Ирония судьбы

Гнев. Ненависть. Жажда мести. Это всё чувствовал Мадара, глядя в бесстыжие алые глаза младшего Сенджу, которые каждый раз одаривали его вопросительным и недоверчивым взглядом. Каждый раз Мадара словно прожигал в нём дыру, вспоминая, как его младший брат корчился от боли и погибал в мучениях. Впоследствии их последней битвы пал наследник клана Учиха. Последний выживший брат главы клана. Единственный, кто был рядом с ним и кто поддерживал его, умирал в мучениях! А всё из-за проклятого Сенджу! Да лучше бы Тобирама добил его младшего брата, чем обрёк его на адские муки. Каждую минуту после возвращения его состояние только ухудшалось. Ухудшалось и приносило боль. От бесконечного стресса и усталости шаринган Мадары работал сам по себе, он не мог его выключить, чаще всего потому что не мог совладать с эмоциями. Шаринган запечатлел все страдания Изуны и выделил для них особое место в подсознании Мадары. Последние слова, которые произнёс Изуна, оставили особенный след на психике главы Учиха: "– Пообещай, что создашь тот мир, в котором все будут счастливы. Тот мир, о котором ты так мечтал и который так желал. Ани-сан, пообещай, что сможешь стать счастливым без меня..." Нет. Хотел сказать Мадара, но не смог отказать в последней просьбе брата. В тот вечер весь клан Учиха много и долго скорбил, всю неделю в лагере Учиха царил траур и печаль. Особенно сильно тогда горевал Мадара. Никто никогда не видел его таким подавленным, таким несчастным и горестным. Весь день до начала похорон Мадара пролежал у гроба. Он хотел верить, что это просто чей-то розыгрыш, что кто-то просто использовал на нём гендзюцу. Несколько раз складывал печати в надежде, что в следующий раз он откроет глаза и перед ним будет его радостный, решительный и смелый младший брат. Но этого не произошло. Ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки. Ничего не произошло даже спустя бесчисленное количество попыток. Спустя день после похорон в лагерь Учиха пришло очередное сообщение, в котором Хаширама обычно писал о мирном договоре. Этот раз не был исключением. Мадара всё время проклинал себя за данное брату обещание, за то, что согласился на чёртов мир с Сенджу и за то, что до сих пор не прикончил Тобираму. Но он понимал, что брат хотел бы мира, где никто бы никогда не больше не мучался в агонии, как он мучался он. Как минимум хорошего будущего своему клану и детям в нём, которые ещё не успели познать боль этого мира. Изуна не хотел бы, после того как сам испытал на себе всю боль войны, чтобы также ощущали себя дети, взрослые его клана. Он также понимал, что, как бы сам Мадара не хотел, он не сможет сдержать и не сдержать одновременно обещание. Именно поэтому Мадара укоризненно косился на отото Хаширамы. Именно поэтому желал ему самой худшей смерти. Мадара не может быть счастливым в этом мире и не сможет уже никогда, но постараться сделать этот самый мир лучше он вполне мог. Поэтому терпел любую компанию с младшим Сенджу, выполнял любые миссии во благо деревни и жил ради Конохи, в которой его до сих пор не любили. Разве что Хаширама с его женой и несколько человек из его клана. Мадара твёрдо решил, что будет жить ради других, ради мира. Чтобы никто не познал его судьбу и судьбу его отото. Чтобы все дети, что появились на свет в мирное время, так и оставались в нём, чтобы они не знали войн и крови близких

***

Тобирама же в свою очередь не чувствовал вину за содеянное, лишь чувствовал себя неловко рядом с каждым из Учиха. Он считал, что раз это произошло, то это должно было произойти. И он ощущал каждый злой взгляд его в сторону. Чувствовал, как каждый из Учиха прожигает в нём дыру, если видит его поблизости. Он чувствует, как чакра его былых врагов бушует внутри их при виде него. Особенно хорошо Сенджу это чувствует, если находится в присутствии Мадары. Его чакра становится настолько горячей, что если дотронешься, то сгоришь заживо. Его взгляд становится холодным и ужасно тяжёлым, будто ещё чуть-чуть и его придавят к полу, заставив кашлять собственной кровью от давления. Спустя год совместного проживания в одной деревне вместе с Учиха, Сенджу заметил, что большая часть клана перестала обращать на него особое внимание, и их чакра стала намного спокойнее, даже тёплой и уютной. За такие мысли Тобирама часто бил себя по лицу, давая холодному разуму взять вверх над чувствами и эмоциями. Единственное, что было неизменным – пылающая и желающая выбраться чакра главы клана Учиха. Чакра, которая по ощущениям всё еще способна прикончить на месте виновника такого настроя. Но в этой чакре было что-то завораживающее. Однозначно эта чакра не была похожей ни на одну другую в деревне. Она была уникальной. Даже в моменты, когда Мадара был спокоен, в моменты, когда его ничто и никто не заставлял чувствовать злость и раздражение, его чакра продолжала быть такой же сильной и жгучей, но не той, которую обычно чувствовал Тобирама. Она была приятно обжигающей, словно костёр, и яркой, словно солнце. Была по-своему завораживающей. Из-за чего Тобирама любил проводить время рядом, но вне поля зрения Учихи. Ему нравилась чакра Мадары больше любой другой. Это пугало младшего Сенджу. Это заставляло его мысленно ругать и проклинать себя за такие мысли и за ощущения, которые Тобирама чувствовал рядом с обычным, не наполненным ненавистью Мадарой.

***

В последнее время Мадара стал чаще обнаруживать младшего Сенджу за тренировками с Кагами и остальными его отпрысками. Раз за разом Тобирама учил их новому и во время спарринга сам использовал новые техники. В основном все новые техники были связаны со стихией воды, от чего дух захватывало. До чего же это было красиво. Движения Тобирамы были элегантны и изящны, словно он танцевал, и при этом вокруг бесконечно вилась вода, то и дело добавляя картине большей красы. В такие моменты всякую ненависть перекрывал восторг, будто Мадара и вовсе никогда не думал о том, как бы убить проклятого Сенджу. Иногда он ловил себя на мысли, что хотел бы и сам сразиться с Сенджу, но не на смерть, а просто, будто они давние друзья или хорошие знакомые, которые сражаются вместе, чтобы показать, чему научились за всё время. Обычно, осознавая, о чём вообще он думает, Мадара сильно и больно бил себя по лицу. Ну не мог же этот Сенджу привлекать его внимание в хорошем смысле? Мог. Ещё как мог. Даже просто находясь в одном кабинете с Тобирамой, Мадара забывался и мог откровенно говоря пялиться на него, из-за чего часто ловил на себе взгляд, полный непонимания. Мадара, впрочем, и сам себя не понимал. Но за все эти месяца Мадара понял, осознал. Он влюбился. Это было фатальной ошибкой Учихи. Он не доследил за своими чувствами, он позволил взять вверх эмоциям. Он ненавидел себя. Ненавидел то, что Учихи могут полюбить лишь раз в жизни. Не мог же Мадара предать брата и забыть, как сильно он страдал. Страдал из-за младшего Сенджу? Конечно же нет. Каждый раз, осознавая свои чувства к Тобираме, перед глазами всплывал образ Изуны. Радостного и светлого, а после болезненного и умирающего. Мадара просто не мог себе позволить забыть обо всём и жить дальше, подчинившись чувствам. Он не мог. Каждую ночь Мадара срывался и чуть ли бился головой об стену от безысходности. Ещё чуть-чуть, и он окончательно умрёт морально. Закопает свою здоровую психику, хотя, скорее, оставшуюся частичку от неё, настолько глубоко, что её уже нельзя будет достать. Хаширама, видя такие изменения в поведении друга, пытался помочь. Подбодрить. Но состояние Мадары нельзя было улучшить чем-то столь лёгким. Его разрывало на желание убить Тобираму и желание быть рядом. Но, убив Сенджу, он ничего не добьётся, его муки лишь продолжатся, а сердце в итоге разобьётся на маленькие осколки, которые уже не соберёшь. И что же тогда делать? Как справиться с трудностями, когда решения нет? Если не убить, тогда принять свои чувства. Но это бы означало, что он предатель. Предатель своего слова, которое он дал даже не Изуне, самому себе. Он обещал, что ни за что и никогда не простит Тобираму Сенджу, а уж тем более не будет поддерживать с ним дружеские отношения. Тогда о какой романтике может идти речь? У Мадары всё чаще мелькала мысль о том, что можно было бы воспользоваться кунаем, на который он всё чаще стал обращать внимание. В порыве эмоций, которые разрывали его ночью, хотелось вонзить этот несчастный кунай себе прямо в сердце, но рука всё не поднималась. Однако после очередного дня смелости на такой поступок появилось больше. Будь Мадара тупым или слепым, он не заметил бы того, что виновник его мучений стал относиться к нему более тепло. Взглядов, наполненных самыми разными эмоциями и чувствами, такими как неприязнь, презрение и недоверие, стало всё меньше, скорее наоборот, появилось больше наполненных теплом и чем-то настолько легким и приятным, что хотелось ответить тем же. Но вот вновь, образ Изуны, общение, данное самому себе. Всё это вновь не давало сделать ему шаг навстречу, лишь заставляло отдаляться и думать с тревогой о плане, который каждую ночь лежит у него под подушкой, который готов остриём разрезать плоть и заставить кровь хлынуть из сердца. Последней каплей стала нежная улыбка и простое «Спасибо», адресованное ему. Ему, от Тобирамы, за помощь с отчётами. Мадара больше не мог терпеть, он не мог не думать о всех чувствах и переживаниях, накопившихся за последнее время. Ему просто хотелось умереть. Хотелось прекратить свои мучения. Его последняя капля здравого смысла разрушилась в тот момент.

***

В ту же ночь, когда вся деревня уже готовилась ко сну, Мадара дрожащими руками держал кунай, который впритык стоял к его груди. Он всё ещё хотел надеяться, что есть другой выход, что можно поступить по-другому, чтобы унять свою боль, но, перебрав все варианты, он понял, что самый действенный будет смертельным. Ещё секунда, и... По району Учих раздался истошный крик боли. В домах один за другим включался свет, взрослые стали выходить на улицу и идти за источником звука. Все, кто жил ближе всех к дому главы, ужаснулся, понимая, кому принадлежит крик. В своей спальне, на футоне распластался глава Учих с воткнутым в сердце кунаем. Кровь текла ручьём, уголки губ также стали окрашиваться в бордовый. –... Как иронично вышло... И я, и брат умерли, страдая, а причиной страданий был один и тот же человек... – Прокряхтел Мадара шёпотом, выплевывая накопившуюся во рту кровь, и веки его опустошённых, безжизненных чёрных глаз опустились раз и навсегда.