее, от страха перед неизвестностью. Кёрн не может звать их в зал для чего-то хорошего.       Зал встретил их зловонием: запах перегара, рвоты и чего-то затхлого висел в воздухе, как туман. Столы были опрокинуты, на полу валялись осколки, лужи вина, рвоты и мочи. Новобранцы стояли, сбившись в кучу, бледные, с красными глазами, некоторые держались за головы, кто-то покачивался, а кто-то пытался тихо поспать у рядом стоящего на плече. А посреди всего этого хаоса стоял Кёрн. Он был необычайно свеж для старика, прятавшегося на еврейской вилле от войны. Его мундир был безукоризненно чист, волосы — аккуратно зачёсаны, будто он должен был встретиться с государственными деятелями, но нечаянно пришёл сюда. Он стоял, кривил лицо и смотрел на этих юношей, похожих сейчас на весьма крупный выводок птенцов в гнезде, с выражением разочарования, смешанного с брезгливостью.       — Ну что, — начал он мягко, — вы довольны тем, что натворили? — с нажимом и уже громче сказал Кёрн.       Тишина. Речь Кёрна била по головам мальчишек. Они и так сгорали от стыда, а теперь на них ещё начали кричать. Они ощущали себя так, будто на них проводили испытания инфразвукого оружия.       — Думали, почувствуете свободу? Что так ведут себя короли? — продолжал Кёрн, с каждым предложением говоря всё громче. Он зашагал по кругу, обходя сонных, дрожащих юношей. — Нет. Вы просто грязные, невоспитанные свиньи! — Кёрн остановился и повернулся к Вильду. — Единственный, кто тут король — это я! — его голос эхом пронёсся по всему залу. Он протянул руку и приобнял Вильда. — А Вильд — мой самый верный последователь. — Кёрн схватил его за подбородок, повернул лицо к себе. Он был так близко, что Вильд чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким запахом кофе и сигарет. От этого запаха хотелось добавить на пол ещё порцию рвоты. — Молодец, мальчик мой. Я тебя награжу. А все остальные будут наказаны!       Он отпустил Вильда и сделал шаг назад. Лицо Кёрна стало расслабленным, он будто уже всех простил. Но Вильд и Уве, переглянувшись в этот момент, поняли, что надо готовиться к чему-то страшному.       — Раздевайтесь! — звонко истеричным произнёс Кёрн, но его выражение лица не поменялось. — Чтобы на вас не осталось ни одной грязной тряпки! Коменданты отведут вас в подвал. И вы будете там до тех пор, пока я не разрешу выйти! — он сделал паузу и улыбнулся Вильду. — А для тебя у меня есть особое задание. Чего вы ждёте? Если будете медлить, я заставлю вас стоять по стойке смирно до тех пор, пока вы не упадёте от усталости!       Новобранцы зашевелились. Кто-то начал медленно снимать рубашку, кто-то — швырнул её на пол, в лужу вина. Шёпот пополз по залу:       — Слышал? «Особое задание»…       — Интересно, что это?       — Да наверняка у него вчера были дела поважнее, чем веселиться… Он даже бокальчик с нами не пропустил!       — Надменный ублюдок!       — Подстилка он!       Уве стоял неподвижно. Его пальцы дрожали у ворота рубашки. Он не хотел раздеваться — не из-за стыда, а потому что на его теле были следы от вчерашних пыток Кёрна. Вильд видел, как он медлит, и почувствовал, как в груди закипает что-то тёмное и горячее. Но он ничего не мог сделать — лишь идти вслед за Кёрном и ненавидеть себя за это.       Четыре коменданта загнали новобранцев в подвал — холодный, отсыревший, пропахший плесенью. Это подвал будто был заброшен раньше, чем вилла: если что-то и стояло из мебели здесь, то оно уже поломалось и больше напоминало груду гнилых досок, нежели предмет мебели на роскошной вилле.       — Куда делся пятый комендант? — прошептал кто-то. — Он же был в зале…       Надо, сказать, что новобранцы не знали имён комендантов: Кёрн не представлял их, да и они почти не говорили. Коменданты были словно тени Кёрна: покорно выполняли его приказы, но не давали своих.       — Да чёрт с этим комендой, лучше гляньте на раскосого! — Крупный юноша толкнул Уве плечом. — Кто тебя так, а? Вильд или Кёрн? Или сразу двое?       Уве молчал. Его тело, и без того выделяющееся азиатскими чертами, было покрыто синяками и укусами даже в самых интимных местах, где у нормального мужчины никогда не должно быть травм. Но больше всего привлекал внимание треугольник из волдырей на груди — будто клеймо.       — Думаю, двое, — хихикнул другой, тыча пальцем в ожог. — В лагерях с людьми и не такое вытворяют! А он, видимо, уже бывалый!       Уве дёрнулся. Раздался хруст дерева и глухой удар. Сначала никто не понял, что произошло. Просто вдруг обидчик Уве рухнул на пол, хватаясь то за разбитый нос, то за ушибленный лоб. В руках у Уве старая доска, ей он как раз и ударил большого юношу. Второй с криком бросился на Уве, схватился за доску и попытался отнять её, но Уве пнул его ногой в живот и толкнул ему эту злосчастную доску, отчего напавший потерял равновесие и упал. Уве вцепился ему в волосы и бил головой о стену.       — Ну, сукины дети! — Уве тяжело дышал, его тело дрожало, а в глазах горело безумие. — Кто следующий?! Вы у меня прямо здесь сдохнете!       Коменданты не стали церемониться. Один из них оглушил Уве прикладом, и тот рухнул, как подкошенный. Его оттащили в угол, бросив на промерзший камень. Кто-то — из комендантов или новобранцев — сказал, что его надо было пристрелить, как бешенное животное, и все молча с этим согласились. Никому это не показалось жестоким — этот выскочка заслужил такой участи. Прошло время. Мальчишки начали замерзать. Один из комендантов — капитан с усталыми глазами — молча вышел и вернулся с охапкой грязных покрывал.       — Это что за слюнтяйство?! — зашипел другой. — Они должны понять, что кутить нельзя!       — Мы в их возрасте тоже кутили, не возникай.       Капитан лишь раздал одеяла, не обращая внимания на возмущенные взгляды. Юноши сбивались в кучи, укрываясь одним покрывалом. Так было лучше, поэтому кто-то словами благодарил доброго коменданта, а кто-то — в мыслях. Уве покрывала не досталось. Да и если бы оставалось лишнее, никто бы не дал этому строптивому безумцу им укрыться. Да и Уве не стал бы: гордость бы не позволила. Он не мог быстро прийти в себя после потери сознания из-за холода, а потому лежал на камне, крупно дрожа и шипя от холода.       Прошло около часа после того, как юношей завели в подвал. Всё это время по подвалу раздавался стук зубов Уве. Это раздражало, потому что напоминало лишний раз о том что здесь жутко холодно. Какие-то кучки успешно согревались насколько это было возможно, работая сообща: центральные и крайние люди менялись между собой. В каких-то кучках происходили тихие драки: более сильные мальчишки старались вытолкнуть тех, кто послабее, чтобы им досталось больше покрывала. Но слабые и щуплые мальчишки боролись: они не хотели быть как Уве, который стучал зубами, крупно дрожал и теперь был таким же белым, как все остальные. Те мальчики, что работали сообща, глядели на него и шептались о том, что сейчас Уве хотя бы стал похож на человека. Кёрн вошел в подвал, окинул взглядом дрожащих новобранцев. Его взгляд выражал недоумение: он стал глядеть на комендантов, широко распахнув глаза и приоткрыв рот.       — Откуда у них одеяла? — возмущённо спросил Кёрн.       — Герр Кёрн, это всё капитан! — сказал один из комендантов, показывая на своего коллегу. — Мы ему говорили, но он…       — Всё, прекрати! — остановил его Кёрн. — Я понял тебя.       Он заметил побитых мальчишек, которые сидели в центре кучи под одним из покрывал. Тот, что поменьше, лежал на боку, на коленках у Бугая — так все прозвали парня, которого Уве ударил первым. Бугай тяжело дышал из-за разбитого носа, на лбу проступил огромный синяк. Они оба были в запёкшейся крови, а под коленями Бугая растекалась лужа рвоты — его товарища по несчастью вырвало. Кёрн подошёл к ним и с надменной улыбкой произнёс:       — Ну что, протрезвели?       Мальчишки закивали, дрожа всем телом, и Кёрн выпустил их. Пока они выходили из подвала, Кёрн спросил, что же с ними произошло, а они подробно рассказывали, как так получилось. Наверху Кёрн великодушно сам обработал им раны, попутно шепча:       — Видите, во что превратил вас этот урод? Он и Вильд — две стороны одной медали. Грязь, которую нужно стереть.       — Но Вы же говорили, что Вильд — лучший мальчик, — вдруг выдал Бугай.       — Он красивый, но, честно говоря, он — безвольная тряпка, — ответил Кёрн на замечание, — вот вы и даже азиат Уве умеете за себя постоять. А он — красивая кукла…       Потом Кёрн вернулся в подвал, чтобы понять, кого ещё можно помиловать. Несколько новобранцев из одной кучи упали перед ним на колени. Это был их план: они поняли, что Кёрну нравится, когда перед ним стелятся. Может, они попадут в «фавориты» Кёрна, и им можно будет делать что угодно, как и Вильду. Они лепетали что-то похожее на молитвы Кёрну, и были им услышаны.       — Можете пока отогреться, но не одевайтесь, — Кёрн собрал всех, кого вытащил из подвала, возле камина, который растопил специально для них, — зал не убран, вам нужно сделать это.       Так, одного за другим, Кёрн выпускал их, усаживал у камина и просил Вильда, который вернулся с особого задания — раздобыть вместе с пятым комендантом в близлежащей деревушке еды, сделать им чай.       Новобранцы прибывали из подвала, некоторые уже даже начали работать нагишом в зале, но Уве всё не было. В подвале оставались все четыре коменданта, и Вильду было страшно представлять, что они могут делать с Уве. Он нужен Вильду живым, а потому юноша обратился напрямую к Кёрну, который сидел в окружении греющихся пленников.       — Герр Кёрн, — начал Вильд ровным голосом, глядя прямо в глаза истязателю. Надо сказать, что это давалось ему трудно, — мне кажется, что Вы забыли последнего пленника.       — А мне кажется, что этот, как ты выразился, пленник, вчера меня сильно оскорбил, — Кёрн прижал подбородок к груди, глядя изумлённо на Вильда, — а ещё он побил в подвале моих дорогих мальчишек. Эта азиатская физиономия должна понять, что так делать нельзя.       — Но он же больше не опасен, — Вильд, мило улыбаясь, откровенно льстил, — тем более: мертвец не сможет понять своих ошибок. А Уве умный и сильный, он ещё может пригодиться!       — И как я могу отказать такому милому льстецу? — Кёрн улыбнулся и встал с дивана. — Только вот мне кажется, что ты хочешь, чтобы он пригодился тебе! А я ведь могу и обидеться!       Уве оставался в подвале. Его тело свело от холода, он лишь иногда вздрагивал, будто его били током. Его пальцы посинели, но он не просил о пощаде. Он молча сидел под пристальным надзором четырёх комендантов. Кёрн наблюдал за ним, скрестив руки. Уве никак на него не реагировал, а только глядел в пол. Иногда он, как в бреду, шептал ругательства, еле их выговаривая.       — Ты упрям, как осел… — вздохнул Кёрн. — Но мне ещё нужно, чтобы ты дышал.       Он выволок Уве наверх, как мешок с мусором, тот не сопротивлялся. Пару раз Уве стукнулся головой о ступени, но он никак не отреагировал на боль. Вильд, увидев это, сжал кулаки и задрожал: этот всегда живой, шумный, местами агрессивный парень никак не реагировал на то, что ударяется о ступеньки, пока его тащил из пыточной человек, которого Уве ненавидел всей душой. Кёрн бросил Уве перед входом в подвал и отряхнул руки.       Кёрн лениво махнул рукой, и новобранцы покорно потянулись на кухню — готовить обед. Только Вильд задержался на мгновение, заметив, как пятый комендант — тот самый, что ходил с ним в деревню, — замер по стойке «смирно» перед Кёрном. Этот комендант показался Вильду странным: молчаливый, с глазами, как у мёртвой рыбы. Они почти не говорили, пока добывали провизию. Но сейчас в его позе читалось что-то ещё — будто он ждал этого момента.       — Ты же был в Японии, так? — Кёрн обвёл его взглядом, будто рассматривал инструмент. — Говорят, азиаты преуспели в медицине. Можешь показать, насколько?       Комендант кивнул, не меняя выражения лица:       — Мне нужен песок в мешочках, алкоголь, лёд из погреба и чайник с водой.       Кёрн усмехнулся и махнул рукой в сторону кухни.       — Распорядись, — ласково предложил он, передавая бразды правления коменданту, чтобы тот его развлёк.       Когда комендант вернулся, в камине уже пылал огонь, а на полу лежали мешковины, наполненные песком. Уве, всё ещё бледный и дрожащий, прислонился к стене. Его пальцы посинели, а губы покрылись трещинами. Но взгляд был полон ненависти. Это было единственным, что сейчас ему было доступно.       — Герр Кёрн, вы правы, — комендант наклонился к Уве, одной рукой приподнимая его, а другой поднося к его губам бутылку вина. — Японцы научились превращать людей в стекло. Сушить, как виноград. Растворять кости…       Он резко влил вино Уве в рот. Тот захлебнулся, алый поток потек по подбородку, смешиваясь со слюной.       — Пей! — грозно приказал комендант. — Пей, если хочешь жить!       Уве закашлялся, пытаясь выплюнуть алкоголь, но комендант сжал его челюсти, заставляя глотать.       — Это всё, конечно, прекрасно, — Кёрн скрестил руки, наблюдая, — но эти желтолицые, похоже, ещё не научились писать отчёты. А мне бы хотелось цифр.       — Они не делятся секретами, — комендант бросил пустую бутылку, взял жестяной чайник с водой и вылил её на спину Уве, — считают, что другие не достойны.       Вода была лишь тёплой, но для обмороженной кожи она казалась кипятком. Уве вздрогнул, стиснул зубы — но не закричал. Только его ногти впились в пол, оставляя на дереве кровавые полосы.       Вильд стоял, сжимая кулаки. Ему хотелось броситься вперёд, вырвать Уве из их рук — но он знал, что это бессмысленно. Он знал: Кёрн тогда может придумать что-то такое, после чего Уве может не выжить. Вместо этого он мысленно представлял, как этот комендант захлёбывается в том же вине, как его кожа слезает лоскутами под «лечебными» процедурами.       Комендант достал футляр с иглами — длинными, тонкими, блестящими, как рыбьи кости.       — Они выяснили, — он вонзил первую иглу в палец Уве, — что боль — лучший способ разбудить тело.       Уве вдруг обмяк, глаза закатились. Вильд дёрнулся вперёд — но комендант остановил его взглядом:       — Не мешай! — строго приказал комендант, будто его отвлекли от чего-то такого, что позволит медицине продвинуться вперёд на несколько шагов. — Это значит, он начинает чувствовать.       Иглы вошли в пальцы рук и ног, в шею, в виски. Уве застонал, его веки затрепетали.       — Азиаты знают, — Кёрн сел в кресло, удобно развалившись, — если лечение не вызывает боли, это шарлатанство.       Комендант взял подтаявший лёд и начал растирать им грудь Уве. Ледяные крошки царапали кожу, оставляя красные полосы. Уве зашипел, его тело изогнулось, но он всё ещё молчал — пока комендант не положил на его живот мешочки с песком, нагретые в камине.       Уве закричал. Это был нечеловеческий звук — хриплый, рвущийся из самой глубины. Его тело дернулось, изо рта брызнула рвота — красная от вина, с примесью жёлчи. Она растеклась по полу, по его голой груди, смешалась с потом. Уве рухнул на бок, судорожно хватая ртом воздух. Его зрачки расширились, взгляд метался, не фокусируясь.       — Интересно, — Кёрн наклонился, рассматривая его, как экспонат, — сколько ещё таких процедур выдержит азиатская конституция?       Вильд больше не мог смотреть. Он отвернулся — но не мог заглушить хриплое дыхание Уве, звук рвоты, капающей на пол… И тихий, довольный смешок Кёрна.       — Да прекратите уже издеваться над ним! — не выдержал и накричал на палачей Уве комендант, который раздавал в подвале одеяла. — Его, бедного, уже рвёт от ваших пыток! Это же ребёнок! — он взглянул на Кёрна с надеждой. Вдруг его командир просто не понимает, что только калечит Уве. — Дайте, я его буду лечить…       Уве тяжело дышал. У него не было сил даже поднять головы, чтобы желчная жидкость не пачкала его лицо и волосы. Он даже плохо понимал, что происходит, но был рад, что от него отстали на какое-то время. Вильд глядел с ужасом на доброго коменданта, понимая, что даже этот мужчина не сможет противостоять Кёрну. Комендант-врач, ожидая дальнейших приказов, замер над телом Уве. Кёрн повернулся к нарушителю его идиллии.       — А, это ты, герр Телогрейка, — усмехнулся Кёрн.       — Меня зовут… — начал комендант.       — Это не важно! — перебил его Кёрн. — Ты сегодня занимаешься ненужной самодеятельностью! Вот сам посуди: что ты можешь знать о медицине? Ты же глупый военный!       — Я долго жил в Альпах, — серьёзно сказал комендант, — а там все умеют лечить обморожение, а не как японцы, которые, похоже, изучают не медицину, а пытки.       — Хорошо, — холодно произнёс Кёрн, — лечи. Только, если этот выродок умрёт от твоего лечения, то ты отправишься за ним.       — Мальчик, пойдём со мной, — попросил комендант Вильда, наклоняясь к Уве, чтобы поднять его, — ты ведь знаешь, где его комната?       Комендант отнёс Уве, взяв его на руки, словно он был младенцем, их с Вильдом комнату. До этого Вильд и подумать не мог, что печка-буржуйка в их комнате понадобится им. Комендант сказал прочистить её, а сам накрыл Уве покрывалом и вышел. Вильд остался один на один с обессиленным Уве, который теперь крупно дрожал, свернувшись под покрывалом. Вильд снял китель и укрыл им товарища. Уве вдруг начал в бреду тихо что-то шептать.       — Я не азиат… — говорил он, содрогаясь. — У меня папа в партии состоит… я не азиат… Мама в церковь постоянно ходит, за меня молится… Как все… Мы как все…       — Ты хороший человек, и это главное, — Вильд коснулся его ладони, не задевая её повреждённых частей.       — Я не азиат… — повторял Уве как заворожённый слабым голосом. — Мы в Лужице живём… Всегда жили… Это не Азия… Это Лужица… Там склеп есть… Мильке, там Мильке лежат… И я там буду лежать… Я же Мильке…       Тут вошёл комендант. Он грозно посмотрел на Вильда: буржуйка осталась в том же состоянии, что и до его ухода.       — Ты хочешь, чтобы он умер? — от этого голоса всё внутри Вильда похолодело.       — Извините… — Вильд не знал, как обратиться к коменданту. — Уве просто…       — Я не Мильке… — Уве снова заговорил, сжимая китель, которым был укрыт. — Как Мильке могут звать уродом… Я тогда уж… Хрох… Но не азиат!       — У него бред, — констатировал комендант, — Ладно, посиди с ним, я займусь печкой.       Вильд инстинктивно придумал, как облегчить состояние Уве: он стал дышать на свои ладони и тереть их между собой. Так он повторил несколько раз, пока ладони не нагрелись достаточно.       — Прикладывай ладони к шее, подмышкам и паху, — сказал комендант, прочищая трубу, — молодец, ему будет лучше.       — Извините, комендант, — обратился к нему Вильд, приложив руки к шее Уве, тот дёрнулся, — а как Ваше имя? Не звать же Вас герр Телогрейка… — Вильд скривился, вспоминая, как произносил это Кёрн.       — Зачем? — комендант улыбнулся. — Я сегодня накричал на герр Кёрна. Теперь моё имя — Мертвец.       Вильд ужаснулся этой правде. Ладони его похолодели, но не только из-за того, что он держал их на теле Уве, но и осознания того, что герр Мертвец, не нагнетает обстановку, а говорит как есть.       — У тебя есть ненужная бумага? — спросил комендант. — Мне нужно проверить, тянется ли воздух.       — Да, берите с тумбы, — сказал Вильд, указав на страницы «Замка».       — Нехорошо, конечно, искусство уничтожать, — вздохнул комендант, — но ладно, тут нужно человека спасти!       Они стали согревать Уве. Комендант положил своё пальто возле печки, растопленной сломанным стулом и страницами замка, чтобы ткань прогрелась, поставил чайник с водой на неё. Постепенно комната заполнилась теплом, но Уве всё равно дрожал. Когда вода стала тёплой, комендант вылил её в кружку у сказал Уве пить её маленькими глотками. Потом он укрыл юношу тёплым пальто. Они с Вильдом внимательно глядели за ним даже тогда, когда он заснул.       — Герр Мертвец, — обратился к нему Вильд, — хотите, я Вам принесу поесть. А то Вы, похоже не ели с утра.       — Спасибо, юный Вильд, — комендант благодарно улыбнулся, — про себя не забудь, тоже поешь. Я пока прослежу за твоим другом.       — Герр Мертвец, — вдруг сказал Вильд, — раз уж Вы не хотите называть своё имя, то зовите меня Функером. Так будет честно, — он улыбнулся и вышел.       Когда Вильд вернулся с провиантом, его лицо выражало ужас. Нет, в комнате было спокойно, но вот в зале снова творилась вакханалия, и это было слышно даже в этой комнате.       — Что случилось? — обеспокоенно спросил комендант.       — Там снова это… — Вильд вздохнул. — Даже хуже: с ними Кёрн! Там творится ужас! А вдруг завтра снова всё повторится? — взволнованно тараторил он.       — Не думаю, — ответил комендант с сожалением, — с ними герр Кёрн. Скорее всего, тебя и Мильке это не коснётся. Для остальных пытка происходит сейчас. Не волнуйся, иди в свою комнату и поспи. Я послежу за ним.       — Герр Мертвец, — неловко начал Вильд, он почувствовал, как его щёки краснеют, — Это наша с Мильке комната. Мне найти другую?       — Нет, так даже лучше, — комендант зевнул, — ты справишься с ним?       — Да, — Вильд выдохнул, — спасибо.       — Я, каюсь, много плохого делал… — комендант снял фуражку, провёл рукой по лицу. На мгновение Вильд увидел шрам под глазом — старый, давно заживший. — Но пытать детей… Нет. Соседняя комната свободна. Если что — зови. Хотя… — он мотнул головой в сторону коридора, где слышался хохот Кёрна, — вряд ли они мне дадут заснуть.       Когда комендант ушёл, Вильд разделся до нижнего белья и залез под всю ту груду покрывал, которые лежали на Уве. Несмотря на то, что в кровати было даже жарко, Уве всё равно подрагивал. Вильд не хотел касаться Уве: ему было не противно, но тело его товарища было похоже на поле боя, отчего Вильд боялся причинить Уве боль. Тот сам к нему прижался спиной, будто хотел отогреться и об него, потому что тепла вещей не хватало. Тут Вильд заплакал:       — Прости, я не смог… — шептал Вильд. — Я не смог никого спасти: ни тебя, и Йозефа…       — Заткнись, башка и так раскалывается, — сквозь сон проговорил Уве и сжал слабой рукой ладонь Вильда так, будто от этого зависело: умрёт он этой ночью или нет.       Когда Уве проснулся, Вильд уже растапливал печь, а возле неё сушилась одежда, которая вчера осталась в зале. Видимо, Вильд постирал её, потому что она была всё ещё сырой. Уве закутался в покрывала: ему все ещё было холодно. В комнату вошёл герр Мертвец с двумя тарелками, от которых пахло ухой и какими-то приправами. Уве почувствовал укроп и что-то знакомое из детства.       — Доброе утро, герр Мертвец, — Вильд засовывал в горящую печь часть книжной полки.       — Я принёс вам поесть, — сказал комендант, поставив на тумбу две тарелки, — тебе, Мильке, просто бульон и хлеб, а Функеру — уху. Это северный рецепт — не вкусно, но лечит.       — А мне почему без рыбы? — возмутился Уве, взяв свою тарелку.       — А ты хочешь с рыбой? — удивился комендант, вынимая из кармана кусок хлеба. — В твоём состоянии тебе бы это съесть.       — Я не хочу с рыбой, просто вдруг… — Уве взял из рук коменданта хлеб.       Вильд закрыл печь и повернулся к другу.       — Вдруг вы такие же мрази, как Кёрн? — объяснил Уве, отпивая из тарелки. — Я же не знаю. А вчера я походу наговорил много чего!       — В смысле? — не понял Вильд, откусывая кусок чёрствого хлеба.              — Да, я сорб, — Уве стал размачивать хлеб в бульоне, — а что? Мой дед гнил в окопах за кайзера, а прадед Бисмарку сапоги чистил… — голос его звучал чётко. — А теперь я — унтерменш! — возмущённо произнёс Уве, ткнув себя в выжженный Кёрном треугольник. Бульон чуть не вылился из его тарелки. — Вот, знаете, что смешно? Сначала евреев сделали банкирами, а потом начали орать, что они Германию обворовывают! А теперь душат те народы, которые строили страну, пока предки Кёрна получали пизды от римлян! Не удивлюсь, если завтра объявят, что Бисмарк был русским. А Гёте вообще растили цыгане. Им лишь бы найти врага! Хотя на самом деле враги те, кто так говорят!       Комендант опустил голову и закрыл глаза фуражкой. Юноши повернулись на него и поняли, что, по крайней мере раньше такие события имели место быть в его жизни.              — Не переживайте, дядька Мертвец, — стал утешать его Уве, допивая бульон, — а кто из нас не верил этим сукиным сынам в красивой форме? А Вы — хороший человек. Если бы не Вы, то я бы уже червей кормил! — весело добавил он.       Вильд заулыбался. Уве, хоть вчера чуть не умер, но шутил так, будто был живее всех живых. Это его радовало. Он протянул руку, чтобы взять у него пустую тарелку, а вторую он положил на его плечо. Уве взвизгнул и тут же стиснул зубы, чтобы никто не подумал, что он всё еще слаб, и Вильд испуганно убрал руку.       — Ты, Мильке, просто не знаешь, что я творил, — горько сказал комендант, — я сдавал людей, убивал их, пытал, думал, что я защищаю детей… — он дрогнул и смахнул слезу. — А вчера я участвовал в пытке над двадцатью девятью ребятишками… У меня ведь дома два таких же мальчика, только чуть помладше! — он закрыл лицо руками, а его плечи дрожали, будто теперь его вытащили из подвала. — Я это всё понял только вчера, а ведь я скоро умру!       — Почему это? — шепнул Уве Вильду.       — Он вчера наорал на Кёрна, чтобы тебя не пытали больше, — Вильд с сожалением глядел на коменданта.       — Вам надо бежать! — сказал в отчаянии Уве и снова его тело свело судорогой.       — Некуда! — прикрикнул на него герр Мертвец, ткнув себя пальцем в грудь. — По документам мы все мертвы! Кёрн постарался! Мы теперь существуем только на этой треклятой вилле! А если кто-то захочет сбежать, то эта форма будет как мишень для всех!       Уве и Вильд переглянулись. В глазах друг друга они видели страх. Тихие рыдания до этого спокойного герр Мертвеца заставляли их нервничать. Они кивнули друг другу, и это означало, что надо срочно подготовить план побега, иначе они рискуют оказаться на месте герр Мертвеца.       — Дядька Мертвец, — тихо обратился к нему Уве, взяв Вильда за руку, — когда мы Вас вытащим, Вы назовёте своё настоящее имя. И мы все снова станем живыми! А пока я тоже возьму какое-нибудь прозвище… Шильф! Вот так теперь меня будут звать!       Комендант поднял голову и улыбнулся как-то ласково, будто Уве с Вильдом — его маленькие дети, которые сделали ему открытку на день рождения. По его щекам текли слёзы, а руки дрожали. Уве глядел на него уверенно, будто показывая, что всё то, что он сказал, точно сбудется.       Пока комендант искал материалы для постройки убежища, а Вильд тенью ходил по вилле в поисках тайных ходов, Уве глядел в окно и рисовал примерный план местности. Герр Мертвец отдал ему свой покоцанный планшет, и, за неимением бумаги, Уве рисовал прямо на нём угольком из печи. Он определил стороны света и рисовал, опираясь на то, что видел, пока они добирались до виллы, правда, всё выходило криво из-за дрожи в руках.       Вдруг сверху послышался скрип. Уве поднял голову: никогда за эти несколько дней он не слышал такого шума с третьего этажа. «Слишком жирно для крысы», — подумал Уве и отложил планшет. Он накинул пальто коменданта, взял хенукию и стал стучать ей по потолку. Шум прекратился, зато через минуту в комнате появился довольно улыбающийся Вильд, весь в паутине и с парой новых ссадин.       — Я нашёл кухонный лифт! — почти торжественно произнёс Вильд. — А у тебя как успехи?       — Кое-что надо уточнить, если найдёшь карту, будет замечательно, — Уве кутался в пальто, — если встретишь Мертвяка, то попроси его прийти ко мне. В общем, — он говорил серьёзно, повернувшись к планшету, — парадный вход смотрит на юг, слева — восток, мне кажется, что, если пойти по берегу залива, то сначала мы придём к устью реки, а потом — к Марселю.       — Туда не надо: туда собирается Кёрн! — пролепетал испуганно Вильд.       — Я знаю, — Уве немного был раздражён, — в какую сторону ты шёл к деревне?       — Получается, на восток, — ответил Вильд, — нас там в первую очередь будут искать!       — Да, поэтому мы пойдём на запад! — заключил Уве, улыбаясь. — Зови Мертвяка! Надо ему показать!       Комендант оценил карту: может, масштаб не был соблюдён совсем верно, но Уве достаточно точно определил, что и где располагается. Комендант сделал пару правок, но был доволен работой Уве.       — Всё, мы готовы к побегу! — торжественно заключил Уве.       — А ты хочешь, чтобы наши тебя расстреляли или партизаны повесили в первый же день? — герр Мертвец рассмеялся. — Надо достать гражданскую одежду, выяснить обстановку дальше… Много чего надо сделать! Пока я буду с Функером делать шалаш на западе, а ты, Шильф, — комендант подвинул кружку с чаем ему, — набирайся сил!       — Герр Мертвец! — Вильд ворвался в комнату, запыхавшись, и испуганно глядел на коменданта. — Вас вызывает Кёрн!       — Всё, что вам нужно, я оставил в старой конюшне, — голос коменданта был спокойным, но сам он побледнел, — будьте разумны.       Юноши ничего не успели сказать, а дверь за комендантом уже захлопнулась. Уве сгорбился и укутался в пальто коменданта, опустив голову. Вильд замер, с тревогой глядя вслед коменданту. Всё для них стало тем самым кошмаром, в котором надо бежать или драться, но тело в этот момент не слушается. Они не то, что боялись выйти из комнаты — они боялись двинуться. Им казалось, что если они даже слишком шумно будут дышать, то их расстреляют.       Так прошло часа три. Уве и Вильд очень тихо сидели на кровати, изредка переглядываясь. Дверь скрипнула — они вздрогнули и испуганно глядели в проём. Уве уже по обыкновению сжал руку Вильда и прижался к нему. В комнату вошёл герр Мертвец. Уставший, но спокойный и живой. Он прошёлся до кровати на ватных ногах и опустился рядом с юношами.       — Ну что? — синхронно спросили Вильд и Уве.       — Я сходил по приказу Кёрна в деревню за провизией, — он издал нервный смешок, — я пока жив! Но, похоже, Кёрн затевает какую-то инициацию… Я не знаю, что это, но там должны быть все.       — Как «все»? — Вильд возмутился и повысил голос, показав пальцем на рядом сидящего товарища. — Уве тоже? Он же вчера был без пяти минут трупом! — он шумно выдохнул, пытаясь успокоиться.       — Я спросил у него… — герр Мертвец опустил глаза и надвинул на лоб фуражку. — Он сказал, что и ты, Уве, должны идти. Иначе он мне не поверит, что ты жив, и расстреляет… Так он сказал… — мужчина взглянул на Уве по-отечески ласково, а на его лице застыла грустная улыбка. — Но ты можешь не идти: меня рано или поздно убьют, а тебе нужно набраться сил. — Кёрнхем — Котхем… — злобно пробормотал Уве. — Я пойду! — объявил он своим товарищам. — А Вас, дядька Мертвец, не убьют! Вы ведь ещё не сказали нам своё имя! Только я Ваше пальто возьму, разрешите?       — Конечно, — мужчина кивнул, — прошу, не налегайте на спиртное, лучше пейте чай.       — Не переживайте, герр Мертвец, — попытался успокоить его Уве, — это будет сложно, но пляски с Котхемом на трезвую устроить можно!       — Герр Мертвец, — Вильд коснулся его руки, — Я нашёл кухонный лифт. С первого этажа можно от него выйти к чёрному ходу. Пока все будут в зале, Вы можете бежать.       — Нет, — комендант замотал головой, — мне некуда, да и я лучше присмотрю за вами, чтобы Котхем… — он засмеялся с этого детского ругательства. — вас не обидел.       Вильд пошёл на кухню: всех мальчишек заставили готовить ужин. Мертвец остался с Уве, потому что смог объяснить, что его подопечный ещё слаб, и его надо подготовить к инициации. На кухне на Вильда странно смотрели, иногда он слышал шёпот, но когда проходил мимо, он затихал. Никто ему ничего не подавал, когда он просил, а кто-то даже спросил: «Что ты тут делаешь? мы думали, что Кёрн тебя освободит от работы ради особого задания!» Вильд лишь нахмурился на это замечание и продолжил готовить еду. Новобранцы сервировали стол в зале, и только тогда, когда всё было готово, мальчишки решили позвать Керна.       — Давай, Подстилка, иди к своему Папочке! — сказал кто-то из новобранцев, сильно хлопнув Вильда по спине, так, что парень сделал шаг вперёд, а второй новобранец подставил ему подножку.       Вильд чуть не упал, но сохранил равновесие, одёрнул форму и направился к Кёрну. Тот сидел в своём кабинете полураздетый, на его дряблой коже видны затянувшиеся рубцы, но на шее был желтеющий синяк, не успевший сойти. Он был точно оставлен не кем-то из новобранцев, Кёрн получил его до поездки, судя по цвету. Вильд понял, кто стал виновником этой отметины.       — Вильд, мальчик мой, как давно мы с тобой не виделись! — Кёрн подошёл к юноше и обнял его. — Что ты хотел?       — Мы всё подготовили… — Вильду очень хотелось назвать его Котхемом, но сдержался. — Просим Вас в зал.       — Мой милый мальчик, — Кёрн улыбнулся, взглянув на Вильда, — как видишь, я ещё не готов. Поможешь мне застегнуться?       Вильд, переступая через себя, застёгивал пуговицы на рубашке Кёрна, которые будто нарочно не поддавались. Он невольно поглядывал на шрамы старика, и тот это заметил.       — Война — непростая штука, — ласково объяснил Кёрн, — а вот быть видным человеком легко и приятно. Поэтому, мальчик мой, я вас тут и собрал, чтобы ваши милые личики радовали меня, а не вражеские войска, — Вильд дошёл до шеи Кёрна, — бывают, конечно, разные ситуации… Вот, например, твой любимый офицер… — мужчина взял Вильда за руку и заставил прикоснуться к синяку. — это он сделал. Но с такими у меня разговор короткий, ты понимаешь.       В зале теперь началось празднество. по бокалам разливалось вино, на стол сыпался кокаин. Кёрн играл с мальчишками в карты на желание. Вильд видел, как пьяные подростки целовались, раздевались догола и творили унизительные вещи по приказу Кёрна. Уве сделал вид, будто ему стало плохо, и он сидел поодаль от всех, попивая чай и наблюдая за балом Сатаны издалека. Вильду тоже пришлось играть с Кёрном. после победы Кёрн сел рядом с Вильдом, прижался к нему и спросил:       — Дорогой мой Вильд, кого ты любишь? ответь честно.       — Никого, — твёрдо ответил Вильд, опустив взгляд.       — Ты врёшь, мой маленький друг, — Кёрн улыбнулся и говорил так, чтобы слышали все, — ты же любишь своего офицера! Йозефа, так же? Наверняка ты бы предпочёл не сидеть сейчас с нами, а дрожать под Нарвой вместе с ним!       В углу Уве незаметно сжал рукоять ножа, спрятанного в складках пальто Мертвеца. Его чашка опрокинулась, тёмный чай растёкся по скатерти, как кровь. А Вильд смотрел в глаза Кёрну, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Где-то там, под Нарвой, Йозеф, возможно, в этот же момент смотрел на звёзды, отдыхая после боя. Он наверняка переживал за Вильда, боялся, что не может его защитить от Кёрна, а потому Вильд решил, что пришло время самому себя защищать.       — Я сказал — никого, — повторил он, и впервые за вечер его голос не дрогнул.       Даже пьяный гул затих, все замерли в ожидании. Лицо Кёрна исказилось в гневе. Вильд впервые увидел такую эмоцию, и в момент он испугался: это точно не говорило ни о чём хорошем. Кёрн замахнулся и дал Вильду пощёчину такой силы, что тот упал на пол. Уве в этот момент взглянул на герр Мертвеца, который замер в ужасе. Уве перестал делать вид, что ему плохо, и тут же оказался у стола. Он хотел было наброситься на Кёрна, но Вильд поднял руку, останавливая его. Он приподнялся и вмиг оказался возле Кёрна. Никто не смог его остановить: Вильд ударил старика с кулака и продолжил бы бить, если бы на него не набросились другие новобранцы. Уве старался достать его из толпы, толкая и ругаясь, но без помощи герр Мертвеца он бы не справился: только чуть окрепший Уве не мог справиться с парнями, которые были сильнее и здоровее его. Мужчина вышел из оцепенения только тогда, когда Вильда начали забивать толпой. Кёрн сидел и наблюдал за сценой, виновником которой стал. Мужчина распихивал мальчишек и выдернул Вильда из бойни. Мертвец и Уве потащили избитого Вильда в комнату, который тяжело дышал. Комендант осмотрел Вильда и выдохнул спокойно: ничего серьёзного с ним не произошло. Вильда немного подташнивало, он прикрыл глаза из-за головокружения. После проверки состояния юноши герр Мертвец, ничего не объяснив, ушёл. Уве подсел к нему и стал вытирать своим платком кровь с его лица.       — Мерзкий ублюдок это Котхем! — бормотал Уве, прижимая платок к рассечённой брови товарища. — Что он хотел этим сказать? Какой Йозеф? Мерзость!       — Уве, — Вильд говорил серьёзно и глядел на него из-под платка, — он говорил правду. В моём лагере был Йозеф. Это мой командир…       Уве изумлённо глядел на него, потом опустился рядом с ним и, суетливо шарясь по карманам, достал из пальто большую флягу с портсигаром. Из фляги воняло спиртом, когда Уве её открыл. Отпив из фляги, Уве предложил напиток и сигареты Вильду, улыбаясь как-то странно, будто он что-то не расслышал, а переспрашивать стеснялся, тот согласился, на секунду задержав взгляд на его дрогнувшем уголке губ — но тут же отвёл глаза, будто поймал себя на чём-то запретном.       — А я не думал, что он умеет правду говорить… — Уве усмехнулся, когда Вильд стал пить из фляги. — Не зря же я украл этот самогон! Такое нельзя на сухую обсуждать!.. — он посмотрел на Вильда, который стыдливо опустил голову. — Это тот, который из-под Нарвы? — Уве стал серьёзен. Вильд молчал, но кивал. — Ну, слушай, ты сегодня был в ударе! Напасть на Котхема!.. — мечтательно произнёс он. — Даже я так не смог! Этот твой командир гордился бы тобой!       — Он тоже так сделал… — еле шевеля губами, ответил Вильд. — Он тоже подрался с этим стариком…       — Тогда тем более! — Уве рассмеялся и перехватил флягу. — Молодец! Ты наконец стал не мямлей!       — И я тебе не противен? — спросил Вильд.       — Знаешь, — Уве посмотрел в окно на мерцающие звёзды, — я не могу тебя судить. Мы ведь, получается, одинаково не подходим нашей стране: я не так выгляжу, а ты — не так чувствуешь. Я бы даже не пикнул, если бы ты сказал, что меня любишь: в подвале я так избил каких-то двух уродов, что меня теперь все боятся, и тебя бы тронуть не посмели!       — Спасибо, — прошептал Вильд, положив голову на плечо Уве.       — Но это не значит, что ты меня можешь лапать! — возмутился юноша, пихнув друга. — Я не твой этот офицер…       Тёмной ночью, когда всё спит, кроме пуль, которые то и дело свистят над головой, Йозеф взглянул на спокойное бесконечное небо и невольно заулыбался. Он вдруг вспомнил о своём любимом маленьком Функере, который сейчас, в отличие от него, спит в тёплой постели. Он знал, что Кёрн не даст ему узнать ужаса войны, а Вильд наверняка сможет постоять за себя, и этот мерзкий старик больше не причинит ему боли. Йозеф, несмотря на тяжёлое ранение и суету вокруг него, был спокоен и счастлив.       Коменданта не было ночью, он не пришёл и на утро. Уве и Вильд лежали в кровати и делали вид, что спали: никто из них не хотел показывать свою слабость другому, да и если за ними придут, то у них будет время чтобы придумать, что делать, пока их будут пытаться разбудить. Но их притворство было по-детски неумелым: Уве подрагивал и кутался в пальто, а Вильд ворочался. Со вчерашнего вечера они не ели, а после распития самогона им хотелось пить, но они не решались подняться с кровати. В стенах шуршали мыши, сквозняк шумел и разбрасывал страницы из книг прошлых хозяев, это хоть как-то отвлекало от мрачных мыслей.       Вдруг дверь резко распахнулась, послышались громкие шаги по скрипящему полу. Вместе с человеком в комнате появился запах земли. Две сильные руки легли на молодые тела, усердно притворяющиеся спящими и стали их тормошить. Уве и Вильд, открыв глаза, увидели перед собою, герр Мертвеца. На секунду они обрадовались, но нервные движения коменданта и его беспокойное выражение лица заставили их переживать.       — Выходите на улицу и идите к чёрному ходу. Мне нужно кое-что показать, — приказал комендант и вышел из комнаты.       Уве чуть не спрыгнул с кровати — привычка драться заставляла его тело напрягаться даже в те моменты, когда он выглядел расслабленным — но Вильд схватил его за запястье и шикнул. Они тихо пробирались по вилле по разведанным Вильдом путям, минуя главную лестницу и те места, где был риск встретить людей. Наконец они оказались у чёрного хода, где их уже ждал герр Мертвец.       — Вы же нас не на расстрел поведёте? — Уве заулыбался, глядя в глаза коменданту.       — Избави Боже! — мужчина нахмурился. — Идём!       Они пробирались по лесу сквозь кусты и ручьи. Вильд и Уве переглядывались испуганно: они хоть и доверяли герр Мертвецу, но боялись, что всё может оказаться игрой Кёрна. Наконец они вышли к заброшенной сторожке, которая представляла из себя сруб без одной стены. Вместо неё висел брезент, который даже не до конца мог защитить от ветра: он не касался пола. Старая крыша была накрыта ветками, чтобы была возможность защититься от дождя.       — Я подготовил её как смог, — сказал комендант, — это не вилла, но жить можно. При малейшем намёке на угрозу бегите сюда, но лучше будет подготовиться к побегу получше, а сторожку использовать как перевалочный пункт… — он говорил это так, будто проводил инструктаж. — Кое-что я оставил на конюшне… — неловко добавил он. — Перетащите всё сюда, но постепенно.       — Герр Мертвец, Вы как будто с нами прощаетесь, — заметил Уве, — А Вы?       — Я… — комендант натянул фуражку на глаза. — Я постараюсь выжить… Но, главное, чтобы вы были живы. Вы ещё не испорчены войной, а это редкость в наше время… А я… Я должен искупить вину…       — Не надо ничего! — повысил голос Уве. — Останьтесь живы! Почему Вы так говорите?       — Котхем сказал, что теперь коменданты будут дежурить по ночам, — объяснил дрожащим голосом герр Мертвец, — это не к добру. Сегодня дежурю я и тот комендант, который лечил тебя, Шильф.       — Герр Мертвец, почему? — воскликнул Вильд, не выдержав. — Вам надо бежать! А Вы тут возитесь с нами! — он пнул ветку.       — Дети мои, — обратился к ним герр Мертвец, — если я убегу, тем более, сюда, то вы уже не сможете бежать: это место найдут. Я сделаю всё, чтобы выжить, но вас я хочу спасти больше, чем себя. Идите на виллу, будьте спокойны. Можете взять из моей комнаты «Остров сокровищ», мои дети очень любят эту книгу. Я принесу вам в комнату еды: вам опасно попадаться кому-то на глаза.       Они отправились на виллу, стараясь не издавать ни звука. Тени казались слишком большими, а шорох листьев под ногами — очень громким. Они — словно призраки — пробрались на виллу, взяли вяленого мяса с кухни, зашли к герр Мертвецу за книгой и вернулись в свою комнату, которая была для них крепостью. Они честно пытались забыться чтением и едой, у них это даже получилось, но после того, как комендант принёс им суп, все попытки отвлечься потерпели поражение. После ужина Уве, поджав колени к груди, прижался к Вильду и молчал, глядя на смятое покрывало.       — Знаешь, — неловко начал Вильд, приобняв Уве, чтобы хоть на несколько мгновений перестать думать о судьбе коменданта, — я сначала испугался тебя: меня потревожило твоё имя — Уве. Потому что я звал Йозефа Урверком и, если честно, я даже разозлился, что ты носишь такое имя, потому что ты мне показался совсем не собранным. Но я рад, что теперь знаю тебя и дружу с тобой.       — Дурак ты! — Уве издал смешок, но лицо его продолжало оставаться испуганным. — Хотя я тоже был о тебе не самого лучшего мнения. Ты мне казался глупым и безвольным. Но ты единственный в этом месте, кто не обращает внимания на мою внешность. Поэтому я и решил с тобой дружить, а ты, оказывается, вон какой! — Он шлёпнул ладонью по колену Вильда — слишком громко, слишком резко, будто проверяя, не рассыплется ли тот. Пальцы его дрожали. — Давай делиться секретами? Если помрём, то хотя бы от стыда, а не от этих болванок!       Вильд улыбнулся и кивнул. Уве тут же достал самогон для того, чтобы было проще разговориться. Начали они с самого безобидного: забавные истории из детства. Вильд рассказал о происхождении своего прозвища: его так назвал Йозеф из-за любви к технике и умения с ней обращаться. Но чем больше они пили, тем откровеннее становились истории. Уве дёрнул флягу к себе, когда Вильд улёгся на подушку, сделал глоток и даже не скривился: в этот момент самогон для него казался обычной водой. Голос его охрип, но теперь слова лились без остановки — будто прорвало плотину.       — Знаешь, я понимаю Мертвяка… — он ткнул пальцем в грудь Вильда, который глядел в одну точку. — Я тоже, когда война началась, думал: «Ну, дяденьки в красивой форме не будут врать, так? Значит, правда — все хотят Германию уничтожить». — он засмеялся, но эти звуки были больше похожи на кашель. — А в сорок первом меня эвакуировали в лагерь. Ну, как нас всех… И, представляешь, мой лагерь был прямо у гетто! Я смотрю на этих людей за забором — а они такие же, как мы! Едят ту же еду, что и мы, дети, так же мёрзнут… А потом я посмотрел на своего командира — большеносого такого, не у каждого еврея такой шнобель есть — и подумал: «А почему он не за забором?» Это просто мода, понимаешь? Как корсеты у женщин. Сегодня ненавидят евреев, завтра — нас, послезавтра — рыжих… Котхену всё равно — ему бы только кто-то на глаза попался…       — Внешность бывает обманчива, — Вильд зевнул и упрямо приподнял веко, но второй глаз уже предательски слипался. Уве нахмурился, но продолжал, размахивая флягой.       — Попробуй только об этом кому-нибудь сказать! — прикрикнул Уве. — Когда всё это закончится, я не хочу, чтобы хоть кто-то знал, что я был глупым!       Он взглянул на Вильда — тот проиграл битву, упав носом в подушку. Уве тыкнул его в бок пальцем. Вильд вздрогнул, поднял голову и тупо уставился на друга.       — Я знаю, что мы умрём, — Уве сжал флягу так, что пальцы побелели. — Мы натворили столько, что Котхем нас ни за что не простит. Но… — голос его вдруг дрогнул, и он шмыгнул носом, отворачиваясь. — Но я ещё ничего не успел!       Вильд моргнул, медленно переваривая слова. Уве заскрипел зубами и тут его прорвало.       — Все рассказывают, как они там… с девчонками… А я — ни разу! Я даже… — он сорвался на шёпот, чтобы слёзы не брызнули из его глаз. — Никого не целовал.       После его исповеди наступила тишина. Только сопение Вильда наполняло комнату. Уве замер, глядя, как медленно подымается его грудь, а из полуоткрытого рта доносились еле слышные выдохи. В голове у Уве вдруг появилась мысль о том, как унтер-офицер, которого он никогда не видел, целует Вильда, а тот наверняка после этого улыбался. Как можно касаться человека губами так, чтобы тому не было противно? В висках Уве стучала кровь. «Он же не проснётся…» — проговаривал он для себя. — «Никто не узнает…» Уве наклонился так близко, что перегар смешался с запахом грязной рубашки Вильда. Он был в сантиметре от губ Вильда, но ему было страшно даже вздохнуть: вдруг Вильд проснётся.       — Тьфу, дрянь! — Уве отпрянул, сжавшись в комок. Кусая костяшки пальцев, он повалился на спину и закрыл глаза локтем. — Совсем рехнулся…       Утро началось с неестественной суеты. Кёрн, обычно такой размеренный в своих движениях, сегодня метался по залу, нарочито громко отдавая приказы. Вильд и Уве, стоя в строю, переглянулись — они сразу поняли, что эта тревога фальшивая. Кёрн играл спектакль, и играл его плохо.       — Мои дорогие мальчики! — голос его звучал неестественно высоко, с фальшивой дрожью. — Наши коменданты патрулировали территорию ночью, но так и не вернулись. — он сделал паузу, будто ожидая реакции, но в зале стояла гробовая тишина. — Надо найти их: вдруг они ранены!       Когда Кёрн начал распределять поисковые группы, Вильд заметил, как тот специально разъединил его с Уве. «Чтобы не сговаривались», — мелькнуло в голове Вильда. В группе Уве оказался Бугай — тот самый, которого Уве избил в подвале. Но сейчас в его глазах читался только животный страх.       Тела нашли быстро — в двухстах метрах от виллы, под старой сосной. Как только они были обнаружены, группа мальчишек стала звать остальных на место происшествия. Сцена выглядела тщательно подготовленной: герр Мертвец, чьё лицо застыло в спокойном выражении, висел на толстой ветке, его ноги почти касались земли — будто палач специально оставил ему этот последний унизительный шанс на спасение. Он застыл в почти идеальной позе солдата на посту: только голова, чуть наклонённая, синеватая кожа и ремень на шее, а не на поясе выдавали то, что это его последний пост. Рядом лежал тот самый комендант-врач, что пытал Уве. Его горло было перерезано так глубоко, что виднелись позвонки. Было понятно, что его смерть была страшной: вокруг его тела были разводы крови, пальцы сжались в судороге, вся одежда пропиталась кровью, голова была повёрнута под неестественным углом, а лицо застыло в ужасе. По его телу было понятно, что он боролся за жизнь.       — Мы даже не узнали, как его зовут… — прошептал Уве, глядя на мертвое лицо коменданта, который стал им с Вильдом на несколько дней отцом. В его голосе не было жалости — только ледяное спокойствие. Он укутался в пальто Мертвеца.       — У него вроде фамилия была Штрохайм… — раздался голос кого-то из мальчишек сзади. — Это у висельника такая фамилия была… А второго… Не помню…       Кёрн подбежал к месту казни, искусственно запыхавшись. Мальчишки, которые привели его, дрожа, окружили Кёрна, ожидая объяснений. Некоторые надеялись получить защиту от старика.       — Это партизаны! — закричал Кёрн, размахивая руками. — Проклятые черти! Они везде! — его глаза бегали по лицам новобранцев, выискивая малейшую реакцию. — Или это кто-то из вас? Признавайтесь!       В этот момент Уве заметил странное — на воротнике Кёрна, чуть прикрытом кителем, алели три аккуратные капли крови. Свежие. Он толкнул Вильда локтем — тот тоже увидел. Их взгляды встретились, и без слов стало ясно: во всём виноват Кёрн. Хотя это и без крови на рубашке понятно — партизаны не так работают, да и смерть у этих двоих была слишком разной.       Толпа новобранцев замерла. Кто-то блевал в кустах, кто-то плакал. Но большинство просто смотрели на Кёрна с новым, незнакомым прежде выражением — в их глазах читался страх. У кого-то это был страх перед Кёрном, у кого-то — перед таинственным и опасным лесом, полным не только дикими животными, но и партизанами. А Вильд и Уве боялись, что они будут следующими.       — Нам надо на конюшню! — всё нервно шептал Вильд так, чтобы слышал только Уве. — Он говорил, что нам надо на конюшню! — он повторял это как молитву.       — Подожди! — злобно шепнул Уве, пряча руки в рукава пальто. — Если мы сейчас пойдём, то старик нас на месте застрелит! Ещё и скажет, что это мы комендантов убили!       После того, как Кёрн отпустил всех, Уве и Вильд, чтобы не вызвать подозрений, отправились в комнату, а после, немного подождав, отправились к конюшне. Всё это время они ни слова друг другу не сказали. Удивительно, но Уве, который несмотря ни на что говорил всё то, что у него было на уме, ходил теперь с лицом, не выражающим никаких эмоций. Он только постоянно кутался в пальто герр Мертвеца. Страшно было видеть его таким.       Когда они проходили мимо одной из комнат, то невольно подслушали разговор мальчишек, которые распивали там алкоголь и нюхали, чтобы успокоиться:       — Да этот псих убьёт нас! Надо бежать! — сказал рыжий новобранец, глотнув вина.       — Куда бежать? К партизанам? Чтоб нас так же убили, как и комендантов? — запротестовал другой.       — Да зачем бежать? Тут и так хорошо! Даже если это Кёрн их убил — они сами виноваты: Кёрн заботится даже о таких, как тот азиат, а один из них его пытал! — юноша поднял палец вверх.       — А второй? — спрашивал рыжий мальчик.       — Он ему неповиновался. Да и странный он был, на самом деле! Просто надо жить по правилам и всё!       — Да! Мы и сейчас хорошо живём, а в Мексике всё будет вообще замечательно! — сказал упитанный мальчишка, мечтательно прикрыв глаза. — Как вы думаете, Кёрн разрешит линчевать мексиканцев за неповиновения?       — Эрик! — хором возмущённо сказали мальчишки.       — Ну а что? — не понял Эрик.       — В любом случае, кто, если не Кёрн? Пусть он извращенец, но… Если бы не он, то мы бы погибли… — мальчик попытался налить себе алкоголь. — Чёрт! Вискарь кончился!       — Пойдёмте к Кёрну! Заодно погадаем! — предложил один из них.       — Но он же в прошлый раз сказал, что… — попытался возразить рыжий мальчик.       — Ну попросим мы его, ну что-нибудь для него сделаем, — сказал его друг, — зато как здорово будет! Пошли! Дедушке надо внимание!       Мальчишки захихикали и вышли из комнаты, не заметив Вильда и Уве. Они ходили так тихо и незаметно, будто были не людьми, а призраками герр Мертвеца.       — Лягушата… — впервые за долгое время буркнул Уве, когда новобранцы скрылись за поворотом.       — Что? — не понял Вильд. Он был удивлён не только сравнением, но и тем, что Уве наконец заговорил.       — Лягушата, — повторил Уве и взглянул на Вильда. Его улыбка выражала неловкость, будто он рассказал шутку, но никто её не понял, а глаза горели смертельным страхом, — мы с дядькой, когда в походах были, готовили суп. Он лягушек собирал, говорил, мол, будем готовить кеттенхундов. Он их бросал в котёл и ставил на огонь. Лягушкам хорошо, они сидят и не замечают, что варятся… Зато мясо получалось нежное… — Уве усмехнулся. — Хороший у меня дядька был, жаль, что… — он не мог произнести слово «умер». — Идём скорее! — он махнул рукой и пошёл скорее вперёд.       Они пробрались на конюшню, что была заброшена, но запах там был такой, будто сейчас сюда приведут лошадей после прогулки. Первым делом они решили осмотреть техническое помещение в надежде, что им не придётся копаться в стойлах. И кое-что они там нашли: на ящике с инструментами лежали придавленные камнем две записки и подвеска, на вид золотая. Одна из записок выглядела как самодельная похоронка, на которой было написано женское имя — Ильза Тотхайм — и адрес. В ней не было ничего про героическую смерть за Отечество, просто стояла сегодняшняя дата, примерное место расположение виллы, его подпись и фраза: «погиб, защищая совесть». Вторая записка предназначалась Уве и Вильду:

«Функер и Шильф,

Если нужны будут деньги — продайте подвеску. Но, если получится, то передайте её моей жене с похоронкой, чтобы она не нуждалась. Спасибо.

Дитрих Тотхайм.»

      Уве дрожащими руками провёл по записке. Ему стало холодно, как тогда, в подвале, но теперь у него были силы на ярость. Закричав, он схватил похоронку. В последний момент Вильд выхватил бумагу из его рук, но Уве успел оторвать край.       — Он для неё уже давно сдох! — Уве тянулся к похоронке. — Мы в этом поганом болоте для всех уже сдохли! Но он жив! — он схватил за руку Вильда и потянул из конюшни. — Я видел! Он дышал в петле! Ему надо помочь!       — Уве! — прикрикнул на него Вильд, дав лёгкую пощёчину. — Он был уже синий! Он мёртв! Надо, чтобы его жена узнала правду! Не смей рвать похоронку!       — Да ты статуя! — Уве схватил камень с ящика. — Ты ничего не чувствуешь! Сложно было твоему офицеру трахаться с такой статуей!       Уве хотел бросить камень. Не важно: попадёт ли он в Вильда или в стену. Главное кинуть, чтобы проверить: действительно ли его товарищ настолько бесчувственный, что смерть того, кто для них столько сделал, ничуть его не трогает.       Камень выскользнул из его руки. Он взглянул на Вильда — тот еле сдерживая слёзы, старался ровно сложить похоронку. Руки его тряслись, но он продолжал складывать бумагу с оторванным уголком, который оставался в руках Уве.       — Прости! — сдавленно проговорил Уве и закрыл лицо руками. — Прости! Чёрт!       Вильд не ответил. Он аккуратно сложил похоронку и сунул её за пазуху. Записку, которую им написал Дитрих, он отдал Уве: нельзя было оставлять её здесь. Он потянулся к мешку, валявшемуся в углу.       — Берём покрывала, котёл и консервы. Всё, что можем пока унести, — его голос был тихим, но твёрдым, — сегодня на виллу ни ногой.       Уве кивнул, провал записку, сгрёб в охапку грязные одеяла, пока Вильд искал всё остальное, потом вдруг резко остановился, посмотрев на ящик, и дернул Вильда за рукав.       — А подвеску? — осторожно спросил Уве.       Вильд замер. Они оба знали: продать её — значит купить свободу. Оставить — значит отдать долг мертвецу. Выбор был трудный: выживание или честь, но сейчас он не хотел ничего решать. Всё то, что было в конюшне — дар коменданта, надо было в благодарность выполнить его последнюю волю. Но жить им тоже хотелось. Жить нормально, а не призраком на вилле.       — Потом решим, — Вильд сунул подвеску в карман, — сначала надо пережить ночь.       Они вышли из конюшни, нагруженные, как вьючные ослы. Уве шёл впереди, пробивая дорогу через колючие кусты, Вильд — сзади, оглядываясь на тёмный силуэт виллы. Где-то в лесу, по которому они шли, висел Дитрих. Где-то там, в комнате, Кёрн пил вино и строил планы или спаивал «лягушат». А они шли прочь — не к спасению, нет, но хотя бы к этой жалкой передышке, к шалашу, где можно будет, наконец, закрыть глаза и не бояться, что тебя разбудят, чтобы устроить пытку. Уве первым вошёл в шалаш, швырнул покрывала на скамейку, что служила кроватью. Они сидели плечом к плечу, слушая, как за стенами шалаша шелестит лес, будто перешёптывается с ветром. Хоть у них и были консервы, но они не хотели есть: вид места убийства, который всё ещё стоял перед глазами, не прибавлял аппетита.       — Завтра… — начал Уве, но слова застряли в горле.       — Завтра. — Вильд кивнул. — У тебя остался самогон? Я устал…       — Я тоже, — Уве выдохнул, достав флягу и чёрствый хлеб, — это на закусь: мы сегодня нормально не ели.       Они долго допивали самогон, закусывая хлебом, не разговаривая, только иногда вздыхая. Уве посреди их «застолья» рухнул на лавку лицом вниз, закинув ноги на Вильда. Он иногда жестом просил передать ему флягу, и Вильд без лишних слов вручал её Уве. Иногда Вильд вздрагивал от шума в лесу: ему казалось, что шелест листьев и звуки животных это знамение прихода Кёрна. Но это было невозможно: они были единственными, кто знал об этом убежище.       — Давай никогда не возвращаться в тот лягушатник? — предложил слабым голосом Уве, допив самогон.       — Прости, не могу, — Вильд вздохнул, глядя в противоположную стену, — Котхем держит часы Йозефа у себя…       — И ты готов умереть за безделушку мёртвого офицера? — раздражённо спросил Уве, перевернувшись на спину.       — Он не мёртв! — твердо объявил Вильд. — Котхем мне ещё не отдал часы, значит он жив!       — Да плевать я хотел, жив он или мёртв! — прикрикнул Уве. — Его здесь нет! А мы чалимся в лесу в шаговой доступности для убийцы… — он рвано выдохнул. — Дитриха…       — Я без часов не уйду! — Вильд стиснул зубы. — Я заберу у этого старика часы, мы найдём Йозефа, а потом отдадим подвеску жене герр Тотхайма!       — Твой план — дерьмо! — Уве вмиг сел на лавку, схватил Вильда за запястья, там, где обычно носят часы, и прижал его к стене. — Детский лепет! Мы сдохнем!       — Пускай! — крикнул ему в лицо Вильд. — Но без часов я никуда не уйду!       Уве выдохнул, не отпуская Вильда. Тело его дрожало, но он глубоко дышал в попытке успокоиться. Шелест листьев разбавлял напряжённую тишину, деревья будто шептались между собой по поводу творящегося в хижине. Вдруг он сильнее сжал запястья Вильда и повалил его на лавку.       — Пускай! — злобно бросил Уве, нависая над Вильдом. — Умрём как идиоты! Завтра сдохнем! Мы сдохнем вместе! За твои часы! Но сначала… — голос его сломался: если до этого он говорил громко и с раздражением, то теперь он звучал робко, хотя Уве старался держаться. — Я хочу попробовать нормально! Чтобы у нас получилось нормально!       — Что «нормально»? — не понял Вильд.       — Ебаться! — выпалил Уве, краснея. — Я хочу попробовать хоть раз в жизни нормально поебаться! И ты тоже хочешь!       — У меня было нормально, — буркнул Вильд, тоже смущаясь.       — С кем? С твоими часами Шредингера? — повысил голос Уве, принимаясь одной рукой расстёгивать пуговицы на кителе Вильда. — Или тебе нравилось с Кёрном? — Вильд дёрнулся на этих словах. — Ну, поцелуй меня так, будто я кто-то из твоих любимчиков! — в отчаянии попросил Уве.       Вильд свободной рукой толкнул Уве, пока тот замешкался с пуговицей. Уве стукнулся о стену, на секунду испытав слабость и потеряв бдительность, этого было достаточно, чтобы Вильд смог беспрепятственно силой уложить Уве на лавку. Он сел на Уве сверху, чтобы у того не было возможности вырваться.       — Ай! — взвизгнул Уве. — Чёрт! Ты… — он беспомощно выдохнул.       Уве бил ногами по скамейке, будто это могло что-то решить. Он вцепился в китель Вильда и потянул его рукава так, что швы начали трещать. Вильд сбивчиво дышал, будто только что дрался. Он глядел на Уве под собой немного растерянно, не зная, что делать. Нахмурив брови, Вильд обхватил лицо Уве и приник к его губам. Уве выгнулся навстречу Вильду, который требовательно, с нажимом целовал его. От нового чувства Уве стал извиваться под Вильдом, тереться пахом о него. Это происходило как-то рефлекторно — как человек закрывает глаза при неожиданном громком звуке. Вильд оторвался от губ Уве и, задыхаясь, потянул за волосы, чтобы оголить шею Уве.       — Ты хотел «как с любимчиками»? — Вильд взглянул в глаза Уве. — Это было так…       Его зубы впились в шею Уве. Этого было недостаточно, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы причинить неприятное ощущение. Уве застонал, но не от боли — от ярости. Он вытянул ногу из-под Вильда и пнул его в живот. Получив преимущество, Уве снова оказался сверху.       — Какой же ты…! — Уве не придумал, какой Вильд: жестокий, безвольный или проницательный — действия Вильда что-то пробудили в нём. Что-то даже большее, чем возбуждение.       Уве дрожащими руками расстёгивал пуговицы, пока Вильд громко дышал. Вдруг нитки лопнули, и одна из пуговиц упала на пол. Уве это раздражало: пуговицы плохо поддавались, да и Вильд шумел в нетерпении. Уве припал к губам, кусая их до крови. Вильд стонал ему в губы и тёрся коленом меж его ног, отчего Уве выгибался и замирал, когда Вильд касался его в особенно чувствительных местах, но не от боли: он боялся, что сделает что-то не то.       Вильд, уже полуголый, прижимал к Уве к себе, тёрся бедром о его живот. Движения были резкими, неровными, но это уже было не важно. Они, в приливе то ли ярости, то ли страсти, целовались, хотя эти поцелуи больше были похожи на попытку откусить лица друг друга.       — Урверк… — вырывалось у Вильда со стоном в момент экстаза.       Уве, продолжая двигаться в такт, взглянул на Вильда, у того глаза были полузакрыты, а голова безвольно опустилась на бок. Он был не здесь. Он был в своих мечтах, с Йозефом. Вильд, похоже, всегда думает только о нём, и это раздражало Уве больше, чем упрямые пуговицы.       — Ты трахаешься не с этим стариком, а со мной! — Уве болезненно застонал, запрокинув голову.       Уве впился зубами ему в предплечье, Вильд вскрикнул от боли и сжал его плечи. Уве почувствовал металлический привкус на языке, а синяки проступят завтра.       Обессилев, они просто прекратили и легли на лавку. Уве дрожал — ему не было холодно, скорее, он всё никак не мог оправиться от того, что они делали. Возбуждение всё ещё накрывало его волнами. Вильд, заметив это, укрыл его пальто, которое теперь по праву принадлежало ему, и положил руки на него. Было бы место, Вильд ни за что не позволил бы себе такой дерзости, но лавка не располагала нужной шириной. Уве сильнее прижался к нему, и Вильд не стал возражать.       Наутро они вели себя как обычно, будто ничего между ними не произошло. Они сидели на полу, ели тушёнку с одного ножа, так как других столовых приборов не было. Можно подумать, что они достигли идиллии, но возмущённые голоса доказывали обратное:       — Твой план — дерьмо! — Уве слизал тушёнку с лезвия. — Выкрасть часы из-под носа кокаинового Котхема — наверняка порошок так плотно сидит в его мозгу, что он мышь расстреляет, если она перед ним вылезет — бежать без денег — ты же не хочешь продавать подвеску — добраться до Альп… — он усмехнулся, передавая нож Вильду. — Мы сорок раз умрём, пока будем следовать этому гениальному плану!       — Сначала к Нарве. — твёрдо уточнил Вильд, соскребая остатки тушёнки. — Нам нужно разыскать Йозефа.       — Знаешь, если твой Йозеф — часовой механизм, то ты — ходики! — возмущённо воскликнул Уве, разведя руками. — Ходишь за ним, когда от него только шестерёнки остались! Он мёртв!       — Он не умер! — настаивал Вильд, направив нож рукоятью к Уве. — Если Кёрн их не отдал, то он ещё жив!       — Мы сдохнем, зато как герои! — Уве рассмеялся. — Гениально! Слушай, сдались тебе эти часы? Что тебе от них надо?       — Йозеф сказал, что там сокровище… — Вильд опустил голову. — И вообще, надо и надо! Заткнись, Мильке! — прикрикнул Вильд, пытаясь скрыть смущение.       — Что? — Уве удивлённо хлопал глазами. Тушёнка его больше не занимала: он глядел на Вильда изумлённо.       — Не твоё дело, говорю! — повторил грубо Вильд. — Они мне нужны!       — Ты назвал меня по фамилии? — Уве перешёл на шёпот.       — Да! — заявил Вильд, бросив нож на пол. — И буду звать так столько, сколько хочу! И часы заберу! Пойду один, если ты не хочешь!       Повисло неловкое молчание. Вильд испуганно ахнул, когда понял, что сказал. Уве глядел на него с интересом, пытаясь понять, было ли это, чтобы его обескуражить или это было проявление ненавистной ласки. Уве дотронулся до своей щеки, проверяя, здесь ли он. Когда Вильд на него обескураженно посмотрел, Уве нахмурился и перевёл взгляд на нож.       — Дурной! — Уве подобрал нож и вытер его о форму. — Чёрт с тобой и твоими хотелками! Но пойдём вместе! Потому что если ты — ходики, то я твой маятник, понял? Без меня ты остановишься, ржавея нахер, и станешь статуей Котхема!       Их план был прост: дождаться, когда Кёрн выйдет из кабинета на длительное время, обыскать его кабинет и украсть часы. Вильд, правда, это называл «вернуть», потому что эти часы Кёрну не принадлежали. Их мучителя нигде не было, и это не очень им нравилось: он мог в любой момент появиться в кабинете, и тогда Уве и Вильду точно пришёл бы конец. Чтобы успешно выйти с виллы живыми, они решили прибегнуть к крайним мерам: спросить у кого-нибудь из мальчишек. Оставив тайные ходы, они вышли в зал, где отдыхали «лягушата», которые вчера обсуждали Кёрна. Были в зале ещё пара человек, но они наверняка тоже боялись Кёрна после того, как тот убил двух комендантов.       — Крысы ищут дырку! — фыркнул один из мальчишек, крутя в пальцах сигарету.       — Где вы шлялись? — другой поднял взгляд на пришедших. — Из-за вас Кёрн весь вечер постоянно спрашивал: «Где мои любимые мальчики»? Это бесит!       — А может, им надоело, что их трахают только поодиночке? — оскалился третий. — Вот и сбежали в лес, искать компанию повеселее!       Уве медленно выдохнул, затем шагнул вперёд, скрестив руки на груди. Вильд помнил эти жесты: он был таким же в их первую встречу — нарочито спокойным, но готовым даже убить. Его голос прозвучал тихо, но так, что все услышали:       — А вы, похоже, так отчаянно сосёте Кёрну, чтобы узнать, какие карты вам выпадают. Что, в этот раз забыли друг другу рты занять, чтобы не болтать лишнего?       Мальчишки замерли. Кто-то нервно сглотнул. Уве не скрывал того, что ему нравилась эта картина. Вильд, хищно улыбаясь и щуря глаза, сравнялся с Уве и положил локоть на его плечо.       — Мы — призраки этой виллы, — тихо сказал Вильд, глядя на них с пренебрежением. — Видим всё. Слышим всё. В том числе и то, как вы вчера Кёрна называли психом, дедушкой, извращенцем, сомневались в нём… Он такое не любит. Вспомните комендантов.       Гнетущая тишина разряжала воздух, отчего становилось трудно дышать. Мальчики переглядывались между собой, будто пытаясь выяснить, есть ли кто-нибудь в этой комнате, у кого нет грехов перед Кёрном. Уве глядел на Вильда с восхищением и улыбался: наконец он не терпел обиду, а ловко парировал слова. Но всё же он скинул его руку со своего плеча, потому что понимал: сейчас будет драка.       — Ты меня недавно толкнул, — Вильд обратился к щуплому мальчишке, — это был хороший удар. Но понравится ли тебе то, как тебя изобьют, когда Кёрн об этом узнает? Он не любит, когда его солдатиков пытаются сломать!       — Ты лжёшь, ублюдок! — крикнул один из мальчиков, пытаясь заглушить дрожь в голосе, бросился на него с кулаками.       И началась драка. Уве рванулся вперёд, разбив локтем нос противника. Тот захрипел, сделал несколько шагов назад от силы удара, но тут же бросился в ответ. Вильд не остался в стороне — он врезал другому коленом в живот, но сзади кто-то схватил его за волосы, отчего тот, потеряв равновесие, упал на спину. Он пытался отбиваться, царапая лицо обидчика ногтями и пинаясь, но это не сильно помогало. Громкий щелчок каблуков заставил всех замолчать.       — Что за цирк? — голос был знаком каждому в этой комнате, они замерли.       Голос Кёрна был спокойным, но от этого только страшнее. Мальчишки мгновенно отпрянули от Уве и Вильда, кто-то даже встал по стойки «смирно» по обыкновению. Вильд, тяжело дыша, поднял голову. Уве толкнул своего оппонента, с которым секунду назад дрался, и повернулся лицом к старику. Кёрн стоял в дверях, скрестив руки. Его голубые глаза скользнули по синякам, царапинам, дрожащим рукам.       — Ну-ну, — протянул он. — Какие горячие! — он подошёл к блондину, который до этого пытался задушить Вильда, и резко дёрнул его за шиворот. — Марш на кухню! Обед сам себя не приготовит!       Толпа мгновенно рассосалась, и в комнате остались только Вильд и Уве. Кёрн их оглядел с ног до головы и благосклонно улыбнулся.       — Вильд, мальчик мой, пошли со мной, — попросил Кёрн, разворачиваясь. — А ты, япончик, иди к остальным: чтобы хорошо кушать, надо приготовить еду.       Сердце Вильда ушло в пятки. Он метнул взгляд на Уве, но тот лишь сжал кулаки — ничего нельзя было сделать. Он ушёл вместе со своим мучителем, понимая, что тот с ним ничего хорошего не сделает. Кабинет Кёрна пахло кожей, табаком и чем-то химически-сладким. Вильд стоял у двери, стараясь не дрожать.       — Не бойся, — Кёрн уселся в кресло, развалившись. — Ты мне больше не интересен. У меня есть послушные мальчики, которые не кусаются. Но ты меня обидел. И я не из тех, кто прощает. — он, улыбаясь, потянулся к ящику стола и достал небольшую коробку. — Я был сегодня в деревне, узнал о новостях на фронте… Наши отступают, а некоторых союзники просто уничтожают! — он театрально вздохнул и открыл крышку. — Под Нарвой уничтожили всех.       Внутри коробки лежали часы Йозефа. Вильд забыл, как дышать, он лишь ахнул, когда только увидел содержимое коробки. То, что он так желал получить, теперь было перед ним. Но обстоятельства не радовали.       — Твой унтер-офицер мёртв, — равнодушно сказал Кёрн. — Он оставил тебе это. На прощание. — он бросил коробку на стол. — Бери и проваливай: я не хочу видеть, как ты плачешь.       Вильд, взяв коробку, развернулся на пятках и вышел. Возле двери стоял Уве, опершись на стену. Ему не надо было слов, чтобы понять: Вильда не били, но он убит. Уве только мотнул головой в сторону их комнаты, и Вильд кивнул.       Теперь их бывшее убежище казалось чужим: здесь было много неприятных людей, а самых лучших уже убили. Вильд сел на кровать — неудобную, скрипучую, холодную, даже лавка в их убежище казалась более уютной — и прижался спиной к стене. Ему было страшно заглянуть в коробку: он знал, что там лежит, но ему казалось, что пока он не достанет часы и письмо, Йозеф будет жить. Уве достал портсигар и отошёл к окну. Он понимал, что сейчас не надо донимать Вильда: нужно дать ему побыть с Йозефом, точнее, с тем, что от него осталось.       Помимо часов в коробке лежало письмо. Вильд бросил часы на кровать и развернул письмо. Это точно писал Йозеф: письмо было написано на последнем листе «Замка». Вторая страница должна была оставаться чистой, но на ней было написано знакомым Вильду почерком последнее послание Йозефа:

«Мой маленький Вильд,

если ты читаешь это, то я погиб. не знаю, как это может случиться, будут ли мои останки похоронены по всем правилам или же моё тело даст жизнь какому-нибудь дереву, например, яблоне. уверен, она будет очень похожа на ту, что в лагере, под которой мы встречались. я передал это письмо герр Кёрну и приложил к нему мои часы, он пообещал, что отдаст это всё тебе, если узнает о моей кончине.

тебе эти часы нужнее: у тебя есть время, у меня же его не осталось, если ты получил это послание. храни их — это реликвия моей семьи. вот только ни жены, ни детей у меня не было, а отец, мать, братья и сёстры давно уже погибли. единственный родной человек, который у меня остался, это ты. хочу сказать тебе не грезить о войне: это страшное событие, которое ничего хорошего за собой не несёт. если бы не война, то мы бы могли часами сидеть под яблоней и обсуждать жизнь, читать книги и прочее прочее. Может, мы бы могли даже танцевать под развращающий джаз. Правда, я плохо танцую, ты бы надо мной смеялся, но это ничего. освободи себя от долга перед Родиной и живи так, как нравится. я, к сожалению, не могу уже жить без войны: служба обязывает. и я сделаю всё, чтобы ты жил счастливо в мире. моя смерть ни в коем случае не была напрасной.

спасибо тебе за то, что проводил со мной время, что починил эти самые часы. мне было очень хорошо с тобой. думаю, с таким хозяином они прослужат ещё лет сто. не скорби обо мне: я мёртв, но ты-то нет. продолжай жить так, будто я всё ещё где-то рядом. и я буду с тобой: воспоминания обо мне будут живы в тебе.

твой Йозеф».

      Вильд потянулся к часам, которые встали. Дрожащими руками он открыл крышку под циферблатом и, вскрикнув, зарыдал. Под крышкой хранилась их единственная совместная фотография. После извлечения её из часов они снова пошли: фотография мешала движению шестерёнок. Но Вильд уже не замечал тихого тиканья, которое когда-то его успокаивало. Он прижал фотографию к груди и дрожал, пытаясь сдержать слёзы.       Уве вздохнул и, стряхнув пепел, выбросил бычок в окно. Он подошёл к Вильду и, не глядя на него, коснулся его плеча. Вильд вздрогнул и взглянул на Уве, тот смотрел на стену, на которой из интересного была только большая трещина.       — Твой офицер гордился бы тобой, — ровным голосом сказал Уве, — ты сделал то, чего он не смог: наподдал Котхему и остался жив. Думаю, он был бы счастлив.       — Он должен был жить! — Вильд стиснул зубы и чуть не порвал фотографию. — Жить и гордиться, что мы пережили эту развалюху!       Уве резко повернул голову в сторону Вильда. В его глазах мелькнула ярость, он одёрнул руку, которая лежала на плече Вильда. Тот широко распахнул глаза и хотел было что-то сказать, но не смог: опешил, когда Уве схватил часы и убрал их в карман пальто. Уве вышел, а Вильд, дрожа всем телом, остался на кровати. В приступе ярости он схватил письмо и порвал его, после кинул порванную бумагу в сторону печи. Клочки не долетели до нее и остались лежать на полу. Вильд поджал колени к груди и закрыл лицо руками, не желая видеть, как остатки прошлого теперь ничего не значат.       Уве вернулся с тушёнкой, ложкой и чаем. Он молча поставил их рядом с Вильдом, а сам, увидев обрывки письма, собрал их и кинул в печь. В комнате стало теплее: Уве развёл огонь. После он достал часы и нож, Вильд потянулся к нему, но Уве лишь отмахнулся.       — Отдай часы! — с раздражением прошептал Вильд. — Ты их сломаешь!       — Хуй тебе, а не часы! — усмехнулся Уве, царапая обратную сторону наручных часов. — С ними ты останешься здесь и станешь шлюшкой Котхема!       — Это теперь мои часы! — закричал Вильд. — Это память!       — То, что ты делаешь — это не память, а паломничество! — Уве продолжал царапать часы. — Причём тупое! — он кинул Вильду часы и убрал нож. — А вот это теперь память! Чтобы ты помнил, что прошлое уже не вернуть. Выпей чаю хотя бы, а то он остынет!       На крышке часов было теперь выцарапано «W+U». Вильд сжал часы в руках, будто пытаясь почувствовать тепло, которое когда-то дарил ему Йозеф. Но металл запомнил только температуру рук Уве и его собственную. Вильду было горько, но он понял: теперь нельзя не то что отступать, но даже смотреть назад.       — Предлагаю сегодня остаться здесь, потом можно бежать, — сказал вдруг Уве, снимая пальто.       — Нельзя: мы можем оказаться на линии фронта, — ответил Вильд, застёгивая часы. Теперь они красовались у него на руке.       — Ну и как нам это узнать? — Уве взял консервы со стола и поставил на печь, чтобы разогреть. — Не по деревне же шляться! Или ты предлагаешь по звуку ориентироваться — где громыхнуло, туда не идём? — он усмехнулся.       — Ни в коем случае! — решительно ответил Вильд. — Я соберу радио, я умею. Так мы поймём, куда бежать. Ты же сможешь понять, куда нам надо двигаться?       — Я нашёл на конюшне карту, Тотхайм её там оставил, — он вытащил из кармана пальто много раз сложенную бумагу, — мы точно не окажемся на фронте. Что тебе нужно для радио?       Наутро Уве притащил старый радиоприёмник. Он плохо спал, потому что Вильд постоянно ворочался и говорил во сне, иногда кричал имя Йозефа. Когда Уве откровенно устал от этого, он решил найти ещё детали — вдруг какие-то, которые он нашёл вчера, не подойдут. Но тут он наткнулся на радиоприёмник, сломанный, но радиоприёмник. Вильд был несказанно рад: ему не придётся полностью собирать радио, это будет быстро и легко. Не завтракав, они потащили всё в своё убежище. Вильд колдовал над разобранным радиоприёмником с вырванными проводами. Уве же выкрал с кухни картошку, нашёл съедобные грибы и готовил их на костре.       — Ты хоть поешь, учёный, — Уве протянул ему картошку в мундире, — как успехи?       — Антенна была перерезана… — не отрываясь от работы, произнёс Вильд. — Нарочно. Кёрн не дурак. Но тут есть детекторная лампа — она цела.       Вильд достал из кармана кусок проволоки, снятой с забора, и стал скручивать её в спираль. Уве, заворожённо наблюдая за работой, стал есть картофель, который предлагал только что другу.       — О, теперь это похоже на настоящее колдовство! — восхитился Уве. — Тебе молний не хватает для антуража!       — Молний мне не надо, я не из СС, — Вильд усмехнулся.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — Уве стал вертеть головой, чтобы лучше рассмотреть устройство.       — В целом, да, — Вильд подключил провода к батарее, — просто если не понимать, то это будет магией. А магия — это сложно.       Вильд резко повернул ручку настройки. Радио зашипело, выстрелило треском. Уве, услышав, что механизм оживился, подвинулся ближе к Вильду, чтобы уловить какие-то слова. Помехи прошли, и они услышали приятную спокойную мелодию. Они вздрогнули от неожиданности, но после не двигались: мелодии вторил красивый женский голос, который пел на незнакомом языке. Уве издал истерический смешок, из глаз его брызнули слёзы, а Вильд, положив голову на плечо товарища, потирал часы и улыбался. Он хотел бы разделить этот момент с Йозефом, но от него остались только часы. Сейчас с ним был Уве, без которого он бы не решился собрать радио. Страшно было представить, как бы он жил на вилле, если бы не познакомился с Уве. Так прошло несколько чарующих песен, а после появились помехи. Уве встрепенулся и выключил радио, испуганно глядя на Вильда.       — Нас же не найдут, так? — робко спросил Уве.       — Я не знаю, — Вильд вздохнул, — будем включать ночью, думаю, в это время глушить не будут… — он посмотрел на Уве. — Что ты там мне предлагал поесть? Я голодный!       — Сейчас принесу! — почти отрапортовал Уве, вскочив. Ему было стыдно за то, что он съел принадлежавшую Вильду картофелину.       Уве принёс жареные на ветках грибы и картошку в мундире. Вильд с удовольствием уплетал картошку, а к грибам он не притрагивался: он доверял Уве, но к грибам относился с подозрением.       — Да я прекрасный охотник на грибы! — возмущался Уве. — Ешь, не отравишься!       — Точно? — Вильд поднял бровь и посмотрел на Уве.       — Смотри: я их ем, и мне нормально! — Уве снял гриб с ветки и положил в рот.       — Если ты отравишься, то как тебя лечить? — поинтересовался Вильд.       — Никак! — Уве усмехнулся. — Но это сморчковая шапочка, я её столько жарил, что в ней ничего полезного и неполезного не осталось! Ешь! Видишь? — он откусил от гриба шляпку и показал ножку Вильду. — Ножка полая, значит она не ядовита!       — Ладно, — Вильд вздохнул и взял гриб с ветки, — умирать, так вместе. Но если что, твои последние слова: «Да я прекрасный охотник на грибы!»       — Дурень! — Уве легонько толкнул его ногой. — Я тебе это припомню! — он вмиг посерьёзнел. — Теперь-то, когда мы узнаем, где нет солдафонов, можно бежать или есть какие-то ещё невыполненные долги?       — Одежда, — коротко ответил Вильд, ткнув себя в форму, — в этой нас застрелят.       — Тогда надо в эту треклятую деревню, — Уве вздохнул, — а она кишмя кишит лягушатами…       — Мы можем напроситься завтра у Кёрна на поход в деревню, — предложил Вильд, положив в рот ещё один гриб, — тогда мы легально проберёмся в деревню.       — Да ты стратег! — Уве усмехнулся, ударив Вильда по спине. — Придётся её красть: денег-то у нас нет.       — Только берём, что нужно! — предупредил Вильд. — Не больше, ни меньше!       — Эй, я не вор! — обиженно проговорил Уве. — лишнего не возьму!       — Да чёрт тебя знает… — уже с иронией сказал Вильд.       — Да ты мразь! — звучало это абсолютно беззлобно.       Уве кинулся на него, и Вильд упал на пол. Он не пытался бороться, а и Уве не дрался: лишь усиленно делал вид, что зол, и прижимал Вильда рукой, которую тот при желании мог легко убрать. Поглядев друг на друга с полминуты, они всё же заулыбались.       — Дурной! — Уве ткнул ему пальцем в лоб. — Обожрался грибов и дерзит!       После этого Вильд издал тихий смешок. Уве, долго сдерживавший смех, фыркнул, и они уже не могли остановиться. Уве повалился на Вильда, и они лежали в пыльном углу старой сторожки, где их никто не мог найти. Осталось дождаться ночи, а пока можно было дурачиться, выхватывая у войны украденные моменты настоящей юности — той, что измерялась не маршами и выступлениями, а вот таким смехом, зажатым в кулак, но от этого только более яростным.       Ночью они всё крутили ручку радио, чтобы поймать новости о расположении армий. Вильд справлялся с частотами, а Уве, разложив карту, готовился отмечать опасные точки. Они поймали какие-то переговоры об аресте экипажа какого-то корабля, а после — немецкую частоту, где говорилось об укреплении позиций ближе к границам Германии.       — Тьфу ты! — воскликнул Уве. — они что, язык не знают? Это же называется: «Мы отступаем! Нас щемят!»       — Боятся, а поэтому врут, — спокойно ответил Вильд, — кстати, на прошлой частоте говорилось о подозрительном корабле у Марселя. Может, послушаем?       — Нам нужен маршрут в немецкие Альпы, ты сам говорил! — ответил Уве. — На кой чёрт нам какие-то ушлые моряки?       — Я думаю, это может касаться лягушатника, — серьёзно ответил Вильд, — Ты знаешь английский? Я просто не всё понимаю.       — Чуть-чуть, — Уве сложил карту, — французский у меня получше… Давай тогда займёмся этим шифром… Только если это будет пустая болтовня, я тебя стукну картой по нежному месту! У нас времени мало!       — Хорошо, — ответил Вильд, — будешь переводить французский если что и помогать мне с английским.       Сообщение повторилось: мексиканское судно, немецкая часть экипажа. Вильд резко прибавил громкость, отчего динамик захрипел. Уве впился пальцами в край карты, оставляя на ней влажные пятна от потных рук. Контрабандисты. Мексика. Внезапная догадка ударила их одновременно — эти люди помогают Кёрну. Должны были, если бы не арест. Помехи не давали разобрать иностранных слов, Уве жестом показал сделать звук тише, будто если он скажет хоть слово, то их тоже арестуют. Вильд взглянул на часы — десять восемнадцать. Обычно в это время на вилле все пьянствуют. Эфир всё равно передавался с помехами, а потом вообще затих.       — И что нам делать? — тихо спросил Уве, настолько тихо, что Вильд читал по губам эту фразу, глядя то на Вильда, то на приёмник.       — Ждать, — так же тихо ответил Вильд, — но к вилле мы не подойдём.       — У нас ничего нет! — Уве махнул рукой. — Нас убьют или мы сами сдохнем от голода!       — Надо слушать эфир, — сказал Вильд, — нужно понять, что они решат.       — Ты слушай, а я пойду! — решил Уве, встав с пола. — Я всё равно ничерта не понимаю!       — Мильке! — Вильд попытался остановить его. — а вдруг что случится? Не видно ни зги!       — Вильд, мы и так очень рискуем, — серьёзно ответил Уве, — так у нас хоть будет шанс выжить. Я вернусь целым и невредимым.       — Мы должны быть вместе! — строго сказал Вильд, взяв его за руку. — По отдельности мы умрём!       — Быть вместе не значит ходить друг за другом хвостиком! — раздражённо прикрикнул Уве и попытался вырваться из хватки Вильда.       — Да ты! — Вильд потянул его на себя, отчего Уве упал на колени. — Ты что, не понимаешь? В одиночку здесь нельзя! Да и вдвоём опасно! Вспомни герр Тотхайма!              — Ты сука! — Уве хотел продолжить тираду, но замер, когда Вильд прижал его к себе.       — Я оставил Йозефа, даже ничего не сделал для его спасения, — голос Вильда дрогнул, Уве не видел его лица, но знал, что он плачет, — тебя я не потеряю! — он обнял Уве крепче. — По крайней мере, из-за своего бездействия… — раздался тихий всхлип. — Здесь человек человеку — волк, а мне повезло найти друга, и я тебя, друг мой, буду беречь как самое дорогое сокровище: дороже часов, фото и подвески!       Уве ничего не говорил: знал, что расплачется. Он лишь обхватил Вильда и укусил его за плечо. Через одежду было не больно, но боли и не должно быть: он просто хотел показать, что жив и будет держаться Вильда во что бы то ни стало. Часы Йозефа тикали очень громко, заглушая белый шум. Они будто вели отсчёт до решения судьбы виллы. Они всю ночь слушали эфир, даже тогда, когда стало понятно: виллу будут бомбить.       В шесть тридцать утра Кёрн прихорашивался, чтобы встретить контрабандистов. Они должны выйти на связь в семь, и Кёрн знал: они не подведут. Его никто никогда не подводил.       Но у судьбы были другие планы: первый снаряд попал в крыло, где в основном располагались мальчики. Уве и Вильд слышали, как над ними гудят самолёты и притихли. Не слышно было криков, только взрывы разрезали тишину. С первым ударом разлетелись птицы в окрестностях виллы. Самолёты кружили над виллой, словно стервятники над коровьей тушей.       Когда гул самолётов стих, Вильд и Уве стали слушать небо, чтобы не попасть под обстрел, если будет второй заход. Они вышли к вилле через два часа после окончания бомбёжки. На месте большой старой роскошной виллы теперь стояло пепелище. Тридцать два человека были похоронены под рухнувшими стенами, а их тела теперь жжёт пожар.       — Мы свободны, — в голосе Вильда слышалось восхищение, но он плохо видел разрушенную виллу из-за слёз.       — А что делать дальше? — спросил Уве боязливо и обхватил руку Вильда.       — Не знаю, — Вильд пожал плечами. История Вильда и Уве на этом обрывается.       Они не стали героями — ни для Германии, ни для союзников. Вы никогда не услышите их имена на занятиях истории.       Возможно, где-то в Мексике до сих пор живут два седых старика, вспоминающих яблоню в аду и содержащих небольшую конопляную ферму.       А может, их кости уже давно стали частью французской земли.       Или Вы можете встретить где-то в Мюнхене стариков, что танцуют под джаз.       Возможно, Вы когда-нибудь увидите в антикварной лавке красивые часы, на крышке которых выцарапано «W+U»       Никто не узнает этого наверняка. Если будете в окрестностях Нарвы и увидите старую раскидистую яблоню, то можете подойти к ней и прильнуть — возможно, Вам удастся услышать тиканье. Это значит, что время на мирную жизнь у Вас ещё есть!

Окончен бой — зачах огонь,

И не осталось ничего.

А мы живём, а нам с тобою

Повезло назло!

Агата Кристи «Как на войне»