Последняя картина

      Жизнь – очень хрупкая вещь. Но не менее прекрасная. Она как спичка: пламя завораживает, но обжигает, а потом затухает, оставляет после себя чёрную труху. С ней больше нечего делать, её уносит ветер вместе с воспоминаниями. Только если она не оставит после себя след – чёрные пятна, изуродовавшие что-то, что было дорого. Что-то, что уже не исправить.       Молодой парень застыл на месте. Чёрные кудри трепал ветер, а в глазах плясали яркие отблески огня. Уже ничто не исправить, и он прекрасно понимал это. Он знал, что найдёт его. Он знал, что заставит его ответить за всё, страдать, мучиться. Но сердце говорило: то, что сделал этот человек тогда…       – Джин, это было... прекрасно. – Шёпот не услышит больше никто; никто не узнает о предательстве. Но как же ужасно, как невыносимо противоречия скребли его едва уцелевшую душу. Художник закрыл глаза, чтобы совладать с нахлынувшими вновь эмоциями от воспоминаний того кошмарного утра.       Перед его глазами вновь эта маска, чёртова улыбка; руки убийцы плавно касаются его волос, оглаживают их, спускаются к плечам. Тихий вкрадчивый голос говорит ему о картинах. О том прекрасном, что художник смог передать. «Я знаю, что тебе нравится, Джин. Я рад.» Видеть его одобрение – высшая похвала.       В их последнюю ночь небо было ясным. Они окунулись в ночную прохладу, но Хвэю не было холодно. Он чувствовал только тепло чужого тела, слышал стрекот сверчков, под который его уложили на мягкую траву.       Он не помнил ни одного сказанного слова из монолога об искусстве. Всё его внимание было приковано только к лицу виртуоза. К задумчивому взгляду его алых глаз, бледным, едва изогнутым в улыбке губам. Это завораживало. Настолько, что Хвэй и сам не понял в какой момент его губы слились с чужими в пьянящем поцелуе.       Сознание само рисовало в воображении всё новые картины, каждая из них была уникальна, каждая завораживала больше предыдущей, но ни одна из них не была совершенной. И вдруг что-то вспыхнуло, заставило обратить всё внимание на себя. Мысль о цветущем лотосе в лучах рассветного солнца; тот самый элемент, которого недоставало всем этим картинам. Тот самый человек, который погубил всё, разрушил, заставил его страдать. Но в то же время пробудил внутри нечто большее, выманил на свет спрятанное глубоко от всего мира. И теперь художник знал, что это и погубит виртуоза. Уже погубило.       Темноволосый художник взмахнул кистью и резко открыл глаза. Мир медленно возвращался. Вокруг него были руины храма. Ночь выдалась такой же прохладной, и Хвэй почувствовал, что продрог. Он постоял ещё пару минут в тишине перед чистым холстом, но в разуме больше не было места новой картине. Там рождался план, цель, ради которой стоило бы жить дальше. И эта цель – самое захватывающее его разум произведение искусства, увядающий в его руках некогда красивейший лотос.

***

      Кто-то следовал за ним шаг в шаг, не отставал ни на секунду, но оставался неслышимым для человеческого уха. Быть может, если бы Хада Джин действительно был демоном, как говорят о нём, он смог бы не только увидеть бесшумного преследователя, но и лишить его такой хрупкой, единственной жизни. Иной у него не будет, и от этого только больше захватывает дух. Так что оставалось ждать, заманивать его дальше, чтобы в самый подходящий момент развернуться и выстрелить – распустить новый прекрасный цветок, лишить скучной симметрии раз и навсегда. Да, это будет восхитительно. Но искусство не терпит спешки.       Благоухание цветущих деревьев сменилось открытым облачным небом. Вечер принёс с собой стремительно спускающийся на землю мрак; а они всё шли дальше, дальше от чужих глаз, которые могли испортить их тайное свидание.       Наконец Джин остановился: в нескольких шагах сбоку он уловил тихий щелчок. Сработала его ловушка. Она развернулась под ногами жертвы сияющим лотосом. Каждый раз это была настоящая услада для ушей виртуоза. Как и вскрик боли, который следовал за ним.       Он театрально развернулся в предвкушении и увидел всего лишь мальчишку. Да, он помнил его: пряди вьющихся волос, спадающие на миловидное лицо, словно росчерки чернилами; глаза, способные воссоздать любой цвет из палитры этого мира, стоит Джину только пожелать; нежная кожа и тонкие руки, когда-то бережно сжимавшие меж пальцев кисть, чтобы изобразить на холсте нечто прекрасное специально для него – Джина, единственного, кто принял весь талант художника, кто увидел в нём большее, заставил довериться и открыться.       Всего секунда и нахлынувшие воспоминания отступили так же стремительно. Рука виртуоза даже не дрогнула. Разве может быть для человека награда выше той, которую он предлагал? Красивая смерть. Центр новой захватывающей дух картины, сотворённой руками великого мастера. Она будет одной из лучших, в этом не было сомнений.       – Ты выманил на свет тьму, Джин. – Этот тихий голос так подходил ему - шелковистая нить, дополняющая тишину этого места. – И теперь эта тьма поглотит нас обоих.       Плавный взмах кисти – последнее, что видел виртуоз, когда ещё мог сделать выстрел. Мир начал меняться: напротив него стояло чудовище, окутанное мраком. Оно возвышалось над всем этим жалким миром, желало смерти виртуоза, было готово на преследования, но чувствовало, что Джин понимает: не убежит, не скроется.       Чёрные тени тянутся от фигуры к его ногам, словно ядовитые змеи. Вопреки всему бежать, бежать, что есть сил. Он не управляет собой, не видит другого выхода, разум кричит ему единственно верное "беги! ". И он бежит. Он разворачивается, но успевает сделать лишь пару шагов.       Новый взмах кисти – и мир для виртуоза меркнет, теряется в пустоте.