Становление

Франция всегда была будто бы маленькой родиной для Джеймса — так он сам себе говорил, покуда приезжал туда не менее двух раз в году, особой, длительной, но нежно-пуховой любовью обожая эту страну. пусть это и абсурдно, смешно, что воплощению Соединенных Штатов Америки было столь хорошо в чужой стране, но ведь он в первую очередь, в самом первородном своем начале, такой же человек, как и все на земле. мог ли кто тогда осудить простого юношу за то, что ему нравится в гостях у дорогих ему людей?  но уж если говорить о воплощенческом в нем, то все было ещё проще — Франция, на тот момент ещё Женевьева Адела Агнесса, Французское Королевство, очень помогла американскому народу с получением независимости от Британского гнета, а сам Джеймс виделся с ней лично, откровенно моля о содействии. это стало первым знакомством с целым поколением глаз цвета молодой древесной листвы, добрыми и впитавшими в себя тепло солнца. было у них в то время общее — неприязнь к англичанам. а будь они и людьми, то нашлось бы еще кое-что связывающее — родство. крайне дальнее, неучитываемое в их случае, но родство.  еще тогда эти земли покорили особенно восприимчивого юношу. они виделись ему такими же сладкими, свободными и просторными, как впервые увиденное им небо над независимыми американскими штатами.  дружба на определенной, не близкой дистанции всегда сохранялась со всеми уроженцами французских государств, как бы не ссорились их люди или как часто бы не умирали воплощения Франции, сменяя друг друга.  и вот, самый последний малыш, задержавшийся в живых на уже целых 47 лет, особенно полюбился Штатам. тот был буквально взращен в компании Фабера, что первый заметил приятный характер ребенка. хорошенький, открытый, но отнюдь не с кисельно-приторным нравом, мальчик, заставший время, когда история вершится, когда человечество познавало свои грани, а познав, создавало новые и новые.  именно к нему Джейми и зачастил приезжать с завидной регулярностью. а делать было это еще проще, когда прекрасный Париж был так близко к любимому, но совсем по иному, Санкт-Петербургу. отбывая там откровенно долго (порой даже дольше, чем на родине), нежась с душой его, его ненаглядным, его Александром, с легкостью можно было добраться до мировой столицы любви. иногда можно было засомневаться —в чьей стране Джейм проводит больше времени? но, его бесспорным победителем остается Российская Империя, еще совсем давно сразивший молодое воплощение наповал. даже война, первая столь огромная по своим масштабам, не разделила их, не окутала угрюмой дымкой, не добавила нервозных морщин улыбчивым лицам.  это была первая поездка к Винсенту в этом году, пускай он и только начался. она была долгожданная и предвещающая собой нечто совершенно прекрасное. даже сны тут были особенные, орехово-медовые — в них Фабер ещё был в России, рядом с Алексом. они всю ночь, что длилось сновидение, стояли на вокзале у поезда, держащего путь в Париж. дымчатый мираж локомотива грез учтиво ждал, терпел долгие объятия возлюбленных, в определенный, но не ясный точно момент оставшихся одних на станции. шелковые поцелуи опускались на голову, щеки и губы молодого Фабера, а тот, улыбаясь, отвечал, чувствуя при каждом соприкосновении с фигурой любовника губами легкий абрикосовый привкус. уйма слов лилась от них друг друга друга, пусть они так и не были сказаны на вокзале в реальности, но, право, те так отчаянно вертелись на языке. теплые руки поразительно четко ощущались, огибая хрупкого вида белокурого блондина на перроне. любимые ладони приятно оглаживали спину вдоль позвонков, что время от времени выгибались, в попытках прижаться сильнее. чемодан был где-то в стороне, откинутый за ненадобностью, пока главное сокровище было в руках. даже тоска от разлуки не оседала на душе от происходящего прощания — Джей ведь обещал скоро приехать, а Александр обещал дождаться. они дали друг другу слово увидеться вновь совсем скоро. развеиваться эти видения стали плавно, вероятно, не вытерпев слабого звука шагов где-то рядом со спящим Фабером. так легко и неясно это происходило, что даже и казалось частью воображения, подарившего такую прекрасную ночь.  просыпаясь от этой чудесной дремоты в совершенном удовлетворении, Джеймс потягивается, после усаживаясь на мягкую постель. его гостевая комната была залита теплым и игривым полуденным солнцем. слабо, совершенно тяжело и неохотно приходят мысли, отметившие, что после вчерашних прогулок до рассвета вместе с дорогушей Теодором, американец проспал столь долго.  только в гостях у любимого друга Джей мог позволить себе спать почти до самого обеда, когда же у себя ещё не имел привычку всласть отсыпаться. да и разве можно, если даже его собственный дом на родине был очень небольшим и скромным? не то, что у Винсента.  стоял теплый, совершенно не удушающий, весенний день, проникающий с легкими порывами ветерка в приоткрытое окно комнаты. заполняя легкие, стоял запах недавно распустившихся цветов, в которых, откровенно говоря, воплощение Америки не разбиралось. душисто и расслабленно, даже как то необычайно радостно было сейчас так лежать навзничь, смотря то в потолок, то на остальную комнату.  лениво и медленно вставая с кровати, он проходит по комнате, неловко качаясь, чтобы приоткрыть нежный тюль и ещё разочек глянуть на пейзажи города любви.  приводя себя в чувства, разглядывая бодро резвящихся детишек прямо по улице и подставляя лицо под внемающий их играм ветерок, неспешный взгляд возвращается в комнату, где блондин углядел краем глаз на столе, что был дан гостям для деловых мелочей, невскрытый конверт. как не трудно догадаться, с вечера здесь ничего не было.  взяв не плотную бумагу двумя руками и вчитываясь в прописные французские слова, Фабер узнаёт себя в поле адресата. кому он мог понадобиться в час своего отдыха? держа в руках его, чувствуется даже легкий азарт и волнение, а кончики пальцев немеют.  облокотившись спиной на деревянную оконную раму, юноша тряхнул головой, отогнав сонливость, после чего резво вскрыл письмо и принялся спокойно читать написанное. мальчишка, на вид совсем молоденький, лет 14, в дешевом, драном и заношенном полушубке, что явно был ему не в пору, беспокойно кусал небольшую сухую веточку, торчащую из его рта, что тот отломил у чахлого, полуживого куста неподалеку.  оперевшись на ствол дерева за своей спиной, он наблюдал за тем, как почетного джентельмена напротив привязывали к крепкому и высокому дубу.  над ними возвышались кроны, уходящие в самое небо, скрывая ото всех и даже от солнца происходящее здесь. местами лежал снег, рыхлый и по большей мере грязный, сквозь который нерешительно пробивались маленькие, точно редкая и полупрозрачная щетина, травинки. они прорастали, не зная еще, что не получат здесь солнца почти никогда, что будут съедены какими-нибудь зверьками, совершенно открыто и искренне представая перед миром. уже кончается апрель, но в этой местности все равно было прохладно, особенно юнцу в чужой поношенной одежде. но тот не жаловался. совсем нет — картина перед глазами его согревала как нельзя лучше. папенька его уже был совсем хилый — после деревенской зимы у того обострилась болезнь легких, может, чахотка и это совсем ухудшало его слабый дух, никчемное напоминание о прежней России. ещё бы чуть-чуть и умер бы сам, но этому несуразному оплоту царской власти повезло выздоравливать, многие все же были благосклонны и милосердны к воплощению Империи. тут, о, какая удача, переезд царской семьи в Екатеринбург. за время в поезде Саша мог полноценно отдохнуть, подлечиться, без суеты и нагрузок. судя по взятой бумаге и чернилам, даже планировал что-то писать в перерывах ото сна. однако он здесь. поезд после недолгой остановки от запланированных Мишей поломок уже давно мчался вдаль к городу, что был указан на нем выгравироваными на вагончиках буквами, а хитростью подговоренных людей Александр Романов, собственный персоной, был сейчас здесь, с ним. наконец мог поглядеть на своего сынишку, правда, с такой злобой и отвращением.  чего же Вы, папенька? не узнаете своего сынишку? да, пускай, сбежал он из дворца ещё в феврале, но ведь теперь вернулся прямо к Вам. - Мишань, закончили. точно сам управишься? - мужичок по правую руку от Александра потуже затянул его веревки и почесал затылок. его неладно скроенный тулуп точно бы составил прелестную пару шубке Миши. угрюмый малец кивнул.  если совсем откровенно, то следовало сказать, что он уже давно мечтал об этом, проговаривал и иногда шептал сам себе, и наконец, сейчас не мог предать свои грезы, струсив. оглядевшись, он замечает на размякшей от потаявшего снега земле хорошенький такой булыжник, меньше кулака и даже не слишком острый, пальцы плавно скользят по неровностям и проимкам, — то что надо. подобрав его и играюче подкинув в руке, Миша давит своими по детски короткими руками на впалые щеки отца, массируя и заставляя приоткрыть губы, после чего насильно сует этот грязный камень в рот отца, глумится напоследок.  — какова же ваша последняя воля, папенька? — спрашивает тот, после отходя назад на несколько шагов под невнятные мычания от старшего позади.  взяв из-за спины старое, потертое, но явно верное охотничье ружье, Михаил на удивление крепко и уверенно держит его, несмотря на свои габариты. что-то было пугающее в том, насколько хладнокровно обходился этот парниша с оружием — его близкие, по-настоящему близкие, знали как он выглядит в эти моменты. темные брови сдвинуты, изумрудные глаза не сияют, а больше похожи на две устрашающие бездны на юном лице, тонкие сухие губы напряженно сжаты. вскинув ружье на плечо, пара секунд ему понадобилась чтобы принять правильную позицию, прицел и безмолвный выстрел в глубине лесной чащи, пуля пронзает грудь воплощения, пачкая кровью любимую и теперь единственную шинель мужчины. выстрел, пуля четко входит в камень во рту Александра, загоняя его в самое горло и ещё один контрольный выстрел между глаз.  сердце мальчика колотится от восторга. бегло пробегаясь глазами по рукописному письму, в секунду Джеймс себя останавливает. он чувствует, будто не уловил суть, а она оказалась здесь куда серьёзнее, чем ему казалось, когда тот взял письмо.  он пытается сконцентрироваться и вчитаться ещё раз, но удаётся выцепить из вороха текста лишь немногое. "наши сожаления.... по прибытию не оказалось.... в его купе все перевернуто..... всю дорогу был тихим.. " - голубые глаза, полные первобытного страха и ужаса, стали нервно бегать по строкам письма от одной душечки **** из приближённых к царской семье. он хочет убедиться что все не так, как показалось, что цель письма совершенно иная, может, он все не так понял.  после нескольких тщетных попыток прочтения этих строк сердце юноши будто замерло. и сейчас он был готов упасть на колени и молиться, чтобы оно остановилось навсегда. осознание произошедшего постепенно накатывает, будто погружая в бездонную пропасть. здесь говорится о его любимом, о его Алексе.  за время своей поездки Фабер получал всего несколько писем от возлюбленного —в одном он жалуется о ссылке, о побеге сына, о восстании, а в другом плачется о простуде легких, а также бóльшую часть его отвел на клятвы в своей тоске по американцу и признанию в вечной любви. оно до сих пор греет душу, отложенное отдельно от стопки других писем любовника.  неужто.. он предчувствовал?  кишки резко, болезненно скрутило, а понимание подступило едким, огромным комом к горлу, мгновенно бросило в жар, а после в озноб. опуская взор ниже, видно, как его тело начало трясти, а буквы на бумаге не удается различить. через несколько секунд в этом и не находится смысла, отрицание разбивается об истину, а та приносит страшное знание. бесполезно. что бы он сейчас не предпринял — теперь все бесполезно.  резкая слабость наваливается на невысокую фигуру и Америка сполз на трясущиеся колени под окном, заходясь в нервных вздохах и шумных выдохах, каждый из которых заставлял горло болеть, а тело содрогаться от интенсивности. до странного трезвая и отчётливая мысль виднеется в помутневшемся сознании: "неужели моя любовь мертва?" секунда, всего жалкое мгновение, но этого хватает, чтобы ощутить, как теперь, предельно четко, у Джеймса больше нет души. он не знает, была ли та раньше, но теперь, когда его единственный на всем свете любимый теперь не с ним, то все человеческое, что оставалось в воплощении штатов теперь мертво. кошмарное ощущение пустоты это все, что осталось в бесполезной оболочке воплощения.  почему он блять ничего не подумал предпринять? почему не увез Сашу? почему не спас? зачем был так наивен? почему не сделал хоть что-нибудь? вереница навязчивых вопросов резко стали колотиться о стены черепушки.  тут, ком лопается, удаётся набрать полные легких воздуха, а когда тот выходит, то, не успев осознать этого, вероятно, адский, нечеловечески протяжный крик отчаяния вырывается из горла юноши. он сгибается пополам, надрывается и хрипит, хватается за грудь двумя руками, стискивая себя до боли. хотелось процарапать до внутренностей, сломать себе ребра, но лишь бы вытащить этот ужас из себя и заставить молчать. чёрная бездна ужаса поглотила его, переполнив неведанными раньше ощущениями. вместе с криком, теперь вся комната постепенно погружается во мрак.  мир в небесных глазах стал темнеть.