Слишком тесно

но как после всего, что сделали с тобой, под этими лежать простыми небесами?

Он говорит это, когда Дэхо мажет губами по чужому острому подбородку, целует скулу, щеку, прихватывает теплую мочку — волосы лезут в рот, режут язык. Горячая рука берет его быстро и как-то слишком торопливо — Дэхо тяжело дышит и стонет, поскуливая. — Какой же ты весь, — Намгю выдыхает, начиная двигать рукой грубее, — Чувствительный как телка. Дэхо замирает на долю секунды. И ничего не отвечает. Отец говорил: — Не реви. Потом говорил: — Мужчины не плачут. Потом: — Не позорь меня своими слезами. Дэхо научился не плакать при отце. А потом — плакать совсем беззвучно. Так было безопаснее. Когда Саен, последняя, кто оставалась в их доме, защищая его, ушла — они остались наедине. Дэхо и отец. Дэхо думает, что у Намгю просто не было Саен, не было той любви, которая была у него. Он думает об этом снова, когда Намгю говорит как-то: — Боже, опять эта твоя хрень для девчонок, — но почему-то все равно ложится к нему на колени. — У тебя всегда были длинные волосы? — Почти, лет с четырнадцати. — Намгю переворачивается, обнимает его колено — он сонный и ласковый, даже если хочет это скрыть. Дэхо аккуратно переплетает тонкие шелковые пряди в сложную косичку. — Ого, — улыбается, представляя маленького Намгю — наверно, был почти такой же — хитрый и шустрый, со странным взглядом. — А мама не была против? Намгю один раз что-то кидает про своего тоже сдохшего батю, видимо, в качестве сочувствия, когда Дэхо говорит, что поедет в колумбарий. Так что про отца, наверно, лучше не надо. Намгю отвечает: — Не знаю. И хуй с ней, — и крепче обнимает колено, скользит рукой по бедру. — Сними штаны. Он приподнимается, и Дэхо стягивает спортивки, оставаясь в одних трусах. — Класс, — Намгю ложится обратно, — всегда такой горячий. И долго гладит его ногу, засыпая. Дэхо снова думает — как его разгадать? Намгю ластится, обнимая, целуется долго и жадно, мокро. Сплетает их руки и ноги в те редкие разы, когда остается спать. А потом говорит: — Хватит нежничать. Когда Дэхо целует его в шею утром, в острое худое плечо. И Дэхо быстро усваивает команды: не нежничать, не быть как телка, не надоедать с девчачьей хренью. Он правда старается — и они трахаются в тишине комнаты, под глухие звуки тел, под прерывистое дыхание. Пока Намгю вдруг не впивается ногтями так сильно, что шрамам как будто больно, не притягивает к себе вплотную и не скулит на ухо жалобно и коротко. А затем скользит руками вверх — хватает Дэхо за волосы — жмется близко, близко, так близко, и — содрогаясь — стонет. Он всегда тихий и молчаливый, и это, кажется, первый раз. Он еще дрожит, а затем тяжело и торопливо говорит: — Прости. Прости. Извини, — и, кажется, пытается уползти. — Эй? — Дэхо тянет его обратно, прямо под себя. — Что такое? Намгю так и не отвечает. Оргазм наступает как-то слишком механистично, по инерции, внутри неприятная пустота. Намгю коротко говорит, что сегодня нет времени на это, и все-таки сбегает. Дэхо одиноко спать опустевшей квартире. У них нет никаких особенных слов для описаний того, что между ними. Нет никаких названий. И они как будто никто, ведь имени у них нет. Но Дэхо не может уснуть, не написав пожелание на ночь. И не может начать день, не сказав что-то приятное утром. Это тоже часть той любви — простые действия, маленькие ритуалы, сигнальные знаки, которые говорят: я всегда вот тут. Приходи, когда хочешь. — Приходи, если не сможешь уснуть, хорошо? — Минджу всегда садилась перед его кроватью и мягко перебирала волосы. Все всегда говорили, что она — копия матери. — Хорошо. — Смотри, — она ставила маленькую фигурку дракона на низкую тумбочку, — Я вот тут. Как и всегда, — она улыбалась. Отец ругал ее за дверью. Говорил, что она его балует — он вырастет капризным и бестолковым, если с ним сюсюкаться. Дэхо засыпал, смотря на дракона. Намгю не понимал сигналы, игнорировал опознавательные знаки, не хотел никаких ритуалов. Отвечал: что? Еще отвечал: ок Потом стал отвечать: и тебе Намгю жил в другом мире, по другому закону — никто никогда не говорил Намгю: приходи, когда захочешь. И это было видно. Он уходил первым, потому что боялся услышать: уходи. И он уходил в какую-то совсем другую жизнь: Дэхо листает полупустой инстаграм, клубы, тусовки, странные неоновые места. Намгю пишет: я приеду И звонит еще три раза, пока Дэхо не просыпается от вибрации телефона. Он знает, что будет дальше. От Намгю странно пахнет — он раздевается, но даже волосы с дымом, травой, сигаретами, кислым алкоголем. У Намгю жадные, злые глаза — те, которыми он смотрел первый раз в Вавилоне, когда подошел. — Один здесь, да? Дэхо не уверен, что именно нужно отвечать в таких случаях, и что это вообще за случаи, поэтому просто говорит правду: — С подругой. А что? Парень неопределенно жмёт плечами, заправляет за ухо выпавшую прядь и улыбается как-то жутковато: в нем столько всего, что просто отвернуться невозможно — и Дэхо продолжает смотреть. — Просто хотел узнать, не скучаешь ли. Обращайся, если что. Я — Намгю, — имя он проговаривает четче, чем все остальное, и Дэхо запоминает, — меня тут знают. Намгю. У Намгю классные скидки и качественный стафф — это он так говорит, когда Дэхо находит его снова, сам. Когда Чжунхи исчезает окончательно, уходя в темноту коридора с каким-то парнем. Ну, а потом — пара тяг в туалете для особенных гостей — дым такой плотный и терпкий, все становится немного ненастоящим — Дэхо успокаивает себя, что от одного косяка ничего не произойдет. Но оно происходит. Намгю смотрит хитро, прикусывает губу — и это очень смешит. Намгю вдруг очень-очень смешной, как маленькая суетливая кошечка — прячет лапки в карманы, чтобы цапнуть в самый неожиданный момент. Дэхо смеется. И его цапают. — Норм, да? — Намгю продолжает улыбаться. Скалится почти плотоядно. — Идем. Затем была первая и единственная мдма в жизни Кан Дэхо — а ещё первый и единственный раз, когда он целовался с незнакомцем в туалете клуба. Трип такой стрёмный, что сны о нем преследуют еще несколько месяцев. И о Намгю тоже. А теперь вот — он приезжает — и Дэхо знает, что будет дальше. — Я нравлюсь тебе? — Намгю закидывает голову, взгляд становится смешливый и озорной. Гладит Дэхо по груди взволнованно и сильно, почти мнет. — Да, — Дэхо чувствует чужой запах, но улыбается. — И почему? — он изворачивается, начинает искать вокруг свои штаны. — Не знаю, почему. Просто, когда я увидел тебя, то…что-то произошло. Мне захотелось остаться с тобой. — Боже, — Намгю закатывает глаза, хихикая, щелкает Дэхо по носу, — ну и слюни. — Говорю как девчонка? — Дэхо не понимает, почему спрашивает это. Кажется, задор Намгю словно передается по воздуху — пальцы покалывает. — Ага, — Намгю наконец достает из кармана зип. — И это так плохо? — Дэхо косится на быстрые изворотливые пальцы. — Ну, я, знаешь…с девчонками не очень-то люблю дела иметь. Намгю нравятся мужчины — разные мужчины, случайные мужчины. Дэхо смотрит, как в Пентагоне он лезет к какому-то странному парню с фиолетовыми волосами. Преследует до вип-комнат, припрыгивает за ним — шаг в шаг. Исчезают за дверью вместе. Потом, вернувшись, заметив Дэхо как всегда у бара, он говорит короткое: — Давно здесь? — Да, — Дэхо почему-то улыбается, качая в руке стакан. Намгю вдруг говорит ёмкое, всеобъясняющее и, блять, так сильно ранящее: — Дело не в тебе, — смотрит в глаза пронзительно, от него снова пахнет, — и не во мне. Вот и все. Ок? У этого нет ясного контекста, это лежит где-то между строк, и Дэхо просто соглашается: — Да. Намгю хитро улыбается и оборачивается, бросая на кого-то взгляд. Ничего больше не случается — солнце не падает на землю, черная дыра не сжирает их, мир не останавливается ни на мгновение. Все как и всегда. Дэхо вызывает им такси. Отец говорил Дэхо: — Давай отпор. Не позволяй себе слабости. Не позволяй слабости. Давай отпор. Дэхо чувствует, как Намгю скребется по шрамам на спине — словно они и не заживали почти двадцать лет назад. Скребется как кошка. И молчит, молчит. И дышит ему на ухо тяжело и коротко. Переворачивается на живот — быстро и стыдливо. И Дэхо слышит, как он плаксиво стонет в подушку. И Дэхо не слышит, чье имя.

как с тела чёрный лёд вдруг обдирают вдоль —

а там комок смолы, тепла и непокоя