Грань

Ты не сразу поняла, как стала его тенью. Сначала ты была обычной студенткой медуниверситета — прилежной, старательной, не подающей особых надежд, но и не отстающей. Учёба была твоим единственным шансом выбраться из той дыры, в которой ты жила. Поэтому ты хваталась за любую возможность, изматывала себя зубрёжкой, выжимала последние силы на практике. Когда Playtime Co. предложила стажировку, ты не раздумывала — это был шанс прикоснуться к чему-то большему. Именно там ты встретила его. Доктор Харли Сойер отличался от всех, кого ты знала. Он точно был не таким как все. Не делал лишних движений, не произносил ни одного ненужного слова. Его голос звучал тихо, но чётко. Не любил повторять. Руки работали с хирургической точностью, а взгляд заставлял других стажёров опускать головы. Его боялись. Его методы, его эксперименты, даже его присутствие вызывали страх. Но ты не отворачивалась. Ты смотрела и запоминала. Ты не знаешь, что он увидел в тебе — способность не задавать вопросов или то, что ты не моргал, глотала каждое его движение и слово, в то время как другие прятали лица. Однажды он просто сказал: — Ты останешься. И ты осталась. Ты никогда не видела руководство Playtime Co. Не знала, кто отдаёт приказы. Видела только его. Где он — там и ты. Но однажды он завёл тебя в кабинет Лейта Пьера, главы отдела инноваций, и, ухмыльнувшись, произнёс: — Это моя ассистентка. На осуждающий взгляд Пьера он лишь хмыкнул. Так ты стала частью корпорации. Частью Харли Сойера. Записывала за ним каждое слово, ассистировала в операциях, проводила расчёты. Сойер доверял тебе так, как не доверял никому. И ты привыкла. К его голосу, к его присутствию, к его рукам, рассекающим кожу сирот, как искусный скульптор. К тому, что твоя жизнь теперь принадлежит ему.

***

Ты привыкла к запаху крови. К крикам. К глухому гулу труб, к мерцающему свету ламп, к ровному голосу доктора, когда он диктует тебе ход эксперимента, словно читает лекцию по анатомии. — Записывай. Ты сжимаешь блокнот, карандаш мягко скользит по бумаге. — Испытуемый номер 1127. Третий этап. Ребёнок на операционном столе слабо шевелится, но это ненадолго. Ты не смотришь. Ты вообще нечасто смотришь на детей. Это не твоя часть работы. Сойер резко выдыхает, опуская скальпель. — Ты опоздала. Ты поднимаешь глаза. Он стоит напротив, его очки сползли на кончик носа, взгляд сосредоточен на тебе. Он говорит спокойно, но в этом спокойствии сквозит раздражение. — На три минуты и сорок две секунды. Ты знаешь, что оправдания бесполезны. Он не кричит. Никогда. На тебя — никогда. Другие исследователи часто страдают от вспышек его гнева. Один резкий взгляд — и толпа докторов растворяется, будто их никогда не было. В порыве ярости он не стесняется швырнуть в кого-то скальпель или ножницы — хотя и его голос режет не хуже лезвий. Но с тобой всё иначе. Его разочарование давит куда сильнее любых слов. — Это больше не повторится, — твой голос спокоен. Доктор медленно кивает. — Конечно, не повторится. Голос становится мягче. Почти тёплым. Он подходит ближе, цепляя кровавыми перчатками твой рукав, делая его таким же алым. — Ты ведь знаешь, как я на тебя полагаюсь? Ты киваешь. Конечно, знаешь. Он не доверяет никому. Кроме тебя. Ты единственная, кто понимает. Кто остаётся рядом. Кто способна выдержать. — Хорошая девочка. Его пальцы сжимают твоё запястье. Не крепко. Не как угроза. Как проверка. Будто он не хочет, что бы ты исчезала. Но ты не исчезнешь. Ты останешься.

***

Ты осознаёшь это не сразу. Просто ловишь себя на том, что, выходя из лаборатории, чувствуешь себя потерянной. Что без его голоса мир кажется приглушённым. Что тебе проще вернуться. К нему. Харли проникает в тебя медленно, как яд. Ты ловишь его взгляды. Чувствуешь его присутствие. Он говорит спокойно, но каждое слово отзывается ледяной дрожью в спине. — Ты ведь не хочешь разочаровать меня, правда? — Ты сделаешь всё, что я скажу. Ты киваешь. Да. Конечно. Ты уже не знаешь, где кончаешься ты и начинается он. Однажды ты случайно заговариваешь о том, что когда-нибудь… может быть… захочешь уйти. — Куда? — спрашивает он. Ты не знаешь. Ты просто… Ты просто думаешь, что должна сказать что-то подобное. Доктор улыбается. Редкость. У него красивая улыбка. Но в ней нет тепла. — Ты же понимаешь, что я не отпущу тебя? Голос мягкий, почти нежный. Он произносит это так, как констатируют факт. Как говорят о погоде. Как записывают формулу в уравнении. Ты молчишь. А потом он добавляет: — Ты же не хочешь уйти? Ты открываешь рот… Но тебе нечего сказать. Ты действительно не хочешь. И это пугает тебя сильнее, чем что-либо ещё. — Конечно, ты не хочешь уйти.