На кончиках пальцев

Свет расплавленным мёдом закатного солнца очерчивал профиль сидящего на заправленной кровати Ёсана. В его руках была книга — одна из тех, что Уён дарил без разбора, не заботясь о жанре и названии. Просто потому, что чутьё подсказало: точно понравится. Обычно он выходил победителем в лотерее, вот и сегодня стихи Йейтса захватили внимание его парня. Ёсан утопал среди игрушек и подушек. Ноги — скрещенные в ступнях, глаза за стёклами очков, волосы — всполохи нарождающегося пожара. Человеческое воплощение стихии, её аватар, снизошедший на землю, прямо в руки жаждущего любви и понимания Уёна. Который, облачённый лишь в футболку и трусы, широко зевнул и пару минут впитывал тишину, обнимая чёрного кота-сосиску, что ему на прошлое Рождество подарил Ёсан, потому что «одна и та же наглая морда, не отличишь». После коротких обжимашек кот был сослан в изножье, а сам Уён, потянувшись и потеревшись щекой о чужое бедро, перебрался повыше, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица. Ёсан, погружённый в чтение, если и замечал его, то где-то фоном, чем-то смазанным, подобным иллюзии. И хотелось бы самому слагать стихи, хотелось жить в этих строках, которыми был очарован Ёсан, хотелось никогда не отпускать и всегда быть рядом. Во всех реальных и вымышленных мирах и вселенных. Переполненный чувствами, Уён провёл носом по щеке, вдыхая свежесть, прохладу кожи и едва заметную апельсиновую нотку. Он не считал себя фетишистом, но уши Ёсана были той силой, что заставляла его сомневаться, и не было никакой возможности ей противостоять. Уён прикрыл глаза, подхватил языком мочку, ощущая приятную тяжесть металлического колечка. Лёгкий выдох — на грани слышимости — мурашками пробежал по коже, заставляя дерзко прикусить мякотку, чтобы попытаться оставить дырку для нового колечка или гвоздика. — Айч! Ладонь шлёпнула по голому колену — легонько, но Уён всё равно отпустил ухо и даже вскрикнул — по привычке, а не потому, что больно. Но всё же, оскорблённый и обиженный — внешне, конечно же, — принялся потирать ногу, громко и показушно вздыхая. Книгу захлопнули. Ёсан бросил взгляд на потолок — светло-голубое искусственное небо — и коснулся ладонью уёновой макушки. Уён замер, ожидая продолжения. Спустя миг прикосновение зародило тёплые поглаживания. Оставалось только таять и мурчать, подбираясь ближе, притираясь теснее, и лезть с обнимашками, окутывая уютом, теплом. Заботой. Уён даже перебрался на чужие колени, занимая их единственным собой. — Ты наглеешь. — Неа. Нос к носу — потереться, прижаться щекой к щеке и прильнуть — крепко, чтобы даже спихнуть не мог. А Ёсан и не спихивал, но не мог не заметить: — Ты мне так ноги отсидишь. — Я тогда тебя на руках таскать буду, — шепнул Уён, и в его душе сияли тысячи звёзд — гораздо горячее и ярче, чем только можно было представить. Он ласково чмокнул в кончик носа, в верхнюю губу, в подбородок — поцелуи мотыльками порхали по коже, когда руки Ёсана сомкнулись на пояснице. Их тепло было таким родным, таким сносящим голову, что Уён крепко зажмурился, тычась губами в ухо и громко его же чмокая. Четыре года назад он и подумать не мог, что встрянет — упадёт, провалится под лёд чужого сердца, наделяя его жаром. Всего лишь прикосновение — рука к руке, взгляд заплутал в огоньках глаз напротив. — Ваш латте с ореховым сиропом и маршмеллоу. Ёсану шло апельсиновое с изумрудным, и Уён в последний момент поймал его кисть на столешнице, чуть сжимая. Тепло промчалось по капиллярам до самого сердца, поражая его стрелой и становясь причиной сбоя в слаженной работе организма. Уён просто хотел забыться. Сначала думал завернуться в одеяло и пореветь, потом решил, что реветь по несостоявшейся работе, потому что «ну, вы же понимаете, что не подходите нам», очень и очень глупо. Пусть потом руки и ноги себе пооткусывают, что его, такого замечательного, упустили. И, написав своему тогдашнему соседу Сану, сидевшему на парах, письмо о том, что отправился навстречу приключениям, заодно положив на бумагу несколько штук конфет, выпорхнул за дверь. Плутая среди деревьев и зданий, теряясь в незнакомых улочках и насыщаясь солнечным теплом, он мечтал об объятиях — если не со всем миром, то хотя бы с одним из проходящих мимо людей. Но что они подумают, когда незнакомый парень набросится на них? Точно не о защищённости и комфорте, скорее уж полицию вызовут. Обидно. Ту кофейню он увидел издалека — изумрудная вывеска с сидящим по-турецки оранжевым котиком, в лапках которого был зажат стаканчик с эмблемой котика, сидящего по-турецки, в лапках которого был зажат стаканчик с эмблемой котика… Тогда нестерпимо захотелось кофе — непременно сладкого, и Уён распахнул дверь в щедрый мир ароматов и вкусов. Он сразу приметил Ёсана — тогда ещё незнакомого парня в зелёном фартуке с изображённым на нём котиком, сидящим по-турецки, со стаканчиком в лапках. Волосы парня, выкрашенные в апельсин под цвет котика, казалось, пылали на солнце. Тогда Уён предложил встречу — всего лишь одну, без намёков, просто поговорить, узнать друг друга. Ёсан сказал, что подумает, а уже минут через десять написал свой телефон на салфетке всё с тем же котиком. И уже через неделю держались за руки — можно было поглаживать большим пальцем кожу, пересчитывать прикосновениями костяшки, чуть царапать ногтем. Спустя месяц Уён прикладывал к губам ладонь, лез гладить щёки и обниматься. А уже к Рождеству съехались — и теперь можно было валяться в чужих объятиях, греться и согревать собой. Коты благоволили Уёну, а он почитал их. Возможно, бывший уже сосед Сан тоже был одним из подобных кошачьих духов. Ведь как иначе объяснить, что после каждого ему «подношения» в жизни Уёна происходило что-то такое волшебное и приятное, что всё больше хотелось жить? Сан был первым, кому Уён рассказал о своей очарованности неземным мальчиком, на что получил уверенное: «Всё будет отлично, Уёна, поверь мне!» Вот и теперь списывались иногда, и после каждого присланного милого смайлика становилось немного, но легче. — Я завтра приду к тебе в кафе и буду тебя донимать, — широко улыбнулся Уён, слишком довольный. Они сместились ниже — сами как незаменимая часть игрушечно-постельного мира. Шевелиться вовсе не хотелось, а хотелось лежать и лежать, насыщаясь теплом и близостью. Ладонь Уёна лёгким касанием прошлась от поясницы до шеи умиротворённо прикрывшего глаза Ёсана, по пути слегка задрав кофту. Иногда, когда особенно остро терзала потребность в касаниях и ощущениях, Уён обожал целовать, мять и кусать — настоящий космос, сконцентрированный в одной жизни, в одном человеке. — А представь, что это сон такой длиннющий, и на самом деле мы никогда не встречались, а только выдумали друг друга. Мысли окружили разум Уёна, и он поддался, безропотно плывя в их потоке. Сумерки тенями легли на видимый мир, который сейчас казался лишь наваждением. — Во сне ты видишь лица, которые твой мозг видел при бодрствовании, так что мы в любом случае существуем, — тихо ответил Ёсан. — И если бы мы снились, то могли бы проснуться и попытаться найти друг друга, разве нет? — Я иногда забываю свои сны. Что, если и этот забуду? Пальцы Ёсана легли на обнажённый кусочек спины, посылая по телу Уёна кучу мурашек. Легко-легко чиркнули по спине, заставляя сократиться мышцы живота. Уён тяжело выдохнул, но не отстранился. — Никакой это не сон, — шёпот Ёсана тёплым выдохом коснулся лица. — Если ты поднесёшь свою руку к лицу и не увидишь на ней никаких изменений, то это означает, что ты не спишь. Я в детстве пытался коснуться потолка, и если у меня это получалось, я понимал… Уён зевнул. Неспешный поток мыслей и голос Ёсана, тепло его тела и оседающая на их подушково-комфортное царство темнота утягивали в сон, где Сан в образе кота помешивал лапкой кофе и бормотал о том, что это никакой не сон. Просто Уён ещё не до конца проснулся.

***

Когда Уён открыл глаза, время было ближе к полудню. В постели он лежал один, вещи Ёсана были сложены у изножья, сам он уже был на смене. У Уёна же был выходной, которым он мог воспользоваться, как пожелает. Поэтому, наскоро приняв душ и быстренько одевшись, нырнул в залитый солнечным светом день. Кафе находилось неподалёку, минутах в десяти ходьбы, но Уён добрался за шесть, вдыхая свежесть февральского дня. Апельсиновый котик на изумрудном фоне приветствовал его улыбкой, и невозможно было не улыбнуться в ответ. Зазвенели колокольчики, едва открылась дверь. Ёсана он приметил сразу и бросился к нему — плевать на остальных, пусть думают, что хотят, ведь любимый человек вот он — совсем не сон, а самый что ни на есть настоящий. И объятия уютные, и фырк такой родной. А ещё Минги, бормочущий о том, что они вообще-то не одни. Пробивающие аппетит ароматы и бурчание в животе — всё до сжимающейся в груди вселенной такое знакомое и понятное. Губы утонули в нежности прикосновения к теплоте щеки, тронули ушную раковину — едва-едва. Трепет от ложащихся на спину ладоней, пульс — до ста двадцати в секунду, не меньше! Ещё немного — и гибель, хотя Уён давно уже погиб. И переродился, подобно фениксу, чтобы не оставлять любимого человека одного. Иначе заберут, утащат, а этого допустить нельзя — никак, невозможно! — Ты холодный, — но за недовольством Уён услышал мягкость. — Но ты же меня согреешь! Растопишь лёд моего сердца, как это сделала Герда для Кая! Ёсан вздохнул — показушно громко. — Только не здесь и не сейчас. Потерпи до дома. Уён хотел бы ещё побухтеть, но получил клевок в губы — мимолётный, что пронзил молнией его тело и заставил дыхание сбиться. — Тогда мне самый большой латте с ореховым сиропом и маршмеллоу, — на выдохе, ткнувшись носом в щёку. И сразу же свалил за ближайший свободный столик. Он будет ждать своего ненаглядного до конца смены, чтобы вместе пойти домой, взявшись за руки. А уже дома обняться, лёжа на кровати среди игрушек и подушек, переплести руки-ноги и ощутить себя значимым и завершённым. Вибрация телефона — сообщение от Сана — отвлекла, заставляя вернуться в здесь и сейчас. «Я рад за вас 🐈‍⬛» И как после этого верить, что он всего лишь человек?