Дорогая, это по работе!

***

      — … в следующий раз? В следующий раз я тебя в жопу без смазки выебу!       Дверь с размаху впечатывается металлической ручкой в свежеокрашенную стену. Телефонная трубка валится из дрожащих рук Хёнджина и бряцает пластиковым корпусом о столешницу, а потом и вовсе остаётся болтаться на кручёном проводе где-то у щиколоток. Хван застывает над грудой бумажек, испещрённых мелким почерком — протокол утреннего совещания, который он даже к вечеру никак не удосужился перепечатать и принести своему шефу.       Судя по раскрасневшейся физиономии директора Чана — оно уже и не надо. Не первоочередное, так сказать. Обычно добродушный и любезный со всеми своими подчинёнными, включая растяпу Джисона из маркетинга, Кристофер напоминает сейчас закипающий чайник. Такой, знаете, металлический, который на плиту ставили раньше. Его щёки, как обожжённые пламенем газовой конфорки алюминиевые бока того самого, уже во всю мощь свистящего чайника, наливаются пунцом, не предвещая ничего хорошего ни единой живой душе в радиусе пары кварталов от офиса.       Что уж говорить о сотрудниках — Хван в прямой зоне поражения. Бан Чан плотнее сжимает огромной ладонью трещащий корпус мобильного, вышагивая между дубовой дверью своего кабинета и столом личного ассистента, на котором горделиво высится табличка с именем Хёнджина. Будто в их небольшой компании без этого опознавательного знака никто не в курсе, как зовут того пацана на побегушках, который вечно мельтешит на собраниях и таскает кофе их биг-боссу.       — … а я тебе говорю, Минхо, чтоб завтра же у меня на столе лежал подписанный контракт. Или твоё заявление на увольнение!       Хёнджин осторожно подбирает болтающуюся трубку, шелестит вежливыми извинениями — господин Ким Сынмин, расслышавший буквально каждое слово генерального директора, взволнованно хмыкает на том конце провода. Обещает перезвонить позже, а, вероятнее всего, завтра. Когда господин Чан придёт в себя, а сам Ким оправится от культурного шока.       Таким их босса не видел — и не слышал — ещё никто. Хван, работающий здесь без малого около года — тем более. На его памяти вызывающий уважение со стороны персонала и некоторую — особую — симпатию со стороны Хёнджина Кристофер всегда сдержан и в меру консервативен: не настолько, чтобы вынуждать своих подопечных регулярно задерживаться и перерабатывать, но ровно настолько, чтобы требовать соблюдения дресс-кода и элементарной субординации.       — …так заставь его подписать с нашими правками! Или готовь вазелин, ты меня понял?       Чан отнимает руку со скрипящим в ней мобильником от уха, тычет большим пальцем в экран, сбрасывая лопочущего что-то несвязное руководителя отдела продаж, Ли Минхо. Видимо, продажи нынче не прут — заключает мысленно Хван и быстро отводит любопытный взгляд, возвращая его своим незатейливым каракулям.       — Зайди.       Холодно бросает Кристофер, скрываясь за дверью кабинета. Та едва ли из петель не выскакивает от силы удара. А у Хёнджина из груди выскакивает тарабанящее сердечко. Настенные часы, подползающие своими пластиковыми стрелками к шестёрке, недоделанный отчёт на столе и гневное лицо начальника наводят на мысль, что с работы он сегодня не уйдёт вовремя.       Надо бы написать Феликсу, что на сегодня он пас…

***

      В кабинете генерального директора просторно, темно и холодно, как в морге. Хван инстинктивно ёжится, замирая на пороге прямо под херачащими потоками кондиционерного воздуха. Кристофер наводит порядок на рабочем столе — перекладывает бумажки с места на место, трёт рукавом полосатого пиджака рамку с семейной фотографией.       На ней, как осведомлён Хёнджин, вся его семья в полном составе: красавица жена, тюнингованная под завязку, двое идеально улыбающихся мальчишек и пёс. Что-то вроде спаниеля или болонки — Хван в таких вещах, как породы собак, не силён. В общем обыкновенная фотокарточка в стиле всплывающей рекламы загородных домов — тихая семейная идиллия и счастье до глубокой старости в элитном коттеджном посёлке столичного пригорода. Всего под четыре и две десятых процента годовых.       — Отмени все мои встречи на следующую неделю. Я уезжаю в отпуск.       Заявляет Кристофер, укладывая в кожаный портфель какие-то пузатые папки. За ними следом отправляется визитница, ежедневник, пара ручек — базовый отпускной комплект извечного трудоголика. Хёнджин кивает, угукает для пущей убедительности.       — Завтра господин Ли принесёт подписанный контракт, передай его господину Киму.       Хван делается болванчиком, послушно дёргая подбородком на каждую указявку. В уме прикидывая, сколько дней блаженного расслабления его ждёт. Шеф при нём ещё ни разу не брал отпуск, поэтому Хёнджин наивно предполагает, что в его отсутствие у личного помощника дел как будто должно поубавиться. Возможно, он даже успеет разобраться со всеми недоделанными отчётами по авансам и представительским расходам, коих за последний месяц накопилось немало.       — Забронируй мне номер в Лотте Тауэр на пару вечеров. И, Хёнджин…       Подбородок замирает где-то над грудью. Взгляд упирается в чужие вычищенные до противного блеска ботинки. Скользит выше по стрелкам брюк, облегающих незаконно крепкие поджарые бёдра, задерживается на расходящихся бортах пиджака. Хван боязливо мажет зрачками по галстуку, цепляясь за дорогую позолоченную булавку, и наконец смотрит в лицо начальника. Пухлые губы Криса ломает бестолковой усмешкой.       — Позвони моей жене…       Хван шумно сглатывает, недоверчиво поглядывая на Кристофера. Тот сжимает в руках свой портфель и отводит взгляд к панорамному окну, за которым расстилается вечереющий Сеул. Огни кучкующихся в пробки и заторы машин скрадываются зажигающимися фонарями, мерцающими баннерами и пестрящими рекламными вывесками. Чан молчит недолго, пожёвывая губу, будто подбирает подходящие слова.       — В общем, позвони ей и скажи, что я внезапно… — он мнётся, как старшеклассник, оправдывающийся перед родителями. — Что мне в командировку надо срочно. Придумай что-нибудь, ладно?       Непонимание в башке, сродни завывающей пожарной сирене за окнами — семафорит проблесковыми маячками и бьёт по ушам раскатистым рёвом. Шаблоны ломает и рвёт на части. Хёнджин снова машет головой и вышколено сгибается в поклоне, пропуская начальника к выходу. Сам же пытается сложить из всех составляющих сегодняшнего вечера одну цельную картинку. Но, как говорится, из кубиков Ж, О, П и А слово «Счастье» не собрать.       Кристофер учтиво кланяется — под углом ровно пятнадцать градусов, как и положено вышестоящему руководству — и, развязывая на ходу дорогущий галстук, направляется к лифту, оставляя Хвана в его полнейшем охуевании завершать свой рабочий день.

***

      — Она мне полчаса в трубку ныла. Я на полном серьёзе почувствовал себя сраным телефоном доверия. Это нихуя не смешно, Фел!       Сидящий по правую руку Феликс складывается пополам, едва ли не стукаясь чернявой головой о барную стойку. Хёнджин предусмотрительно отодвигает свой Лонг Айленд. Последнее поручение босса заставило его изрядно понервничать: во-первых, Хван не умеет врать, а уж более того — врать чужим жёнам, во-вторых, он до холодного пота, стекающего ручьями между лопаток, боится женских слёз. А двумя часами ранее у него случилось первое в жизни ебейшее комбо — от его вранья взахлёб рыдала жена его босса.       Памятуя о диалоге Кристофера с начальником продаж Ли, Хёнджин перед выходом из офиса распечатал и заполнил бланк заявления на увольнение. Дату проставлять не стал — тут уж на усмотрение руководства. Хван искренне намерен принести директору Чану свои глубочайшие извинения, если после его звонка их брак пойдёт по одному месту. Но что-то подсказывает, что там уже всё не так гладко, как на той отретушированной фотографии в серебряной рамке на его столе.       — Ты, вроде, говорил, что он — адекватный мужик…       Феликс потягивает Маргариту, лобзая пухлыми, блестящими от гигиенички губами солёный борт бокала. На нижней остаются крошечные песчинки соли, и Хёнджин невольно засматривается. Губы Ликса большие и мягкие — Хван помнит, они целовались как-то ещё по студенчеству, когда играли в бутылочку или что-то подобное на вечеринках в компании таких же подвыпивших друзей. У Кристофера тоже губы большие… интересно, они такие же мягкие?       Чёртов Лонг Айленд на голодный желудок…       — Думаю, что он изменяет жене.       Припечатывает Хван, допивая последние глотки. Подкрашенный остатками буро-коричневой жижи лёд резво бренчит о стекло, оповещая бармена о необходимой «замене на поле». Хёнджину даже не приходится вскидывать руку: молодой парнишка тянет опустевший стакан к себе, а губы — в разные стороны, к ушам. Подобие соблазнительной улыбки засчитывается, и Хван подмигивает на его предложение повторить.       Мысли снова возвращаются к чужим губам… Ни гигиеничкой, ни бальзамами Кристофер не пользуется, но его губы всегда идеальные, не бывают обветренными или сухими даже холодной зимой. Хёнджин облизывает собственные.       Хочется целоваться…       — С чего ты взял?       Феликс неаккуратно возвращает в реальность уточняющим вопросом. Хван подпирает щёку ладошкой и принимается загибать пальцы второй руки:       — Он стал взвинченным и нервным — это раз. Я не думаю, что Ли Минхо мог его так уж доконать этим неподписанным контрактом. Он внезапно сорвался в отпуск — это два. И он попросил меня позвонить его жене — это три. Ах, ну и…       Хёнджин понижает голос, будто кто-то в этом захудалом баре мог бы иметь хоть малейший интерес к беседам двух выпивающих за стойкой офисников в дешёвых костюмах и с расхлябанными галстуками.       — … его жена в приступе рыданий выпалила что-то вроде: «Небось, опять себе дырку нашёл».       Звучное присвистывание Феликса режет по барабанным перепонкам, прорываясь через негромкую музыку. Хван чувствует себя достаточно опьянённым, когда бармен выставляет перед ним второй коктейль, подкладывая под дно визитку. Со своим номером — как догадывается Хёнджин. И вдобавок к этому он ощущает себя вполне так заебавшимся, чтобы после пары больших глотков, не обращая внимание на свой и феликсов внешний вид, выдать самое, по его мнению, уместное предложение:       — Слушай, может, допьём и в клуб? Надо как-то от этого стресса избавиться. Он мне не к лицу.       Хёнджин разглядывает собственную уставшую физиономию в зеркальной поверхности стены, между горлышками бутылок какого-то кубинского рома и русской водки. Полтора Лонг Айленда плещутся приятным тёплым маревом в желудке, делая ноги немного ватными, а голову чертовски свободной. Хохочущий рядышком Феликс ластится под руку и вбивает адрес в навигатор.       До ближайшего гей-клуба пара километров. До переживаний об увольнении — как минимум, неделя. Хван наскоро допивает коктейль и стягивает пиджак со спинки стула.       В пизду этого шефа и его дурацкие поручения.

***

      Лёгкие биты пушистой кошачьей лапкой стучат по ушам. Музыка расслабляет, проникая в тело, впитываясь кожей будто из воздуха — наполняет его и вибрирует изнутри. Хёнджин покачивается в такт, виляет бёдрами, извивается, от наслаждения прикрывая глаза. Третий бокал за вечер — кажется, Негрони или что-то такое, терпкое и вяжущее, от чего язык прилепляется к нёбу — смешивается с двумя предыдущими, пуская по астеничным конечностям волны безмятежности и тепла.       Его окружает бесформенная людская масса, колышущаяся под гипнотические мотивы, льющиеся из колонок, как змея под укрощающие звуки флейты факира. Кто-то ведёт рукой по его взмокшей спине, задирая рубашку — Хвану ошеломительно поебать, сегодня он не намерен знакомиться. Сегодня все его желания сводятся к одному — забыться, погрузиться в умиротворяющее блаженство из смеси некрепкого алкоголя и хорошей музыки. Потанцевать. Может быть, поймать на себе пару — конечно же, гораздо больше — заинтересованных, горящих возбуждением взглядов, подразнить и не более того.       Тупого одноразового секса не хочется.       Хочется узнать, с кем изменяет своей жене директор Чан. Ещё до жути хочется узнать, насколько податливые его губы. Какие на вкус… насколько хорошо он целуется — о, Хёнджин уверен, что просто феерически. С такими губами грех не целоваться как Бог. Хван снова ведёт языком по нижней, прикусывает, что есть силы мусолит — их так и колет жаждой поцелуев. Не со всеми… с одним конкретным, который…       Чёрт, этот придурок позади затрахал лапать.       Хёнджин распахивает глаза и резко оборачивается.       …который стоит за его спиной и ошалело пялится, не мигая.       — Хёнджин?!       — Директор Чан?!       На нём всё тот же идиотский пиджак, серый в тонкую полоску. Рубашка уступила своё место белой майке из плотного трикотажа, второй кожей облегающей мощную накачанную грудь. Хван моргает дважды — насколько вообще законно прятать под офисными костюмами такое тело? Его лепить из глины и выставлять в музеях вместо античных статуй давно изживших своё богов. Хёнджин жадно — оголодало — вылизывает взглядом проступающие под хлопком кубики пресса, игриво торчащие горошины сосков, которые не скрывают расползающиеся в стороны лацканы пиджака.       По жилистой крепкой шее катятся капли пота — слюны во рту становится несоизмеримо ситуации много. Хван сглатывает и взыркивает из-под чёрных ресниц.       Блядский боже!       Губы директора Чана растягиваются в какую-то кривую загогулину — то ли небрежную ухмылку, то ли граничащую с осознанием хитрую усмешку. Вблизи они кажутся ещё больше — влажные и манящие — поблескивают слюной в мигающих бликах стробоскопов. Потрясающе!       Сердце стучит огалдело, гонит раскалённую страсть по венам. Горячий воздух часто и мелко выходит из приоткрытого рта, когда — о мой бог — директор Чан наклоняется к его уху и влажным дыханием опаляет мочку, едва ли не клацая зубами по серьгам:       — Наверное, не стоит спрашивать, что ты тут делаешь, да?       Хёнджин вжимает голову в плечи. От щекочущего горячего шёпота Кристофера плавится кожа на загривке. Хочется что-то ответное выдавить, но слова застревают в горле противным комом с терпким привкусом блядского Негрони. Голова идёт кругом от спёртого воздуха и насыщенного аромата чужого взмокшего тела и остатков какого-то дорогого парфюма с нотками мускуса, секса и власти.       Ему бы спросить что-то в духе А что здесь забыли Вы?, но вместо этого Хван хватается за борта пиджака, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах. В висках колошматит участившийся пульс. Перед глазами плывёт смазанными картинками калейдоскопа разношёрстная толпа, переменившееся в выражении лицо начальника, вспышки света, разрезающие лазерными мечами это человекоподобное месиво. Уши закладывает шумом волн, отодвигая на задний план незатейливые биты сабвуфера.       И за мгновение до того, как провалиться в зияющую чернью бездну, Хван чувствует сильную хватку горячей руки поперёк корпуса и слышит взволнованное Только не отключайся над ухом.       Кажется, немного запоздало.

***

      Потолок над головой качается и грозится рухнуть прямиком на его лицо. Хёнджин устало трёт глаза, пытаясь осознать себя в пространстве — он определённо точно лежит на чём-то невероятно мягком, укрытый невесомым облаком одеяла. В комнате, освещённой приглушённым тёплым светом, прохладно и приятно пахнет свежим стиранным бельём с цветочным кондиционером и каким-то неуловимым сладким ароматом. Похоже на благовония, но менее навязчиво — возможно, диффузор или очередная галлюцинация пьяного мозга.       Как чертовски сексуальное, покрытое испариной лицо его шефа в клубе.       Блять!       — Очухался?       Хван опасливо косится на источник звука. Хриплый голос Бан Чана ласкает слух, но заставляет насторожиться. Он негромко усмехается — матрас слева от Хвана проминается под чужим весом. Крис переворачивается на бок и с любопытством его разглядывает. Заинтересованно, будто впервые видит диковинного зверька в зоопарке. Хёнджин натягивает одеяло до самого носа, приподнимает краешек — чёрт, он в одних трусах.       — Ты обслюнявил свою рубашку, пришлось тебя раздеть. А ещё мой пиджак…       — Простите, я оплачу химчистку!       Выпаливает пискляво Хван быстрее, чем до всё ещё пьяного мозга доходит абсурдность ситуации — он со своим начальником в отельном номере, который сам забронировал накануне вечером. Кажется, вот примерно на этом моменте ему и понадобится заявление на увольнение. Желательно было положить его прямо в карман. Но кто ж знал, что судьбоносная встреча с шефом придётся аккурат на его вылазку в гей-клуб.       — Не суетись. Голова не болит?       Кристофер ласково улыбается, до по-дебильному милых ямочек на щеках. В этот момент его хочется потискать, но Хёнджин только спешно качает головой, отмечая, что внутри и правда будто перекатываются свинцовые шарики. Не болит, но приятного в такой тяжести тоже мало. Чан удовлетворённо хмыкает себе под нос и снова укладывается на спину.       — Тогда поспи ещё.       — А Вы…       Хван лениво ведёт взглядом по вытянувшейся поверх одеяла фигуре, отмечая выступающие жилы на руках, словно высеченные из камня косые мышцы пресса, длинные крепкие ноги. Он бездумно рассматривает, буквально пожирая глазами, своего начальника. Голого — не считая трусов — начальника, лежащего в недопустимой близости от него.       Субординация вышла из чата.       На задворках создания маячит совестливое Это неправильно. Разрывает черепушку гудком швартующегося в гавани корабля. Хёнджин благополучно мьютит голос разума и не отлепляет ширящихся зрачков от узловатых пальцев, сцепленных в замок и уложенных поверх подтянутого живота.       — Нравится?       Ухмыляется Бан Чан, явно польщённый таким пристальным вниманием. Радужки Хвана палевно вспыхивают, выдавая накатывающее возбуждение. Он откровенно сглатывает и ещё более откровенно шепчет:       — Очень.       Крис размыкает свои тяжёлые губы, облизывает верхнюю. Причмокивает обескураживающе пошло и переворачивается на бок, подпирая ладонью голову. У него не взгляд — рентген. Хёнджина прожигает до костей, до желания откинуться в подушки, раздвинуть ноги и скулить, выпрашивая… ну, в общем, да, вы поняли…       Шершавая подушечка большого пальца бережно касается скулы, очерчивает, заставляя щёки под такими лёгкими касаниями пылать аляпистыми пятнами румянца. Хван прикрывает веки, покусывая губы, кое-как сдерживается, чтобы не застонать. До рассыпающихся по коже мурашек — восхитительно.       — Мне тоже… очень нравится. И уже давно.       Шумно выдыхает Чан, придвигаясь ближе. Накрывает его губы своими. Под веками тысячи залпов салютов полыхают всеми красками, под чужим напором — собственный рот раскрывается, впуская горячий язык, позволяя ему сплетаться со своим. Хёнджин сминает большую нижнюю, на рецепторах оседает сладость поцелуя. Ноздри щекочет едва ощутимый шлейф духов, перебиваемый запахом алкоголя — но на это настолько похуй, что Хван всё же не удерживает в себе протяжного мычащего стона.       Меж рёбер неровно стучит и гулко клокочет, пальцы впиваются в горячность кожи, проминая трапециевидные, сдавливая до последующих отметин — Хёнджину плевать, ему хочется ближе. Хочется раствориться в этом поцелуе, когда Крис притягивает к себе, отмахиваясь от бестолкового одеяла, и влажно сопит в румяную щёку. Хван медленно сходит с ума, сетуя на сжавшиеся без кислорода лёгкие. Но Чан продолжает коротко целовать припухшие губы, лицо, спускаться ниже по шее, выводя языком незамысловатые узоры, слизывая соль с кожи и смакуя её с глухими постанываниями.       Руки Хёнджина беспорядочно гуляют по накачанной спине, изучая подушечками пальцев рельеф мышц, будто запоминая его. Записывая куда-то в специально отведённый под тактильные ощущения резервуар памяти. Кристофер твёрдый, что монолитная плита, с шелковистой нежной кожей. Её так чудесно метить отпечатками своего желания, что Хван не отказывает себе в удовольствии — вжимается ногтями, когда губы Чана смыкаются вокруг соска.       По гортани прокатывается сдавленный бульк, срывается с губ и остаётся болтаться в воздухе вывешенным пораженческим белым флагом. Крис глухо хмыкает, жаря глубоким дыханием грудину. Хван сжимает крепче объятия, опьянённый этим наслаждением — как же приятно от таких простецких ласк.       Или у него слишком давно никого не было — всё эта чёртова работа, — или директор Чан и правда настолько хорош. В целом на подобные раздумья отвлекаться не хочется, особенно когда одеяло между ними двумя сползает куда-то в ноги, путаясь между коленей, а в бедро упирается крепкий стояк. Хёнджин лишь приподнимает ответно бёдра, потираясь собственным о литые мышцы пресса Кристофера.       Под чернью волос заполошно гудят сотни мыслей одномоментно, главная из которых бьётся о борта, глушит прочие, заполняя собою эфир — хочется ещё ближе. Хван извивается в стальном хвате сильных рук, мешая Чану изучать языком его впалый живот. Член трётся о трусы, требуя высвобождения.       Мозги коротит от чужих поддразниваний — Крис драконит, будто случайно потираясь подбородком об стянутую тканью головку. Его кисти шарят по торсу, накрывают возбуждённые соски, перекатывают между пальцами, когда губы прихватывают ствол, всё ещё стиснутый злосчастными боксерами. Хёнджин задушено выдыхает и вскидывается бёдрами.       Ему чертовски классно.       И как же стрёмно признаваться самому себе — всё из-за нехитростных мимолётных прикосновений. Хвану хочется взвыть, но Чан уже возвращается мокрыми поцелуями обратно к губам, целует, проглатывая его похабные стоны — Хёнджин притирается к его паху, поддаваясь обуявшему тело вожделению.       Кажется, так сильно он ещё никого никогда не хотел.       Это осознание обухом припечатывает по затылку. Мозг судорожно пытается ухватиться хоть за что-то — что угодно, позволяющее сохранить остатки самообладания и мнимый контроль над жалким телом. Занавески в номере слишком бежевые, лампы — тёплые жёлтые, в их свете тёмные волосы Кристофера отливают медью. В них так кайфово запускать свои пальцы, ощущая между ними послушную гладкость вихров на макушке. Оттягивать, слушая рваные выдохи. Наблюдать, как Чан отстраняется…       В его глазах миллиарды умерших звёзд, что несут своё сияние через всю галактику до Земли. До распластанного между перьевых подушек Хвана, впитывающего в себя их далёкий свет. Крис глядит очень странно, будто сканирует. Хитро ухмыляется уголком рта. Целует коротко, бегло мазнув губами по губам. И тянется руками к бёдрам, стаскивая к чёртовой матери эти доставучие трусы.       Его ладонь так правильно ощущается на собственном члене, что от нескольких движений Хёнджин сотрясается всем телом и кончает настолько неожиданно для самого себя — хочется провалиться прямиком в основание литосферы. Чан по-доброму усмехается, вытирая ладошку о простыни, пока Хван от позора зарывается лицом в подушки.       — Я, конечно, польщён, но ты же понимаешь, что мы ещё не закончили.       Вообще-то Хван уже успел подумать, что после подобного его с вещичками подмышкой выставят за дверь. Но вместо этого Крис ласково целует в плечо и раздвигает его длинные ноги в стороны, устраиваясь между ними.       И Хёнджин действительно понимает, что именно в эти секунды происходит его вероломное падение — Чан нашаривает рукой на тумбочке саше со смазкой и презервативы. Запредельно громко шуршит упаковкой, выдавливая какую-то пахучую жижу на ладонь — ту самую, в которую буквально только что постыдно кончил Хван.       — Не знаю, для чего ты пришёл в тот клуб. Но я примерно за этим…       Пальцы Криса нерасторопно кружат вокруг входа, размазывают нечто клубничное по промежности. Осторожно надавливают на тугое кольцо — Хёнджин инстинктивно зажимается. Собственные мокрые пальцы тихарятся где-то в складках сбившейся простыни, когда Чан толкается на первую фалангу указательного. С детским восторгом глядит на расходящийся под его давлением вход — Хван всё ещё жалеет, что не смог силой мысли пробить бетон здания и оказаться в недрах земной коры.       Нутро натужно сводит, в паху приятно свербит и дёргается. Кристофер теснит тугие стенки, пробиваясь глубже. Хван пытается расслабиться, прячет смущение за скрещенными запястьями — Чан одной левой перехватывает оба и заводит за голову.       — Так не пойдёт. Хочу тебя видеть.       Под диафрагму колотит взбунтовавшимся сердечным ритмом — в ушах шумит собственный пульс. Крис добавляет к указательному средний, а Хёнджина выгибает дугой от распирающего ощущения. Когда кончики пальцев задевают простату, в башке рвутся логические цепочки — мозги вышибает пулей навылет. Остаётся только неразрывная связь импульс-реакция. Тело само по себе откликается на каждое движение, натягивается гитарной струной, так и норовящей вот-вот лопнуть.       Чан имеет его пальцами — ловко, жёстко и так грациозно, что Хван против желания засматривается. Он не замечает, как рвано выдыхает, но зато прекрасно замечает, как покрывается испариной шея Криса. Как изламываются его губы в немом восхищении, когда Хёнджин начинает подмахивать бёдрами в такт поступательным. Кажется, он сходит с ума, но его босс — вот кто здесь главный псих: он настолько увлечённо трахает его пальцами, что в уголках его рта скапливается слюна, а нижняя губа предательски подрагивает, выдавая хреново скрываемый азарт.       — Кончишь для меня ещё раз?       Хван по привычке послушно кивает, сдавливая пальцы нутром. Чан подгибает самые кончики и таранит с небольшой амплитудой. Хёнджину страсть как хочется к себе прикоснуться или попросить об этом Криса, но он закусывает губу, жмурит веки до цветастых бликов и насаживается глубже на указательный и средний, ощущая, как внутри закручивается тугая пружина.       Член нещадно ударяется головкой о низ живота. Хвана ломает, в пояснице простреливает — Чан вбивается пальцами, каждый раз проходясь по простате. Ноги крупно трусит, ступни сводит до хруста. Приятная дрожь прошибает всё тело, куда-то под рёбра прилетают горячие вязкие капли. Хёнджин надрывно стонет и кончает во второй раз, сжимаясь вокруг пальцев Кристофера.       — Какой послушный…       Чан вынимает пальцы, рвёт зубами упаковку презерватива. Правой раскатывает по члену, добавляет смазки и, не дожидаясь, пока Хвана отпустит посторгазменная нега, входит одним толчком на половину. Утробно рычит от сдавливающих ощущений. Хёнджина почти подкидывает на кровати — тело прошивает тысячами игл. Каждый нерв отдаётся острой пульсацией, посылая в мозг тревожные сигналы.       Крис отпускает затёкшие запястья и упирается двумя ладонями в бёдра, разводя их пошире. Толкается глубже, до глухого шлепка тяжёлых яиц о промежность. Хван впивается в его плечи, полосует ногтями — то ли в попытке оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Так и не восстановленное дыхание сбивается и вовсе идёт по пизде, когда головка Чана бьёт по чувствительной точке внутри.       Хёнджин захлёбывается всхлипами, шмыгая носом. По вискам скатываются кипяточные слёзы, затекают прямо в уши. Но Бан Чан не останавливается — двигается размеренно, выходя и оставляя внутри только головку. И снова полностью погружается, наращивая темп, всё также неотрывно наблюдая за тем, как его член скрывается за покрасневшими краями растраханной дырки.       Его хочется отвлечь. Хван бестолково бормочет сквозь сбивчивые стоны:       — Поцелуй.       На ответную покорность надежды нет, но Кристофер наклоняется, подхватывает нижнюю своими крупными губами, прикусывает. Целует глубоко, долго и жадно. Слизывает солёные слёзы с лица, продолжая трахать его бессистемно, меняя то угол проникновения, то ритм. Хёнджина разматывает в лохмотья, пальцы шуршат смятыми наволочками, лезут к чужим волосам. Оттягивают. Чан больно кусает за ухо, лижется. Целует в щёку и возвращается к губам, выравнивая дыхание и темп — вколачивает его жёстко в матрас.       Хван руками оплетает широкие плечи, хнычет между поцелуями. Сердце гулко долбится о рёбра, смешиваясь с чужим суматошным пульсом. По сетчатке скачут разделённые на двоих рябые помехи. Под веками припекает безумием и желанием смотреть — наблюдать. Хёнджин разрывает поцелуй, вперивается взглядом. Ловит полыхающие искры, рассыпающиеся по чёрной глади зрачка.       Из чужой глотки рвётся приглушённое рычание, изо рта Хвана — сдавленные рыдания, потому что Кристофер, кончающий глубоко внутри него — потрясающий. Он вжимает обессиленным телом в мокрую простыню, позволяя Хёнджину марать свой живот спермой. Привариваясь будто горячей сваркой — намертво. Шепчет во взмыленный на виске волос какую-то ересь, что-то про душ и как ахуенно.       С последним Хван согласен. На первое — не хватит сил.       Хёнджин заторможено кивает — слишком привычно — и угукает чужой макушке. Крис откидывается спиной в подушки, восстанавливает дыхание. Шумно тянет носом воздух, наполняя свои огромные лёгкие кислородом, выдыхает через искусанные губы. Тянет довольную улыбку:       — А в отпуск со мной поедешь?