Confessione

      Вес Юни почти не ощущался на руках, но больше Тсунаеши пугало то, что она не дышала. Совсем. Провода и трубки тянулись к ее телу, обвивали руки и шею, к лицу тонко прилегала маска, но жизни в этом теле не было. Тсуна знал, что она жива, знал, что душа ее не здесь, что в его руках лишь оболочка, вместилище для заблудшей души, он знал. Но все равно не мог избавиться от гнетущего страха и дискомфорта от осознания, что держит в руках лишь оболочку и не больше. Голова Юни бессильно запрокинулась, обнажая тонкую, беззащитную шею, темные волосы струились по его рукаву, холодные и безжизненные, как мокрая солома, лишённые прежнего блеска. Тсуна невольно крепче сжал хрупкое тело в своих руках, пытаясь согреть его своим теплом, и, прижав к груди, решительно посмотрел в бесстрастное лицо Джаггера. — Мы уходим, — твердо отчеканил каждое слово он. Джаггер кивнул, его сгнившие пальцы быстро забегали по панели на гидрокамере, раздался короткий писк, и провода, оплетающие тело Юни, спали. Дрогнули ее ресницы — влажными тёмными полумесяцы на фоне мраморной бледности. Такой же неестественной белизной светились руки, сложенные на груди поверх треснувшей пустышки. Казалось, еще миг — и кожа рассыплется, как пепел. — Дышит? — Бьякуран шагнул вперед, рука инстинктивно потянулась к ней, но замерла в сантиметре. Тсуна отрицательно покачал головой. — У вас есть час, чтобы подключить ее к аппаратам жизнеобеспечения, покинув Тюрьму, тело постепенно выйдет из состояния анабиоза, — Джаггер убрал провода в колбу, и она с тихим механическим шелестом под напряженными взглядами хранителей исчезла. — Спасибо, — Тсуна склонил голову в легком поклоне и передал Юни в руки Бьякурана.       Обратный путь по коридорам Виндиче был больше похож на пробуждение от кошмара. Тюрьма, еще час назад дышащая безумием, теперь казалась просто старым замком — сырым, мрачным, но лишенным мрачности. Стены больше не пульсировали, черные прожилки исчезли, обнажив грубый серый камень, покрытый банальной плесенью. Воздух пах не медью и тленом, а пылью и сыростью заброшенного подвала. Гул, вибрировавший в костях, сменился тишиной, нарушаемой лишь капающей с потолка водой и их шагами, отдающимися обычным эхом. Лестница из черепов оказалась самой обычной каменной, потертой временем, где-то сколовшейся, но самой обычной а зеркальные двери — деревянными, покоробленными влагой и старостью. Даже зал с колоннами был голым складом с треснувшими статуями, а не склепом из спрессованных тел. Не было безумных отражений, тьмы, сгущающейся по углам, могильного холода и ощущения глухой тоски, вцепившейся в самую душу. Обычный замок с самыми обычными коридорами, словно все то, что виделось им, было лишь иллюзией, видениями, рожденными страхом и воспалившимся разумом.       Джаггер молча шел впереди и лишь он один был напоминанием того, что замок оставался Тюрьмой. От него разило серой и сыростью, запах земли и гнили забивался в нос, не позволяя нормально дышать, и заставлял идти быстрее, чтобы поскорее выбраться из замка. Страж проводил их до самых дверей, молча отворил их толкнув высокие деревянные своды, и растворился во тьме так же стремительно, как и появился. И, когда тяжелые дубовые ворота замка захлопнулись за спиной с последним скрипом ржавых петель, на них обрушился горный ветер — резкий, чистый, напоенный запахом снега, хвои и камня, не тот затхлый и пропитанный страхом. Он ворвался в легкие, обжигающе холодный и живительный, смывая липкое ощущение сырости подземелий. Тсуна вдохнул полной грудью, и впервые за долгие часы ребра больше не сжимались от тяжести — только от этого пронзительного холода, щекочущего ноздри.       Свет ударил по глазам, заставив щуриться. Серое, но настоящее небо, бесконечно высокое после низких сводов Виндиче, раскинулось над ними. Солнце, скрытое за облаками, заливало плато рассеянным сиянием, превращая снег в бесконечное поле искр. Не черные, обжигающие хлопья, а чистый, пушистый снег скрипел под ногами, оставляя четкие следы, и дарил понимание, что все кошмары остались там, за стенами, которые теперь казались просто большими, угрюмыми и очень старыми камнями, а не живой плотью безумия. Замок стоял молчаливый и пустой, как давно заброшенная крепость, лишенная своей зловещей души.       Бьякуран крепче прижал Юни к груди, ее холодная щека касалась шеи, волосы пахли не стерильностью колбы, а слабым, едва уловимым ароматом мыла — обычным, человеческим. Он прижал ее ближе, и сквозь толщу одежды ему почудился — или он так отчаянно хотел почувствовать? — слабый, слабый ритм, как эхо далекого сердца.       Они шли к джету по хрустящему снегу, и каждый шаг был громким, уверенным, реальным. За спиной не шелестели невидимые тени, не скрежетало железо в глубине. Сознание стремительно прояснялось, и ужасы Виндиче отступали, сжимались в тугой узел памяти где-то глубоко внутри, покрываясь слоем этого чистого, ледяного воздуха и сияния снега. Страх и напряжение, сковывавшие мышцы, начали таять, оставляя после себя глубокую усталость, но и невероятное облегчение. Они вырвались. Они прошли через ад. И теперь, под открытым, пусть и зимним, небом, с телом Юни и пустышкой в руках, они впервые за долгое время позволили себе ощутить холодок надежды — слабый, как дыхание спящей, но настоящий. Кошмар остался позади, запертый в каменной громаде, ставшей просто фоном для их пути к спасению. Впереди был только снег, ветер и тихий рокот ожидающего джета.       На встречу им сразу выскочили Реборн и Луссурия, пламя Солнца вокруг них полыхало — не привычной яркой аурой, а короткими, яростными всполохами, как сигнальные огни тревоги. Бьякуран, встретив этот двойной шквал пламени, лишь цинично приподнял бровь, но бережно, почти с непривычной осторожностью, передавал легкое, безжизненное тело Юни в руки Луссурии, и в его движении сквозило нечто похожее на сожаление. Его пальцы на миг задержались на холодной руке девушки, прежде чем он резко отдернул их, будто обжегшись. Тсуна сжался под взглядом Аркобалено — пронзительным, цепким, сканирующим, и слабо улыбнулся, молча говоря о том, что он в порядке. Аркобалено остались на джете в нервном ожидании, потому что в тюрьму им был путь заказан. Виндиче была для них смертным приговором. Слишком много крови, измен, сломанных клятв и темных сделок тяготело над каждым. Тюрьма, питающаяся грехом, узнала бы своих. Бермуда, почуяв родственную тьму в их душах, никогда не выпустил бы их обратно. Попытка переступить порог Виндиче стала бы для них не вызовом, а добровольным заточением. Они были частью баланса Три-ни-сетте, да, но также — плотью от плоти мафии, людьми, для которых Омерта часто была пустым звуком, а не священным законом. Пускать их в тюрьму равнозначно вынесению приговора.       Луссурия, приняв Юни, тут же развернулся и скрылся в глубине джета, что-то причитая, пока пламя Солнца сосредоточенно светилось вокруг хрупкого тела. Реборн же не отводил взгляда от Тсуны. Молчание между ними висело тяжелее горного воздуха, заставляя потупить взгляд и не сметь посмотреть в ответ. Тсуна не знал, что творилось в голове киллера, не понимал его чувств и не знал, что должен сказать, что должен сделать, чтобы показать, что он в порядке. Казалось, тот видит не только его усталость, но и тени, все еще цепляющиеся за душу, страх, который сжимал горло в подземельях. Словно был все это время рядом, испытывал все то, что испытал он сам, пока бродил по коридорам неприступной крепости, и слышал те же ужасные крики, которые навечно отпечатались в памяти и будут приходить в кошмарах, напоминая о том, как страшно было оказаться в стенах Тюрьмы. Тсуна такого бы и врагу не пожелал, милосерднее было убить, чем обречь на вечные муки.       Наконец Реборн кивнул, в его глазах на мгновение промелькнуло что-то мягкое, а губы исказила привычная ухмылка. Тсуна облегченно выдохнул и потащился вперед к мостику, желая как можно скорее оказаться в тепле джета — горный воздух кусал за щеки и вымораживал до самых костей, он мечтал сейчас выпить несколько чашек обжигающего чая и зарыться в несколько слоев одеял лишь бы согреться. Но, прежде чем он успел дойти до мостика, на лоб легла чужая теплая ладонь, и пламя Солнца быстро просканировало его тело, наполнило каждую клеточку желанным жаром, снимая усталость и прогоняя тяжесть из мышц. Тсуна прикрыл глаза, наслаждаясь этим кратким мигом безмятежности и покоя, ему казалось, что он попал в мягкий кокон, что его окружили теплом со всех сторон, спрятали от принизывающего ветра и позволили на краткий миг забыть о всех проблемах и бедах, что свалились на его плечи. Усталость медленно исчезала, заменяясь странным, неясным еще теплом. И Тсуна позволил себе расслабиться, потянуться к этому теплому свету и довериться.       В поведении Реборна проступала странная, неуловимая перемена — он все еще оставался собой, но что-то неуловимо изменилось. Раньше он заставлял прыгать выше головы, превозмогая боль и страх, а любая слабость встречалась язвительной насмешкой или дулом пистолета у виска. Но теперь вместо едких комментариев о бледности Тсуны или дрожи в руках после кошмаров, на столе рядом появлялась чашка обжигающе горячего чая, черного и крепкого, именно такого, какой Тсуна любил. Без слов. Если на Тсуну давили, пытаясь вынудить изменить мнение или план действий, Реборн почти незаметно, смещался, его спина — прямая, непроницаемая стена — вставала между наследником и угрозой, а один его взгляд, брошенный на оппонента, заставлял даже самых наглых отступить, в нем читалось не предупреждение, а приговор: «Тронешь его — умрешь медленно». Когда Тсуна, изможденный, засыпал в кресле, на его плечи бесшумно опускался грубый плед Реборна, сопровождаемый лишь скупым хмыканьем. Тсуна совершенно не знал, как реагировать на это новое проявление заботы, пусть и ненавязчивой. Это было странно, непривычно и даже немного пугающе. Он ловил себя на мысли, что подсознательно ждет подвоха, привычной колкости, язвительного замечания — но их не было. Лишь тепло мягкого пледа, согревающего уставшие после тренировок плечи, терпкий и горький вкус крепкого кофе, согревающего изнутри, и тяжелая, спокойная тень за спиной, дающая необъяснимое чувство защищенности и безопасности, словно щит, ограждающий от внешнего мира. Тсуна был благодарен. Глубоко, до дрожи в коленях, до слез, стоящих в глазах, но выразить эту благодарность словами казалось совершенно невозможным — это неизбежно нарушило бы хрупкое равновесие их нового, странного, но такого ценного согласия. Иногда, случайно встретив взгляд Реборна — взгляд уже не острого скальпеля, режущего по живому, а скорее чуткого щупа, аккуратно проверяющего его состояние без лишней боли, — Тсуна растерянно улыбался, не зная, что сказать в ответ. А Реборн лишь небрежно поправлял свою неизменную шляпу или бросал что-то колкое, но в его интонации уже не было прежней язвительности и злобы. Это была лишь грубая оболочка для той самой непривычной теплоты и заботы, которые они оба пока боялись назвать своими именами. Это была верность, выкованная в огне общих передряг, сражений и испытаний, проверенная временем и выраженная на языке молчаливых действий, жестов и кофе, поданного вовремя, когда это было необходимо. Реборн не пытался угодить, он оставался непоколебимой скалой в бушующем шторме, о которую Тсуна мог опереться в любой момент, даже не прося об этом вслух, зная, что его всегда поддержат. — Рад, что мне не пришлось вытаскивать вас по частям, — голос Реборна, спокойный, чуть насмешливый, вырвал из расслабленной неги. Тсуна поймал его взгляд, прижался к ладони и пробормотал тихое «спасибо», прежде чем отстраниться и с неожиданной легкостью зайти на мостик.       Пора было возвращаться домой.

***

      Ветер шаловливо и нежно бегал по золотому океану цветов, слегка склоняя хрупкие бутоны, и тысячи маленьких солнц покачивались в унисон, создавая ощущение живого, дышащего полотна. Под ногами мягко пружинила земля, усыпанная опавшими лепестками, создавая иллюзию золотого ковра. Запах меда и солнца пьянил, успокаивал и умиротворял. Каждый шаг давался легко, словно он плыл по воздуху, ведомый невидимой силой.       Тсуна подставил лицо теплому ветру, позволяя трепать кончики волос, и безмятежно улыбался. Где-то вдалеке пели птицы, их голоса смешивались с эхом леса, перекликались между собой, создавая удивительную мелодию. Тсуна улыбался — широко, легко, так, как не улыбался давно. Где-то вдали, за золотой стеной цветов, звенели голоса птиц, чистые и переливчатые. Они вплетались в шелест листвы невидимого леса, смешивались с гудением пчел, создавая песню без слов — мелодию глубокого покоя, которая резонировала в самой его груди. Золотая волна желтых маков плескалась на поляне, утопая в изумрудном море высокой травы. Ветер, шаловливый и нежный, пробегал по этому океану цвета солнца, слегка склоняя хрупкие бутоны, словно кланяясь им в приветствии. Тысячи маленьких солнц покачивались в унисон, создавая ощущение живого, дышащего полотна.       Тсуна шел по этому полю, высокая трава почти касалась его колен, под ногами мягко пружинила земля, усыпанная опавшими лепестками, создавая иллюзию золотого ковра. Впереди, на краю поляны, его ждала девушка. Ее темные волосы мягко струились по плечам, контрастируя с нежным белым платьем, легким и воздушным, словно сотканным из облаков. Ветер трепал венок из полевых цветов, яркий и пестрый, впутанный в ее волосы, а в руках она держала букет красных маков, ярких, как кровь, и в то же время хрупких, как воспоминания. Юни улыбалась, и эта улыбка была теплее солнца, ярче любого золота, манящая и обещающая утешение после долгих скитаний. Босые ноги утопали в лепестках, каждое ее движение было грациозным и легким, как танец, а в глазах, темных и глубоких, как ночное небо, плескались любовь и надежда. Она ждала его, единственного, кто мог разделить с ней эту красоту и обрести долгожданный покой. — Тсуна-кун, — ее голос был как звон хрустальных колокольчиков, разносился по полю желтых маков, а улыбка, нежная и теплая могла растопить любой лед.       Он не побежал к ней, не кричал, не звал по имени. Просто стоял, чувствуя, как тяжесть в груди тает, заменяясь тихим, чистым светом, а на место тревоги приходит легкое умиротворение. — Скоро, — улыбнулась она, и в глазах засветились тысячи солнц. — Мы увидимся очень скоро. Не бойся.       Она растворилась в шуме ветра и запахе ярких маков, а Тсуна продолжал так же безмятежно улыбаться в этом океане тысячи солнц, зная, что ее слова совсем скоро окажутся правдой.       Пробуждение было мягким. Тсуна открыл глаза на рассвете, когда первый луч солнца, пробившись через штору, лег на его лицо — точно так же, как ветер во сне. В спальне царила тишина, нарушаемая лишь шелестом занавесок, кажется, он забыл закрыть на ночь окно, или кто-то заходил к нему с утра. Он лежал, рассматривая знакомый потолок, и еще долго ощущал под пальцами воображаемую мягкость лепестков и тепло ее руки.       Тсуна неспешно вышел в гостиную, мягко потянувшись, чтобы размять затекшие мышцы — тело приятно ныло после непривычно долгого сна, словно после хорошей изматывающей тренировки. Солнечный свет, теплый и густой, как расплавленное золото, лился через высокие окна, очерчивая золотистые прямоугольники на отполированном паркете. В воздухе витал запах старой бумаги, мебельного воска и едва уловимой пыли — запах спокойствия, прочно поселившийся в этом доме.       В большом кресле с высокой спинкой сидел Фонг, с головой погрузившись в чтение толстого фолианта в кожаном переплете, пожелтевшие страницы которого хранили мудрость веков. Его тонкий палец медленно скользил по строкам, вникая в смысл написанного, и тихий шелест бумаги был единственным звуком, нарушавшим умиротворенную тишину. Рядом, на низком столике, одиноко стояла чашка с недопитым чаем — от напитка уже не поднимался пар, видимо, Фонг провел здесь уже не один час и явно собирался провести еще очень много времени. Буквально в двух шагах от него, на широком подоконнике, устроился Кёя с привычной грацией хищника, отдыхающего после удачной охоты. Он лениво опирался спиной на оконную раму, одна его нога была согнута в колене, другая небрежно свисала вниз. В руках сверкали тонфа, кусок мягкой замши плавно скользил по гладкой, отполированной стали, возвращая ей зеркальный блеск. Кёя смотрел куда-то вдаль, за окно, на густые кроны деревьев в саду, но было очевидно, что его мысли витали далеко за пределами этого места. Движения механические, отточенные до автоматизма, словно он не чистил оружие, а пребывал в шатком равновесии с самим собой, медитируя.       Атмосфера между ними была удивительной — не просто тишина, а глубокое взаимное спокойствие, понимание и доверие. Два таких разных человека, два острых угла нашли здесь, в залитой солнцем гостиной, общую точку умиротворения. Им не нужны были слова, не нужно было даже обмениваться взглядами. Простое присутствие, разделение этого тихого солнечного часа на двоих полностью устраивало их. И это было так удивительно, при первой встрече Кёя был готов загрызть чужака, осмелившегося приблизиться к его территории. Он держался на расстоянии, смотрел издалека, наблюдая, как хищник наблюдает за жертвой, готовясь к молниеносному броску. А теперь наслаждается тишиной в компании незваного гостя.       Тсуна замер в дверях, не желая нарушать этот хрупкий баланс спокойствия, опасаясь спугнуть. Его желудок предательски урчал, негромко и настойчиво требуя еды, но даже этот звук казался ему слишком громким и неуместным в этой атмосфере тишины. Он мягко улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди. После кошмаров Виндиче, после постоянного напряжения и гнетущего страха видеть Фонга, с головой погрузившегося в свою книгу, и Хибари, старательно начищающего тонфа с таким непривычным отсутствием агрессии, было невероятно приятно и успокаивающе. — В духовке. Запеченные овощи с розмарином. И свежий кофе, — Фонг не отрывая глаз от книги, поднял руку, указывая большим пальцем в сторону кухни.       Хибари лишь издал короткий хриплый смешок, больше похожее на ворчание довольного кота, чем на предупреждение. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону Тсуны — быстро, оценивающе, но без привычной колючести, с которой он смотрел на всех, но никогда не него, — и тут же вернулся к тонфа и созерцанию сада за окном.       Тсуна кивнул, тихо поблагодарив, хотя его вряд ли видели, и направился на кухню. Чувство голода смешивалось с глубокой благодарностью за этот момент обыденного, солнечного покоя, который его хранители нашли и сохранили для себя и в котором ему позволили ненадолго поучаствовать. Запах запеченных овощей и свежесваренного кофе, доносившийся из кухни, обещал не просто еду, а продолжение этого чудесного утра — спокойного, настоящего, полного надежды.       В кухне во всю суетился Хаято, что-то вычитывал в большой кулинарной книге и помешивал деревянной ложкой в кастрюле. Тсуна прислонился плечом к дверному проему, с улыбкой наблюдая за своей Правой рукой. Из всех в их исключительно мужской компании готовить умели только Ямамото и Хибари, в особняке Варии и на базе Сперанцы им готовили еду домоуправляющие, так что особой необходимости изучать кулинарное искусство у них не было, но на базе Аркобалено дела обстояли иначе. Здесь им никто не мог приготовить ужин из восьми блюд и приправить десертом, здесь, если никто из них не позаботится об ужине, ужина не будет вовсе. Поэтому Хаято, как самый ответственный, вызвался научиться готовить, нацепил на нос очки и долго донимал Хибари, провоцируя постоянные стычки, пока на помощь не приходил Такеши. Но от его беззаботности взрывной Ураган быстро выходил из себя, поэтому после двух разрушений кухни, Реборн растащил их по углам и черт знает откуда притащил кулинарную книгу — в нее сейчас и заглядывал Гокудера со всей присущей ему серьезностью следуя рецептам. Готовить у него получалось так себе, но это было лучше, чем ничего, потому что Рёхея, Мукуро и Ламбо к плите не подпускали принципиально, а у Тсуны было слишком много дел помимо готовки. Всех, кажется, это устраивало. — О, Босс, — Гокудера оторвался от книги и ярко просиял улыбкой, и Тсуна не мог не улыбнуться ему в ответ. С возрастом Хаято стал сдержанней и уже не кидался ему на встречу всякий раз, как увидит, как это было в первые годы знакомства. Сейчас он мало напоминал того покинутого всеми и одинокого наемника, обрел уверенность в себе и в своем месте, научился контролировать агрессию и доверять. Он первый, с кем Тсуна установил связь Неба и хранителя, и не пожалел: Хаято, поняв, что теперь является полноценной частью семьи и ему не нужно сражаться за внимание босса, смог отпустить прошлые страхи встать на путь изменений. Да, иногда он по прежнему перебарщивал, но это уже были не попытки выслужиться и заполучить доверие, а проявление заботы и любви, стремление защитить и уберечь от бед. — А где все? — Тсуна прошел вглубь кухни и сел за небольшой стол, за которым обычно сидел по вечерам с чашкой чая — кухня была небольшой и явно не предназначалась для шумных посиделок, для этого была столовая. — Я видел только Фонга и Кё-чана. — Реборн отменил тренировки на два дня, сказал, что нам нужен отдых после путешествия в Виндиче, — Хаято поморщился, как от зубной боли, — Рёхею это не понравилось и он решил подоставать Мукуро и Ламбо, но они сбежали, — Тсуна понимающе хмыкнул, — а Ямамото куда-то уехал со Сквало. Выставка мечей, вроде, или что-то такое. Мы втроем здесь, в общем. — А Верде и другие Аркобалено? — Тсуна кивнул с благодарностью, когда Хаято поставил перед ним чашку с чаем. — Верде в лаборатории, пытается починить пустышку Неба. — Хаято что-то помешал в кастрюле, — остальные без понятия. Может где-то на базе, а может тоже разъехались кто-куда. Черт их знает, за ними никогда не уследить.       Тсуна понимающе кивнул и выдохнул. Отследить передвижения Аркобалено было невозможно, да и какой дурак решит последить за Семеркой сильнейших? Тсуна себя таким дураком не считал и в целом предпочитал держаться подальше от большей их части. Приятным исключением были Верде и Фонг, Вайпер сама не шла на контакт, если дело не пахло обогащением личного счета, парочка Дождей его и вовсе пугала, а Реборн… с Реборном было сложно. Хоть Тсуна и согласился стать его Небом, точнее его просто перед фактом поставили и не дали возможности отказаться, понять Солнце ему все еще было очень сложно. Да, отношения между ними изменились, незримо потеплели и появилось доверие, о котором он раньше и мечтать не мог, но он все еще не понимал, что творится в голове Реборна, зачем он все это делает и, самое главное, что потребует взамен. Едва ли сильнейший человек столетия захочет просто так тратить время и рисковать своей жизнью ради обычного мальчишки. Хотя тот факт, что он сам предложил Тсуне стать его Небом, уже не позволял считать его обычным, но факт оставался фактом — Реборн еще потребует свою награду, и что-то подсказывало ему, что так просто отделаться малой кровью не получится. Фантазия у Аркобалено Солнца была изощренной и избирательной, и Тсуна с дрожью в теле ждал, когда же придет время платить по счетам.       Но даже несмотря на все эти опасения, Тсуна не мог отрицать и другую, странную и всепоглощающую правду: его необъяснимо тянуло к Реборну. Это было нечто большее, чем просто благодарность или уважение. Он вдруг поймал себя на том, что считает его красивым — не в общепринятом смысле, конечно, но в его резких, угловатых чертах было что-то завораживающее. Линия скулы, острый подбородок, изгиб губ, всегда готовых к сарказму или холодной команде. Каждый жест был наполнен смертоносной грацией, даже когда он просто поправлял шляпу или пил кофе. В этой красоте была сила, которая не подавляла, а… притягивала. Как магнит, как пропасть. Именно рядом с этой опасностью Тсуна чувствовал себя в полной безопасности. Парадокс, но это было так. Когда Реборн был рядом, мир терял свои острые углы, кошмары отступали и страх перед будущим притуплялся. Даже тревожное ожидание расплаты казалось далеким. Спокойствие, которое он испытывал в тени Реборна, было глубоким, почти первобытным, как будто рядом был не человек, а непоколебимая скала, о которую разбивались бы любые бури. В этом спокойствии не было слабости — была тихая уверенность, что пока Солнце светит над ним, ничто не сможет его уничтожить.       Именно это странное влечение пугало Тсуну больше всего. Не то, что Реборн потребует свою награду — к этому он уже морально подготовился. Пугала перспектива того, что эта награда может оказаться слишком личной, затрагивающей его чувства. Ведь, если быть честным с самим собой, Тсуна уже давно перестал видеть в Реборне только наставника. В нем было что-то такое, что заставляло его сердце биться чаще, а мысли путаться. Что-то, от чего ему хотелось одновременно бежать без оглядки и остаться рядом, чтобы посмотреть, что будет дальше. И эта внутренняя борьба, этот хаос в его душе были, пожалуй, самым страшным испытанием из всех, через которые ему когда-либо приходилось проходить. Он боялся своих чувств, боялся Реборна и больше всего боялся того, что все это окажется бредовым сном. Он проснется в своей постели в поместье Варии, а рядом будет только Кёя и дядя. Ни Реборна с его язвительными шутками и беспощадными тренировками, ни верных хранителей, готовых отдать за него жизнь, ни тяжелого, но уже такого привычного бремени Три-ни-сетте, которое он, вопреки всему, нес с гордостью.       Эта мысль преследовала его, словно тень, не давая покоя ни днем, ни ночью. Она заставляла его судорожно вглядываться в лица окружающих, искать в их взглядах подтверждение реальности происходящего, бояться поверить в то, что он действительно достоин этой дружбы, этой любви, этой ответственности. Ведь что он мог предложить таким сильным и достойным людям? Что, если однажды они поймут свою ошибку и бросят его, оставив одного в холодном и жестоком мире? Он боялся своих чувств. Боялся, что однажды проснется и поймет, что все это — лишь плод его воображения. Что не было ни безумных тренировок, ни взгляда Реборна, от которого кровь стыла в жилах и одновременно бешено пульсировала в висках. Не было этих редких моментов, когда убийца снисходил до того, чтобы стоять рядом, курить сигарету и молча наблюдать, как Тсуна тренируется. Не было его руки на плече — тяжелой, твердой, настоящей. Тсуна боялся, что все это — лишь его больная фантазия. Что однажды он очнется и поймет, что Реборна никогда не существовало.       Этот страх был сильнее кошмаров Виндиче, сильнее боли от предательства Джотто, сильнее всего, что ему когда-либо приходилось испытывать. Потому что потерять все это, проснувшись от этого чудесного, но, как ему казалось, нереального сна, было бы хуже любой смерти. И Тсуна был готов на все, лишь бы этого не произошло. Даже если для этого ему придется пожертвовать своими чувствами, своим счастьем, своей жизнью. Лишь бы сохранить этот хрупкий мир, который он так отчаянно пытался защитить.       Тсуна не знал имени этих чувств, но отчаянно до панической дрожи их боялся.              После обеда он наведался в лабораторию. Тело Юни помести в похожу камеру, только вместо зеленоватой жидкости она парила в воздухе, окруженная всеми семью видами пламени. Аркобалено, додумался Тсуна, потому у его хранителей не было такого запаса пламени, чтобы поддерживать жизнь. Радуга искрилась под светом искусственных ламп, переливалась, огибая тело юной девушки, путалось в ее волосах и ласково убаюкивало в своих объятиях. Рядом с колбой сидел Бьякуран — бледный и уставший, с залегшими тенями под глазами, изможденный, но он продолжал вливать в камеру свое пламя, бессильно прислонившись виском к стеклу. Тсуне было больно на него смотреть.       Он замер на пороге, сердце сжалось от тяжелой, ноющей боли. Юни выглядела так, словно просто спала — ее черты были спокойны, почти безмятежны, будто она вот-вот откроет глаза и улыбнется ему своей обычной, чуть шаловливой улыбкой. Но стекло камеры оставалось холодным, а пламя, окутывающее ее, лишь подчеркивало неестественность всего этого.       Бьякуран даже не обернулся. Он слабо сжимал край колбы, словно боялся, что если отпустит — что-то непоправимое случится. — Бьякуран, — тихо позвал Тсуна, приближаясь. Он старался говорить мягко, чтобы не напугать и не спугнуть этот хрупкий момент. Бьякуран даже не шелохнулся, не отрывая взгляда от лица Юни. — Бьякуран, — повторил Тсуна, кладя руку ему на плечо, ощущая как под пальцами дрожат худые кости. Бьякуран вздрогнул и медленно повернул голову. В его глазах плескалась такая усталость и боль, что Тсуне стало не по себе. Обычно в них всегда играли искорки безумия, но сейчас их не было и в помине. Только опустошение. — Тсунаёши-кун? — прошептал он, словно не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? — Я пришёл проведать вас обоих, — Тсуна старался говорить как можно спокойнее. — Тебе нужно отдохнуть, Бьякуран. Ты совсем выбился из сил. — Я не могу, Тсунаёши-кун. — Бьякуран слабо улыбнулся, отворачиваясь к Юни. — Я должен… я должен ее спасти. — Я знаю, — Тсуна мягко сжал его плечо. — Но ты не сможешь ей помочь, если сам свалишься. Позволь мне заменить тебя. Хотя бы ненадолго. — Никто не сможет. — Бьякуран покачал головой. — Только я. Мое пламя… оно особенное. — Я знаю, но я тоже особенный, Бьякуран. У меня есть пламя Неба. И я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь Юни.       Бьякуран долго и пристально смотрел на Тсуну, словно пытался разглядеть в нем что-то, что могло бы убедить его в правдивости слов, а затем тяжело вздохнул и закрыл глаза. — Хорошо, — прошептал он. — Только ненадолго. И если что-то случится, сразу же зови меня. — Конечно, — ответил Тсуна. — Иди отдохни, Бьякуран. Ты это заслужил.       Он помог Бьякурану подняться, и тот, пошатываясь, побрел к выходу из лаборатории. Тсуна проводил его взглядом и, повернувшись к Верде. Ученый что-то увлеченно записывал в журнал, казалось, даже не замечая посторонних, но по ровной линии плеч, по напряжению, проглядывающемуся в действиях, Тсуна понял, что он слышал каждое слово. Была ли это жалость, так не свойственная этому человеку, или знание того, что в главной ветке их мира Бьякуран однажды уже сошел с ума и убил всех Аркобалено, было не ясно, но Верде было явно не очень комфортно находиться в одном помещении с боссом Миллефиоре. — Он не отходил от нее с того момента, как мы напитали колбу пламенем, — словно почувствовав на себе взгляд, Верде коротко обернулся. — Его пламени хватит на несколько дней, так что можешь идти. — Больше двенадцати часов, — Тсуна задумчиво пожевал нижнюю губу, примерно прикидывая как много пламени вкачал в сосуд Бьякуран, и прислонил ладонь к колбе. Стекло было приятно прохладным, толстым, способным выдержать натиск семи элементов. Тсуна выпустил пламя и почувствовал, как оно проникает сквозь тепло и вливается в радужный поток — удивительное чувство единения заполнило его. — А что с пустышкой? — Пока ничего, — Верде покачал головой, — позовем Шамана, может он что-то знает. Я смог придать ей прошлую форму, но она не пропускает пламя. — А если я и Бьякуран вольем свое пламя? Мы же тоже Небеса Три-ни-сетте, — Тсуна подошел ближе к ученому, рассматривая проекцию пустышки, — вдруг это поможет?       Верде на мгновение оторвался от экрана и пристально посмотрел на Тсуну. В его взгляде, обычно холодном и расчётливом, промелькнула тень уважения и любопытства. Кажется, Тсуна невольно подкинул ему новую интересную задачку, которую тут же следует изучить. — Попробуем, когда Джессо придет в норму, — пальцы Верде быстро забегали по клавиатуре, он вносил и изменял какие-то данные, и вскоре на экране появились десятки таблиц, сравнений и анализов. — Возможно, это может помочь. Но я бы не стал надеяться, в сравнении с моей пустышкой Грозы эта мертва. — Я поговорю с ним, — Тсуна кивнул, чувствуя робкий огонек надежды. — Спасибо, Верде. — Не стоит, — буркнул ученый, возвращаясь к своим таблицам. — Просто хочу поскорее покончить с этим цирком. И да, Тсунаёши. Следи за Джессо. Он слишком нестабилен.       Тсуна на секунду задержался, глядя в спину Верде. Что-то в его словах, что-то в его тоне заставило его поежиться, и он кивнул самому себе, решив, что обязательно поговорит с Бьякураном, когда тот проснется. А сейчас неплохо бы было выйти и подышать воздухом, немного проветрить голову, прогоняя остатки кошмаров после пребывания в тюрьме Виндиче. Ему нужна была небольшая передышка, нужно было перевести дыхание и отдохнуть. И раз уж Реборн сам отменил тренировки, почему бы и не воспользоваться выпавшим шансом?       Тсуна стоял на краю поляны, закрыв глаза, и слушал.       Солнце стояло высоко, почти в зените, и его золотистый свет пронизывал лес, словно тонкие, невесомые нити. Каждый луч, пробиваясь сквозь густую листву, оставлял на земле дрожащие кружева света и теней. Воздух был теплым, наполненным ароматом нагретой хвои, прелой листвы и чего-то неуловимо живого — может, смолы, сочащейся из коры сосен, а может, просто самого лета, густого и медового.       Лес дышал.       Где-то в ветвях перекликались птицы, их голоса звенели, как капли, падающие в тишину. Ветер шевелил верхушки деревьев, и этот шорох сливался с далеким журчанием ручья — будто лес что-то нашептывал сам себе, убаюкивая, успокаивая. Даже земля под ногами казалась живой: мягкая, укрытая мхом, она пружинила при каждом шаге, словно приглашая идти дальше, глубже, туда, где стволы деревьев стоят теснее, а свет становится зеленоватым и таинственным.       Тсуна глубоко вдохнул. Здесь не было ни миссий, ни обязательств, ни тяжелого взгляда Реборна, от которого в груди сжималось что-то тревожное и теплое одновременно. Здесь было просто… тихо. Безопасно. Он присел на старый пень, ощущая, как солнечное тепло просачивается сквозь ткань футболки. Даже мысли, еще недавно метавшиеся в голове, как испуганные птицы, теперь утихли, улеглись, подчиняясь неторопливому ритму леса. На миг ему показалось, что если он просто останется здесь достаточно долго — все сложное и болезненное растворится. Останется только этот лес, это солнце, этот покой. Но где-то в глубине души он знал: рано или поздно придется вернуться.       Тсуна поднял голову к небу — бездонному, синему, прошитому солнечными лучами — и на секунду зажмурился. Еще минута. Всего одна минута тишины — и он снова сможет дышать. — Прохлаждаешься, Никчемность? — голос, насмешливый, знакомый до дрожи, вырвал из задумчивости. Тсуна оторвал взгляд от неба, чтобы утонуть в темноте чужих глаз, и невольно усмехнулся. Его палач, его вечное проклятие и спасение стоял совсем рядом. Заслонял от яркого солнца, словно хотел быть единственным Солнцем в его жизни. Темное пятно среди яркой зелени, лучи обступали его со всех сторон, подсвечивали края волос и контуры неизменной шляпы, широкие плечи и крепкие бедра. Тсуна невольно залюбовался им. — Ты сам отменил тренировки, — Тсуна улыбнулся ему и вновь подставил лицо теплому весеннему солнцу, жмурясь от ласковых порывов ветра. — Гокудера чуть не спалил кухню, — Реборн надвинул шляпу на глаза и усмехнулся — привычный жест заставил сердце Тсуны пропустить удар и сорваться в бег. Он вздохнул, понимая, что ничем иным нахождение Хаято на кухне не могло закончиться, и зажмурился, когда чужие пальцы тронули волосы в простом жесте. Вот так просто Реборн потрепал его по волосам, а внутри Тсуны взрывались и рождались новые вселенные. — Нужно возвращаться, да? — Тсуна нехотя поднялся с дерева, на котором нашел себе пристанище на пару часов. — Если ты не хочешь ночевать на улице, то да, — Реборн протянул руку.       Тсуна заглянул в темные глаза, ища ответы на вопросы, которые никогда не осмеливался задать, и вложил свою ладонь в протянутую.