***
Человек не появлялся в Подземелье уже пару месяцев. Наверное.
Сколько точно прошло времени с их последней встречи Санс не мог сказать. Все его попытки вести счёт бесследно исчезали после каждого сброса, как и часть воспоминаний о прошлом, которого не существовало в «новой» реальности. Собираясь найти способ остановить Человека, он сам для себя выдвинул теорию, что сможет что-то изменить, повернув психологическую стрелу, но только если поблизости не будет Человека. Бессмысленно начинать, если он опять очнётся у себя на посту ровно за день до прибытия Человека в Подземелье.
Теперь, когда не было никого, кто мог бы помешать ему попробовать, он потерял интерес к стрелам времени и их направлению. Странно, но он не чувствовал никакой
Решимости.
Ему начало казаться, что времени в этом месте не существует вовсе — и свод пещеры, к которому он по привычке задирал голову, не помогал развеять эти опасения. Даже дыра в Руинах представлялась ему скорее порталом, чем свидетельством существования настоящей жизни на Поверхности. Ему по-прежнему хотелось верить, что настоящие, живые люди, не такие, как тот, кто раз за разом возвращается в его дом, превращая жизнь всех монстров в Ад.
Санс скрестил руки, положив на них череп. Прах никак не удавалось стряхнуть с одежды, он пристал намертво, словно липкий песок. Его это раздражало и иногда он думал, каково Человеку — раз за разом чувствовать на себе несмываемые останки живых существ. Наверное, ему наплевать.
В Подземелье, кроме Санса, ни осталось ни одной живой души. Всех пришлось
убить убрать, чтобы лишить Человека его излюбленного занятия — методично и неотвратимо вырезать под корень всех монстров. Санс полагал: если не останется никого, то сбросы прекратятся и его наконец оставят в покое. Отчасти, так и случилось.
Он лениво озирается по сторонам, точно Человек мог появиться незаметно для него, в пустом, полуразрушенном гастер-бластерами, баре Гриллби. Раз за разом он приходил сюда с Человеком, пытаясь сначала узнать, что ему известно о странностях вокруг, а после — предупредить не приближаться к его брату. Человек долго играл с ним в эту игру — притворялся, что ему не наплевать на слова Санса. Иногда даже отвечал. Потом он уходил и Санс, выражаясь метафорически, выдыхал. Что-то в этом ребёнке было не так с самого начала, но «раскрылся» он куда позже.
Наверное, первые пятьдесят сбросов ещё можно было назвать «неплохим вариантом» их будущего. Монстры пропадали, умирали, королём становился то Папс, то Меттатон, чаще Ториэль или Андайн. Однажды, но кость на отсечение он бы не дал, правителем стала Альфис. Она пыталась что-то сделать с «аномалиями», как она называла последствия бесконтрольных сбросов, и наверное Человек каким-то образом почувствовал, там, наверху, что его игре угрожает опасность. В этом он был уверен, потому что спустя несколько часов, как он вышел от королевы Альфис, мир накрыла чернота, всё исчезло и он проснулся на посту в Сноудине.
Неужели теперь Человек ушёл насовсем? Санс обязан проверить.
Он поднимается из-за стойки, снова осматривается кругом — как будто что-то могло поменяться, пока он сидел, прикрыв глазницы. Сломанные столы, оторванные ножки стульев, следы копоти, прах монстров и сломанный музыкальный автомат. Он проигрывал одну и ту же раздражающую мелодию: низкие ноты электро-гитары, похожие на скрип по металлу, гулкие басы, электро-пианино в миноре. Он не помнил такой пластинки в запасах Гриллби, наверное, это одна из «аномалий».
Всё повторялось раз за разом несчётное количество раз, но Санс не помнит, как мир должен выглядеть в «нормальном состоянии».
Он уходит из разрушенного бара. Снег под ногами привычно скрипит, но он не обманывается, всё давно перемешалось с прахом. Сейчас он ходит по костям мертвецов.
Шутка несмешная, да и не шутка вовсе, но его пробирает на нервный, почти истерический, смешок.
—
Руины,— подсказывает Папайрус, рядом как всегда.
— да, я знаю, — отзывается Санс по привычке. Ругается про себя: он поклялся не обращать внимания на брата. Тщетно пытался не смотреть в его сторону, не провоцировать новый приступ ненависти к себе, вины и горечи, но фантом так походил на реальность, что привычка игнорировать так и не выработалась. Он всё ещё мысленно называл это существо «Папайрус». Горящие красным глаза были лучшим свидетельством самообмана, в ловушку которого его подсознание старательно попалось ещё… Шестьдесят девять перезапусков назад?
Или уже сто?
Санс издаёт раздражённый звук: не то фырканье, не то низкое рычание, и
решительно направляется в сторону Руин. Человек не мог уйти с концами, наверняка он вот-вот нажмёт на кнопку перезапуска и снова упадёт на полянку золотых цветов. Именно там и начинается его кошмар, так почему в этот раз должно быть иначе?
Надёжно запертые двери не останавливают его теперь, он снёс их бластерами, спалив заодно старую леди. Быстрая смерть, безболезненная, куда лучше, чем быть зарезанной или как он, умирающий в одиночестве много-много-много раз. Так Санс себя оправдывает. Трудно избавиться от привычки находить виноватых, пусть
в душе он знает, как всё обстоит на самом деле.
Головоломки давно пройдены, заброшенный дом обветшал, вода посерела от праха, смешанного с красными листьями. Санс пропускает всё это мимо, как ничего не значащие мелочи. В Руинах не осталось никого, включая пауков, Человек наверняка хочет это исправить, начать игру заново. Очки пыток, которые Санс отобрал у него, наверняка Человеку жгут кожу и он попытается взять реванш, отыграться за последний раз, когда Санс убил его в первые секунды пребывания под землёй, не дав сохраниться.
Душа начала биться сильнее, когда он зашагал по знакомому коридору. Фиолетовые колонны по бокам стирались в одно расплывчатое пятно, словно он нёсся на высокой скорости по автотрассе (однажды он почувствовал,
каково это, в тот единственный раз, когда Человек сжалился и отпустил их на Поверхность), он почти у поляны, десять его шагов и пять — брата.
Золотые цветы почти светятся в лучах наземного солнца. Когда-то старая леди похоронила здесь первого упавшего в Подземелье человека.
— где они, папс? — Санс не верит, что это произошло
на самом деле, что это не попытка Человека разнообразить игру, привнести что-то новое в их давно отлаженный, хорошо изученный обоими механизм. Последовательность проста: я вижу тебя — ты не видишь меня. Я убиваю тебя — ты возвращаешься. Ты ранишь меня — я умираю. Я возвращаюсь — ты начинаешь сначала.
Он нервно дёргает головой, осматриваясь, в надежде (ха-ха-ха) понять, где прячется Человек.
—
Здесь никого нет, Санс, — отзывается брат, его голос не дрожит от воодушевления, он непривычно тихий и спокойный. Неизменная, будто приклеенная, улыбка дрогнула.
Санс подходит ближе к цветам, поднимает голову наверх. Солнечные лучи согревали кость черепа и не было силуэта, который закрыл бы обзор.
Никто не спрыгивал в кратер, как было сотни раз до.
Внезапное осознание реальности бьёт его точно гранитная плита по затылочной кости, заставляет упасть ослабевшее тело на колени, прямо в цветы. Санс не знал человека, чьи останки покоились здесь, но почему-то ему, а точнее какой-то части его плывущего на плоту паники сознания, понравилась мысль, что он оскверняет могилу кого-то из племени того ненормального ребёнка.
Ребёнка, который играл с чужими жизнями с такой лёгкостью, словно монстры не были живыми, мыслящими существами.
Ребёнка, который всегда возвращался, чтобы уничтожить Подземелье.
Ребёнка, который раз за разом убивал его с победной ухмылкой и шёл дальше, в тронный зал, больше сотни раз.
Санс снова смотрит на кратер, но наверху по-прежнему никого нет.
НО НИКТО НЕ ПРИШЁЛ
Растянутая до ушных впадин улыбка дрожит, в глазницах начинает печь от вспыхнувшего фиолетового огня.
Кажется, у кого-то началось по-настоящему безумное время, ха?
Человек больше не вернётся, не так ли?
Его голос дрожит:
— что мне теперь делать, папс?
