Стена на века

Всё повторялось. Тамара Николаевна Краснова, совсем не похожая на женщину, которую долгие годы считала собой, половину заката и вечера мёрзла на крыше — от ветра? От мыслей. От новой фамилии. От неслучившейся новой семьи. Ей хотелось… да чёрт его знает, чего ей хотелось. Какого-то мира и счастья на старости лет и опоры в другом человеке. Ирония в том, что она за него и не вышла бы, если бы не Молодцов, растревоживший душу. До Вити в Москве, а затем и в кругу самых близких людей она верила, что никогда уже больше не впустит — ни в сердце, ни в дом — никого. Что она навсегда только мама и бабушка, но не жена — удивительно, правда? Ни разу за целую жизнь. Она — беспрекословно — Тамара Кулик, с ого-го каким именем. Витя сломал это просто своим появлением. Дело совсем не в прощении или смертельной обиде — Тамара столкнулась с беспомощностью перед чувствами, словно зверёк, испугавшийся, загнанный в сеть. Как Бетон, угодивший в ловушку и выбравшийся к людям на руки. Это была не любовь, не смешите: она не способна любить романтически и безоглядно, не девочка, в ней это выгорело лет так сорок назад; это было доверие — ведь Молодцов подобрался к ней со стороны её внука и дочери, как бестолковый отец, дед-чудак, как дурак — но единственный в мире родной. Ростик с Катей его полюбили, и ей ничего не осталось, как тоже принять его. Не ожидать никакого подвоха. Открыться, хотя бы немного. По-своему, чёрство, но всё же к нему привязаться. И всё повторилось. Она стала мягче — сама даже не поняла. Она вдруг ощутила себя так спокойно, что — дура, набитая дура! — расслабилась и перестала ждать от этой жизни обмана. Она по-другому взглянула на Жору, с которым уже пару лет была близко знакома, на «ты», после периодических ужинов, перетекающих в ночи. Привычного флирта, союза похожих характеров, не отношений — скорее партнёрства. Партнёрство, которое переходило за рамки работы, едва ли к чему-то обязывало; иногда им с ней было… неплохо. Вино, ресторан, разговоры о жизни на юге (Георгий всегда любил Грецию, часто бывал там) и планах грядущих застроек. Улыбки и вязь комплиментов под звук живой музыки неподалёку. «Мы любим друг друга». Впервые — вот так, всем в лицо. Нет — ему, Молодцову, наотмашь, за приступ отчаянной наглости и за ещё один переворот на душе. За такую дурацкую и ни на что не похожую речь о квартирах как людях. За это его… предложение, что запоздало почти на полвека. «Мы любим друг друга; ну да, мы скрывались, давно уже вместе» — поверить бы в это самой. Это правда, которая вывернута наизнанку, почти до обмана. Единственный якорь, знакомая пристань, где можно укрыться от бури внезапных эмоций. Она ничего не теряла бы, если однажды они разошлись бы с Георгием, просто остались партнёрами. Если сейчас промолчала бы. Пусть отказала бы Вите, но не осадила вот так. Не достала из воздуха эту «любовь». Но она почему-то боялась — должна была спрятаться. От Молодцова? От каждого взгляда, прикованного к ним двоим? От себя? — Поздравляю, Тамара Краснова, — сказала она в никуда, так и стоя на крыше и глядя на первые звёзды. Бетон и тот грелся в квартире, свернувшись пушистым клубком и уснув. А она не могла больше спать. — Ничего унизительнее, чем за пару дней выскочить замуж, сбежать от семьи, а вернувшись, узнать, что тебя снова предали, и не придумать. Но это традиция — быть ими преданной, правда же? Всхлипнула: это от холода, точно. Октябрь — отвратительный месяц. Глаза почему-то слезились — наверное… да. Аллергия. На жизнь. На Краснова ли, на Молодцова, на Морина, Мишу — на всех, кто был в этом замешан и лопнул пузырь её самодостаточности, уважения, её стойкости. Все молодцы: исхитрились достать доказательства, вскрыть потаённые карты и козыри. Витя смотрел на неё словно с тихим укором. Точнее, не так, просто… разочарованно. При задержании Жора устроил им шоу, твердя, что по факту ни в чём не виновен и просто хотел КуликСтрою хорошего будущего: — Тома, это слияние было единственно выгодным! Я ведь хотел, чтобы было как лучше. Для нас. — А когда я тебе отказала, ты взял и продумал вот эту вот многоходовку, Илья накатал заявление, чтобы меня ликвидировать, чтобы ты манипулировал мной и «спасал» меня! Вы были с ним заодно. Ты представить себе не способен, как я себя чувствовала под арестом, ты… — Тома. Пойми. Я пытался уладить любые проблемы. Мои, твои, мы же семья. И когда тебя выпустили — я сумел это сделать! — Ну да, выкрал папочку прямо из рук Молодцова. Точнее, его же руками и выкрал. И чист, правда? Не называй нас семьёй. Это низко. — Сама же призналась, что любишь меня, — он уже не пытался казаться заботливым мужем. — А я, между прочим, старался тебе соответствовать. — Деньги ты любишь, — послышался всё ещё хриплый от долгой простуды, но твёрдый, как лёд, голос Виктора. — Искренне любишь, что даже закон ради них нарушаешь. А чтобы для Томы от них отказаться, отдать Валентину обратно, да хоть и с процентами, только бы Тома жила и работала, как она хочет… Об этом ты даже не думал. Вы, может, и муж и жена, но семья? — Убирайтесь отсюда, — а следом и Катя не стала молчать. — Я надеюсь, вас будут судить по всей строгости. Всё повторялось: построенный мир становился обломками. Быстро и непоправимо. Главе КуликСтроя, Тамаре Красновой, теперь оставалось выкладывать всё по кирпичикам заново. Самостоятельно. Что там ещё говорил Молодцов? Что… вот есть в любом доме кирпичная кладка, кирпичик к кирпичику, чтобы они притирались друг к дружке, хотя совсем разные; вот между ними придумали класть специальный состав, и тогда стена будет стоять на века. Что и мы, как кирпичики, разные: ты, я, и Катя, и Ростик, и Морин, и Мишка — куда ж его деть? Ведь из кладки не вытащишь, так вся стена рухнуть может… Она сейчас как наяву это видела: остановила его, прервала поэтичную речь о таких приземлённых вещах: рядом с ними впервые мяукнул Бетон. А теперь кот и сам стал таким же кирпичиком, серым и мягким… Сейчас она не перебила бы. Слушала дальше. Стояла бы в этих почти невесомых объятиях, и вполовину не столь же внушительных, как от Георгия, но не пустых. Настоящих. А был ли хоть кто-то, кто кроме единственной дочери так в неё верил и так же заботился, как Молодцов? Рисковал бы быть пойманным и нарывался бы на её гнев, но стоял на своём и всегда возвращался к ней? Витя теперь очень мало её беспокоил — и даже когда задержали Георгия. Может, он знал, как она себя чувствует, и не хотел досаждать. Может, всё ещё думал, что бред о любви, необдуманно сказанный ей, не такой уж и бред. Может, просто считал, что давно безразличен ей, как бы ни верил, что всё в его силах. Его предложение так и осталось её потрясением, хоть и прошло пару месяцев. Даже не заговорив откровенно, не зная, свободна она или нет, лишь едва приобняв её в этот единственный, не повторившийся вечер на крыше, надеяться, что она вдруг согласится, — ужасно смешно и по-детски наивно. Так искренне. Всё повторялось: она тосковала о нём. Снова. Дважды на эти же грабли? И хуже того: даже не разведясь и не сняв дорогого кольца — сделать новую глупость? Ещё и какую. Но… Тома, пойми: мы не молоды. Может стать поздно. Так Коля однажды сказал, когда… тоже о Вите. Она тогда плакала, не понимая, как сможет принять, подпустить его к Кате и Ростику. Знала бы только, как скоро — вот так же сквозь слёзы — решится на что-то совсем безрассудное. Звёзды безмолвно глядели ей вслед. Может, падали. Вниз, на холодный асфальт, полетела ещё одна — слабо блестящая, снятая, больше не стоящая ничего. Обручальная.

***

— Виктор Петрович! У нас посетитель. Впустить или встретите сами? Могу дать совет. — Ёшкин кот, это кто ж там… кого принесло, Василиса? Наверное, Мишка опять будет на ночь проситься. А вдруг его Катя — того… в третий раз, да, но, знаешь, у них это всё по любви. Катя злится, шипит на него: иногда прямо фурия, точно как Тома. А Тома ты знаешь какая бывает… Но вижу: глаза-то горят, и совсем не от злости. — Глаза? У Тамары? — У Кати, конечно, о чём я тебе говорю? Ты же умная, не человек. Это я дурак. — Виктор Петрович, у вас обнаружен пониженный уровень бодрости духа. Я рекомендую… — Да знаю я. Сон, витамины, зарядка, я всё выполняю, как ты говоришь, даже голос, смотри, наконец-то прорезался. Раньше нигде таких вирусов не было и ничего не мутировало. Да и люди тогда везде были приятнее. Хоть в Москве, хоть в Зауральске. Таких, как Георгий, у нас вообще не встречалось: чтоб женщину, и не чужую, а ту, кто тебя очень любит, своими руками упечь за решётку… Я, может, и вышел в утиль, только Тому не брошу и буду приглядывать. Пусть потихоньку приходит в себя, ей сейчас тяжело, это да… — Ёшкин кот, так и быть, дам подсказку. Тамара стоит у вас прямо за дверью четыре минуты. Ещё не звонила, но, кажется, скоро решится. Впустите её, и тогда, уверяю вас, ей станет легче. — Тамара?.. В мгновение ока послышался топот шагов: торопливых, запутавшихся, неуклюжих. И дверь распахнулась. Тамара! Она ведь и правда зачем-то пришла к нему… ближе к полуночи. Вздрогнула, будто совсем не ждала, что её так поймают. Она была здесь. А была ли она у него хоть когда-то? Он ей улыбнулся. Молчал, подбирая слова. Примирился с тем фактом, что плохо её понимал, но сейчас в родной зелени взгляда таилось тепло вперемешку с какой-то опаской. Она не звонила — пришла к нему лично, впервые, и он только хмурился, думая, что же с ней. Как она. — Виктор Петрович, не буду мешать, — первой заговорила давно уже ставшая частью него самого Василиса. — Не стойте в дверях, пригласите к нам гостью. Зовите меня, если я вам понадоблюсь. С тихим жужжанием неуловимо отъехала прочь. Тома фыркнула, не удержавшись. — Моя Василиса. Я так прикипел к ней, что даже когда уезжал в Зауральск, то забрал с собой… — Правда? Наверное, мне она точно бы не помешала, а то я давно… без компании. Но ничего, хоть Бетон появился. — Ты только скажи, и Домбай тебе тоже такую достанет, и, может, твоя и моя познакомятся… — он рассмеялся от этой идеи. Тамара туманно пожала плечами. Потом он застыл, поражённый догадкой. Могла ли она говорить не о роботе — о Василисе? Его Василисе? — Вить… — Тома зашла на порог; он тихонько прикрыл за ней дверь. Пригляделся к ней. В ней не осталось ни той неизменной её ядовитости, ни прежней силы свернуть горы, Тома была отчего-то растеряна, хоть и решительна в этом порыве. И что-то хотела сказать. — Вить, я… многое наговорила. Сейчас так смешно вспоминать всё, что было, да? Ты не всегда… выполнял мои просьбы и многое делал по-своему, в этом весь ты. Но ты вряд ли когда-то мне врал, так что… — Том… — Я хочу извиниться, — она устремила к нему заблестевший взгляд. Он осторожно её приобнял: просто чувствовал, что это было ей нужно. Она подалась к нему. — Много у нас с тобой было всего, но… с Георгием — я виновата. Прости за такую реакцию на твою речь. Когда мы с ним сказали, что вместе, давно, и я… я не была тогда так уж честна. И прости, что, когда ты пришёл навестить меня в камере, я не послушала предупреждения. Ты же был прав, Витя. И говорить не хочу о замужестве, это совсем… — Тома! — он наконец-то дозвался её. — Это он здесь предатель. Тебе-то за что извиняться? За то, что поверила? Все ему верили, я же и сам, как последний дурак, дал ему эту папку, и если бы мне потом не помогли… И Домбай, и команда твоей, Том, компании, и Морин с Мишкой — то я бы не справился. Мы, как кирпичики, стали стеной и сработали. Вместе. И ты была главной опорой. Она улыбнулась — сквозь слёзы. Упала к нему на плечо. Он погладил её: — Ну чего ты? Теперь всё в порядке. Когда мы избавились от инородного тела в семье и заделали этот изъян в ней, то наша стена ещё крепче, чем раньше. Она ещё лет пятьдесят простоит — да все сто! Потому, Том, что мы с тобой вместе её и построили, а КуликСтрой — гарант качества. — Сколько ты это придумывал, а, Молодцов? — Тома снова смеялась; он только обнял её крепче. — Да вот как впервые приехал — к тебе, к Кате… — Да, у тебя хорошо получается. Мне бы твою, Витя, красноречивость, — Тамара едва отстранилась, но так и стояла к нему близко-близко. Вдохнула поглубже. — Я выбросила кольцо с крыши. Поэтому можно считать, что я снова свободная женщина. — Как ты одна вообще очутилась там? Тома! — Что Тома? Вот даже не думай, я знаю, что ты сейчас хочешь сказать. Что со мной могло что-то случиться, да? — вскинула бровь, беспредельно красивая в этом своём возмущении. — Не начинай даже. Вот я приехала… это сказать. Я не знаю, когда я избавлюсь от этой фамилии, но начала считать дни. Я… Кольцо. Василиса. Фамилия. Вот он… совсем из ума выжил, только теперь осенило, зачем это всё… — Прости, Томочка! Я… погоди, я сейчас, — ему в голову всё-таки стукнула верная, самая главная мысль. Нога там, нога здесь — и вернулся, сжимая в руке за спиной кое-что сохранившееся от того неудачного вечера. Что он там ей нарассказывал? О кирпичах? Нет, квартирах. Квартирах… — Давай ты ещё раз послушаешь, что я скажу, ладно? Что я хочу сказать… Люди… они, то есть мы — это те же квартиры. Вот я, например… — Витя, хватит! — Тамара сама потянулась к нему с нетерпением. — Да, ты, конечно, такая квартира, которую больше нигде не найдёшь. — Устаревшая? — Да. Раритет. И, боюсь, я не знаю, как буду в ней жить, когда целую жизнь… я не знаю, как… чувствовать это. Могу ли я. Но… мне тепло в ней, вот это я знаю. — Фасад уже непрезентабельный, — всё же прервал он с улыбкой и взял её за руку, чтобы вложить старый-новый подарок. Своё обещание, верность, заботу и всё, что осталось несказанным. — Будем над этим работать. — Да, — тихо сказала она. Замолчала. Глаза, вновь блестящие, но по-другому, сказали ему, что Тамара ответила сразу на оба вопроса, включая незаданный. Всё повторялось. Его предложение не без волнения, взгляд, неотрывно следящий за ним, самый важный момент, опоздавший, но всё же случившийся. Сорок лет порознь и взрослая дочь, замечательный внук — такой умный, каких поискать. Столько лет неизвестности и отболевшей-вернувшейся горечи. Столько квартир, столько стен между ними. И только одна на двоих — та, в которой они всегда вместе. Семья как стена. Надо только держаться в ней каждым кирпичиком, верно? И эта квартира, какой бы она ни была, станет домом. Да, всё повторялось: он снова её целовал, а она отвечала. И что-то разрушенное вновь выстраивалось вокруг сердца незримой защитой.