𓆩♡𓆪
10 февраля 2025 г., 21:30
Сколько себя помню, мои отношения с отцом никогда не были полны родственной теплоты и выстраивались на эмоциональных качелях.
Одним Владыкам Валар известно, в какую сторону они раскачаются на сей раз: чем ближе мои ноги к земле, тем чётче под ступнями угадывается твёрдая почва, издавна служащая мне опорой и защитой в пору невзгод. Я могла постоять за себя. Однако стоило моим пяткам подняться ввысь и заслонить собой солнце на небосводе, как я сразу начинала чувствовать себя птахой со сломанным крылом, которая, к несчастью своему, попала в руки крайне недобросовестных эльфов, что так и не выпустили выздоровевшую птицу из позолоченной клетки на волю.
В таком случае возвращение домой становилось невыносимой мукой: сиди да гадай, оскорбят ли тебя и твою сущность со злости или просто-напросто начнут игнорировать всем домашним напоказ. Угадывала я, впрочем, всегда неверно.
Отвратительно, стыдно и жалко. Жалкое эльфийское существование длиною в вечность!
Может, людям и гномам время раны и залечивает, ведь век их ничтожно скоротечен, но зияющую брешь на сердце эльфа никакими золотыми нитями не зашьёшь и ничьим добрым словом не перекроешь. Боль эльфов останется с ними навсегда, и эту боль они издавна привыкли проецировать на своих подданных и даже родных. Зачастую ещё хуже — на весь свой народ.
Поговаривают, с годами приходит мудрость. Так сколько же ещё веков мне осталось ждать, покуда мой отец наконец достигнет просветления?! Считается, что эльфы — самые просвещённые существа во всём Средиземье. И кто же так решил? Опять же — сами эльфы.
Всю жизнь мне только и оставалось, что скрываться: от неоправданных ожиданий и надежд, растаявших на щеках горькими слезами.
Но в своём побеге от жестокой реальности я была не одна: Эймонд всегда следовал за мной по пятам, но с одной только единственной разницей — он бежал от самого себя.
На том узы нашей дружбы и держались.
***
Эймонд перебирал изящными пальцами струны арфы, заполняя всё пространство вокруг чарующими, упоительными звуками, что благословенным потоком лились в мои заострённые уши, с детства привыкшие к какофонии Линдона. Он будто наполнял глубокий и холодный колодец живительной водой. Светлые ресницы эльфа крыльями мотыльков подрагивали каждый раз, когда его ногти случайно задевали неверную струну. Однако даже фальшивить у него выходило так кристально чисто, что слышать ошибки в его игре я научилась далеко не сразу. Я принимала их за должное. Ведь именно ошибки порождают ту невидимую магию, что заставляет арфу оживать под пальцами эльфа и любовно подпевать ему. Играет Эймонд обычно с каменным выражением лица, изредка только забавно морщит выдающийся рельефный нос и поджимает губы, чьи кончики всегда мягко изогнуты вверх. Но я-то отлично знаю, что игра на арфе на деле доставляет ему невообразимое, ничем не заменимое удовольствие. Длинные прямые пряди эльфа, ниспадающие ему на покрытые роскошными одеяниями плечи, колыхаются от каждого неосязаемого порыва ветра, взметаясь вверх и в стороны и обволакивая собой музыкальный инструмент, к которому Эймонд прислонился виском. От рождения белоснежные, словно лунь, они были выкрашены им в печальный смоляной — знак протеста против корней отца, чьи волосы, как у деда, прадеда и так далее по длинной королевской родословной, были столь же белы. Так сын доказал свою независимость. По правде же, как издавна принято, за каждым преступлением следует своё наказание, потому левую половину его лица теперь рассекает глубокий уродливый шрам, оставленный остриём родового меча. Визерис никогда не любил ветреного Эймонда, а тот, в свою очередь, не любил быть обязанным кому-то кроме себя. Тетива лука служила ему музыкальным инструментом заместо арфы, но никак не была грозным оружием против полчищ орков. Место Эймонда было отнюдь не на троне и не на поле битвы, а посреди тихого шелеста лесов Лихолесья. Но от своего предназначения никуда не сбежишь, и сын короля предпочёл смириться с обстоятельствами, покорно ожидая своей участи вдалеке от родного Форлиндона. Народ эльфов всей душой презирал его за это. Эймонд словно весь был соткан из неземной материи, и порой это раздражало даже меня. Чем дольше он меня не замечал, увлечённый своим делом, тем сильнее я ощущала разницу между ним — чистокровным эльфом, достойным лесов Валинора — и мной, чья мать была человеком — одним из потомков последователей беспощадного Владыки Моргота. Будучи полуэльфийкой, я чувствовала, что в моём сердце ещё в утробе матери проклюнулось зерно тьмы, что с годами, вместе с сомнениями в собственном предназначении, разрасталось внутри меня всё сильнее и сильнее, хотя ещё в юности мне было дано право выбрать себе народ: эльфийский или человеческий. Этот выбор определил развитие магии, циркулирующей в моём теле. Находясь на эльфийской земле, я подпитывалась её жизненными силами, дарующими мне желанное каждым живым существом в Средиземье бессмертие. Преждевременный уход матери из-за поразившей её страшной болезни предрешил мою судьбу: решение моё было продиктовано человеческим страхом смерти. Люди не вечны, и отец пережил мою мать уже на целое столетие, но не забывал о ней даже во сне, шепча имя некогда любимой женщины в бреду белой горячки. Он гневался и бранился, а потом долго плакал на моих коленях навзрыд, словно младенец. Я до кончиков волос напоминала ему его жену. Мне отчаянно хотелось, чтобы по неподвижному каменному изваянию, которое представлял из себя ушедший в закрома своего сознания Эймонд, пошли глубокие трещины, обнажая его уязвимую, как и у всех живых творений Эру Илуватара, кожу. Идеальность всего его существа больно ранила меня, и я, злясь то ли на него, то ли на саму себя, изо всех сил толкнула носком башмака попавшийся на глаза плоский камешек: он покатился вниз с обрыва и бесшумно провалился в неспокойные воды протекающей внизу реки, промывающей щель в горном массиве. В конце концов пальцы Эймонда незаметно дрогнули, замерев в воздухе, как мне того и хотелось. Эльф неожиданно резко повернул голову в мою сторону, и на мгновение мне показалось, что на сей раз я точно ослепну, когда увижу немигающий взгляд его холодных, как первая изморозь, голубых глаз: всё как раньше, когда отец с сыном ещё пытались играть в примерную счастливую семью. Однако стоило ему распахнуть ресницы, как я тут же уставилась на гранёный митрил в его пустующей глазнице. Драгоценный металл сверкал и переливался серебром в лучах солнца. Я не могла отвести от него глаз, но нахмуренный лоб Эймонда заставил меня начать зардеться, и я наконец тактично отвернулась. Так увлеклась звуками арфы, что даже не заметила отсутствие повязки на его осунувшемся лице. Сегодня был особенный в своей трагичности день, потому искала я Эймонда в далёком от Форлиндона Гондоре не просто так: Линдон нёс траур по королю Визерису, павшему смертью храбрых во время осады Барад-дура от руки Тёмного Властелина Саурона, пойдя против него вместе с королём Элендилем. Прошло не так много времени с падения Нуменора, но Саурон уже успел возвратиться в Средиземье, пролив немало рек крови. Народу нолдор нужен был их король. На моих устах застыли слова соболезнования, которые я так и не произнесла: они обожгли мой язык калёным железом, и я почувствовала себя самой недальновидной полуэльфийкой во всём Средиземье. Эймонду даром была не нужна моя жалость, да и по отцу по понятным нам обоим причинам он не скорбел, хотя траурные одежды его, отливающие глубокой синевой Великого моря, говорили об обратном. Одеты они были напоказ. И всё же одна деталь во всём его облике смущала меня: уж слишком они были церемониальными в своём расшитом золотыми звёздами воротнике, что скрывался под копной его длинных тёмных волос. Я так и не успела ни о чём даже спросить эльфа, так как первым подал голос именно он: — Ты знаешь, пришло моё время стать верховным королём Нолдор. Я нарочито важно кивнула: приятно знать, что имеешь нерушимую связь с будущим королём. Королём поневоле. Однако последующий вопрос Эймонда выбил меня из колеи: — Желаешь ли ты стать моей королевой, дочь союза эльфа и эдайн? Я с долей скептицизма окинула взглядом эльфа, отставившего арфу в сторону и очень медленно вставшего с насиженного места. Его тонкий стан был подвязан поясом цвета ночи. Плотью и кровью Эймонд являл собой истинное эльфийское величие, что заставило мои ноги окончательно подкоситься. Эймонд твёрдо решил: раз уж нолдор не позволили ему остаться самим собой, то он с превеликим удовольствием осквернит память их общих предков тем, что женится на потомке подданных Моргота и его преемника — Саурона. Он будет бежать Тьме навстречу, прихватив меня с собой. Мы будем бежать вместе.
