Откровение

«Заткнись! Я вырежу своё имя целиком на этом домашнем сыре!» Генри Бауэрсу было мало издёвок, просто словесных унижений. Его воспалённый разум жаждал кровопролития. «Насилие порождает насилие» — именно так можно описать натуру Генри. Сумасшествие его отца очевидно пагубно сказалось на нём, взращивая в его душе ненависть как к самому отцу, так и ко всему живому в принципе. По крайней мере к тем, кто слабее Генри, жалок в его глазах. Скажем прямо, человек он достаточно безжалостный, ему, быть может, не составит труда убить кого-нибудь, если он того захочет. Возможно, протеки события иначе, Бауэрс уже давным-давно сидел бы за решёткой за убийство. Сейчас же в его интересах целенаправленно вырезать на теле тучного школьника своё имя, дабы потешить своё хрупкое эго. Генри плевать хотел на крики боли своей жертвы и даже на просьбы остановиться от своих товарищей. Если Бауэрс что-то захочет — он это получит. Невзирая на закон или здравый смысл. Живя с брюхатым алкашом, всякие моральные нормы тихо гибнут в этих душных стенах. Растекающаяся по коже кровавая буква «Эйч» только раззадорила мучителя, а в мимолётных фантазиях Генри представил, как вспарывает брюхо новенькому, словно режет сливочное масло для утреннего бутерброда (к тому же Бен был символично жирным). Чувствовать чужой страх перед собой — вот настоящее наслаждение для Генри Бауэрса. Видеть беззащитные физиономии младшеклассников, их крики ужаса и слёзы. Приятно знать, что не ты на их месте, можешь поиграть за их счёт в некое подобие Бога. Однако такое победоносное чувство его со временем покидает, оставляя Генри наедине с ужасом, что обнажает его слабости. В такие моменты осознания его руки начинают потряхивать, а сердце предательски мечется в грудной клетке. Теперь он не Генри Бауэрс, парнишка шестнадцати лет. Теперь он Бутч. Оскар Бауэрс. Любитель врезать своему отпрыску за непослушание в пьяном угаре, вследствие чего Генри теперь отыгрывается на сопляках, забив на учёбу, правила и поведение. Генри ненавидел свою схожесть с отцом, был готов выблевать её со всей своей желчью, лишь бы не видеть его в своём отражении. Перед Бутчем Генри был поистине настоящим трусом. Ему не хватало смелости дать отпор, сказать что-то против. Словно маленькая девочка трясётся, как слышит отцовский крик. И каждый раз Бауэрс-младший твердит себе, что станет сильнее, что перестанет бояться. Но... Хмм... Он в который раз себя нагло обманывает. Пока что это остаётся его несбыточными грёзами: разукрасить это старое надменное лицо и сбежать куда-нибудь в другой штат. В Калифорнию, Нью-Йорк, да куда душа пожелает, лишь бы не в этой глуши. Будь его мать рядом, она бы явно не оценила то, что выросло из её сына. Так и представляет, как она кладёт ладони к своему лицу и со слезами на глазах приговаривает: «Господи, кем же ты стал, мой милый Генри? Чем я заслужила такое дитя?» Генри далеко не подарок (что было и так понятно), но таким уж укомплектовал его родной отец. Однако будучи настоящим садистом, Генри не так уж сильно спятил, как его приятель — Патрик Хокстеттер. Патрика можно считать настоящим злом во плоти. Поверьте на слово, это настоящий безумец. Хокстеттер — полная противоположность тому, что мы называем эмпатией и состраданием. Видит Бог, этот ребёнок был проклят самим дьяволом ещё в утробе матери и ничем в своей свирепости не отличается от той твари, что обитает под Дерри (иронично, учитывая, что он вырос в католической семье). Впереди сидящих девушек может без тени стыда взять за грудь, а насекомые, от мух до жуков, что пролетят мимо, обречены быть убитыми и покоиться теперь в его пенале. Его вытянутую фигуру сторонятся, а улыбка во все зубы наводит мороз по коже. Пожалуй, встреча один на один с этим парнем будет последним, чего захочет любой человек, который хотя бы раз слышал о Патрике и его странностях. И даже вы, читающие это, увидев его вживую, не были бы в большом восторге. Патрик Хокстеттер убеждён, что всё, что есть в этом мире, живёт лишь потому, что он сам ещё жив. В его понимании никто, кроме него самого, здесь не реален. Из сей сложившейся философии Патрик совершенно по-другому смотрит на боль. Ему так же, как и Генри, несложно сделать больно кому-то другому (даже наоборот, ему доставляет это в какой-то степени кайф), себе и подавно. Будто бы он её принципиально не замечает. Короче говоря, Генри на фоне своего длинного дружка в каком-то смысле ещё терпим (хотя оба друг друга стоят). Сейчас же, беспардонно задирая футболку Бена Хэнскома, Генри по уровню безнравственности не уступает Патрику, что стоит позади Бауэрса, фирменно скалясь и облизывая губы от удовольствия. Хокстеттер требовал продолжения банкета, так что он не пытается даже намекнуть Генри, чтобы тот придержал коней. Скорее наоборот. Превосходство Бауэрса над тринадцатилетним мальчишкой было недолгим. Бен упёрся ногой в живот Генри, тем самым отталкивая хулигана от себя, и, перекинувшись через парапет, скатился вниз. На вершине склона он видел белые и удивлённые лица Виктора и Белча, а также не менее растерянную физиономию Патрика, чья голова возвышалась над макушками остальных членов банды, словно ястреб. Генри на мгновение опешил, подходя к парапету и глядя на убегающего Хэнскома. Уровень гнева достиг своего пика. — Я тебе сиськи отрежу нахрен! — крикнул Бауэрс ему вслед. Нос подростка сморщился от негодования, а глаза были готовы залиться кровью. Генри терпеть не мог поражений, особенно если проигрывал какому-то убогому школяру, вроде этого низкорослого жиртреста Бена Хэнскома. В его груди будто разыгрался пожар, а сердце колотило от возмущения так быстро, словно оно готово самостоятельно выбраться сквозь рёбра и бежать за мальчиком. Бауэрс из принципа хотел достать бедолагу любой ценой. Генри ухватился за верхушку парапета и перепрыгнул через него, спускаясь со склона и крича остальным: — За ним! Не теряя ни минуты, все трое: Вик, Рыгало и Хокстеттер последовали за их психованным предводителем, оставляя за собой кучу пыли. Бен слышал всё те же крики, но уже менее разборчивые: Генри зажал меж своих зубов нож, спускаясь по склону небольшими прыжками, а-ля кенгуру, не прекращая осыпать бедолагу угрозами о скорой расправе. И как только тот переложил своё орудие в руку, на очередном прыжке Генри не удалось удержать равновесие. Пытаясь ровно встать на ноги, сзади в него влетела остальная троица, столпившись в одну кучу. Сам Бауэрс перевернулся через плечо на спину, начиная скользить дальше вниз, другие же разлетелись по разные стороны, беспорядочно укатываясь по наклонной. Этой заминки хватило Бену, чтобы унести ноги как можно быстрее. Пока хулиганы придут в себя, он уже успеет спрятаться. Банда всё ещё корчилась в пыли, слабо постанывая от нарастающей боли. Первым послышался сдавленный голос Виктора: — Никто не сдох? Все живы? В ответ — только мычание. Что ж, и такого ответа ему вполне хватает. Тут уже подал голос Рыгало: — Жирный говнюк удрал от нас. От этих слов наконец ожил и Генри, сжав кулак, проверяя наличие в нём ножа (на удивление, на месте). Глаза его широко распахнулись, а сам он приподнялся, игнорируя тупую боль в области спины и плеч. Бауэрс метался взглядом из стороны в сторону, ища беглеца, но затем дёрнул рукой вперёд, не меняя тона голоса: — Живо ищите! Надо найти толстяка! Генри поднялся окончательно, жестом призывая других сделать то же самое. Виктор и Белч без каких-либо комментариев бросились дальше (уже без былого энтузиазма), а вот поднимающегося Патрика Генри перехватил за руку, потянув его в свою сторону. — Ты идёшь со мной. Самостоятельно я его искать не буду. Хокстеттер лишь хмыкнул, став следовать за Генри. Впрочем, он и не возражал. Бежали они по тропе, сквозь густо усаженные деревья, не говоря ни слова, было лишь слышно прерывистое дыхание обоих. Хэнскома не видать, ни малейшего намёка на его присутствие. Бауэрс смотрел куда-то вдаль, вдоль устья Кендускиг, заглядывая вглубь плотно стоящих друг рядом с другом стволов. Всё ещё ничего. — Твою мать, этот хряк и смог так быстро сбежать, — буркнул себе под нос Генри, пиная рядом лежащий камень в воду. — В следующий раз он с этого моста свалится уже трупом. — Обязательно, Генри, обязательно, — Хокстеттер звучал задумчиво, он даже не смотрел на товарища, разглядывая что-то в противоположной стороне. — А ты сомневаешься, а, Хокстеттер? Куда ты там пялишься? — Просто, возможно, я догадываюсь, где наш сисястый. — Что? Где? Патрик повернулся к Генри, вновь улыбнувшись во весь рот. Головой он кивнул в свою сторону, отходя от небольшой речушки. Генри уже потряхивало от нетерпения, ему поскорее нужно было узнать ответ. — Не молчи, говори быстрее. — Потерпи, спугнёшь ещё. Хокстеттер захихикал. Так мерзко, что по коже Бауэрса пробежали мурашки. Терпения этому парню не занимать, Генри — «настоящий гуру ожидания», так сказать. Так что игры Патрика лишь выводили его из себя. Все эти загадки, тайны, недосказанности вынуждали Бауэрса к рукоприкладству, но он решил в этот раз просто припугнуть. — Я тебя сейчас спугну, хорош трепаться. Патрик вновь замолчал. Оба быстрым шагом добрались до небольшого прохода в канализацию, что своей формой походил на монетку. На раме поросли какие-то сорняки, а их стебли напоминали что-то вроде лиан. За ними всё, что можно было увидеть, — это темнота. Видок заброшенный, далеко не внушал доверия. Железную раму, словно раковую опухоль, поразила коррозия. Канализация Дерри — второй город под землёй, огромная паутина, в которой заблудиться — обычное дело. Кадык Генри нервно дёрнулся. Сглотнул. Из глубины доносились какие-то приглушённые звуки, будто бы кто-то бился о стенки канализационных труб, судорожно желая выйти, а всему этому аккомпанировало журчание сточных вод. Пахнуло сыростью и какой-то гнилью, что заставило нос Бауэрса вновь инстинктивно сморщиться. Генри недоверчиво бросил взгляд на Хокстеттера, вглядываясь в это подобие норы из «Алисы в стране чудес». Сам Патрик был чересчур спокойным, как оно обычно и бывает. Странноватая улыбка и глаза, полные желания искать опасности себе на задницу. — Ты серьёзно думаешь, что он залез сюда? Даже будучи обкуренным, я бы сюда не сунулся. — Бинго, Генри, — вбросил резко Патрик, попутно доставая из заднего кармана штанов баллончик. — Он наверняка на это и рассчитывает. Тебе станет мерзко от здешнего вида, и ты, как изнеженная кошечка, бросишься прочь. Генри на это лишь фыркнул, сложив руки на груди. «Как же, брошусь прочь» — думал про себя Бауэрс. Его не смутило странное предположение Хокстеттера о местонахождении Бена, скорее его уверенность в том, что Генри оттолкнёт мерзость канализации. Всем своим видом пытается показать, что какие-то гудящие трубы Бауэрсу-младшему не страшны. Да и вообще он ничего не страшится, кроме, быть может, Бога. А у самого от непроглядной неизвестности комок потаённого ужаса сворачивался в груди и щекотал его лёгкие. Своей самоуверенностью он лишь прятал свои сомнения, просто не хотел этого признавать. Генри это знал прекрасно и терпеть не мог, когда кто-то ему об этом напоминал или догадывался. Догадывался о его слабых сторонах. С Патриком они знакомы не так давно, но Хокстеттер мастерски мог найти точки давления на Бауэрса. Патрик, по всей видимости, просто тыкал наобум в воздух, надеясь, что его интуиция ему не соврала. И какова удача — Патрик каждый раз оказывался чертовски прав. Его хитрые и светлые глаза словно видели Генри насквозь, видели все его внутренности под рентгеном. В мгновения, когда Патрик просто пялился на Генри, второму казалось, что перед Хокстеттером он стоит совершенно голый, что Патрик мог с лёгкостью прочитать все его лишние телодвижения и появившиеся мурашки. «Чё надо?» — смущённо и резко бурчал Хокстеттеру Генри, а Патрик на это лишь улыбался, мимолётно облизывая свои губы. Такая проницательность Бауэрса в глубине души пугала, но и где-то ещё глубже притягивала. — А ты что, боишься? — Хокстеттер чуть прищурился, отодвигая стебли от прохода. Голос его стал чуть глубже и тише, а хрипота почти что пропала. — Так и скажи, что струсил… — Господи, заткнись! — Так докажи мне обратное, Генри. Послышался звук переката металлического шарика — Патрик стал трясти баллончик, а после цокнул крышкой корпуса зажигалки «ZIPPO». Патрик любил собирать зажигалки, любил жечь. К его садизму можно смело прибавлять пироманию, вот вам и полный портрет психопата. Юный Ричард Рамирес прямиком из Дерри, не иначе. Прозвища «Ночной сталкер» он пока не удостоился, да и в Лос-Анджелесе никогда не бывал, но это всё формальности. Всеобщей нелюбви к своей персоне ему более чем достаточно. Все начинают с малого. Генри наблюдает, как его товарищ проходит внутрь сквозь шуршание стеблей, слушая, как небольшой слой воды начал хлюпать под его ногами. Бауэрс стоял как вкопанный, вслушиваясь в хлюпанье, шуршание, в непонятные полуживые звуки и нервно вдыхал сырость с гнилью. Его стало настигать сомнение. Стоит вообще идти за Хокстеттером? Если заблудятся? «Ладно тебе, Генри, не будь таким треплом» — вторил он сам себе, но всё также не мог решиться пройти следом внутрь. Если он ещё минуту будет так стоять, то его голова встретится лицом к лицу с коллапсом. Из этого странного астрала его вывела рука Патрика, что оказалась на запястье Генри. Бледное лицо пялилось на парня своими светлыми глазами, словно приведение со старых картин. — Проходи. Тут классно. — Я всегда знал, что ты чокнутый, но это что-то новенькое. — Да ладно тебе. Хокстеттер сжал запястье покрепче, потянув Бауэрса на себя. Резкий холодок прошёлся по телу, а стебли неприятно проскользнули по лицу и оголённым плечам. Мрачновато. По крайней мере, это точно не то место, где сейчас Генри хотел бы быть. — Назад пути для тебя, Генри, больше нет. Либо идёшь дальше, либо у тебя охренеть кишка тонка. — Сука, ещё одно слово — и я тебя в этой вонючей луже утоплю. Патрик издевательски захохотал и начал вновь встряхивать баллончик, резко нажав на его клапан и чиркнув зажигалкой. Искра моментально подожгла струю газа, дав пламени осветить местность вокруг себя. Теперь этим самодельным огнемётом он будет им освещать путь. Но помимо ранее не раз упомянутого запаха сырости теперь прибавился запах чего-то жжёного. Генри помахал рукой возле своего лица, отгоняя раздражающий его аромат. — Пошли уже, Орр младший. Чем быстрее мы найдём толстяка (если он вообще здесь есть), тем лучше. Генри глубоко вздохнул и двинулся вперёд, беря Хокстеттера под руку. Просто чтобы был рядом. Вновь послышался хрипловатый хохот, на который Бауэрс повернул голову. — Что тебя в этот раз смешит? — Ты взял меня за руку, чтобы не так сильно бояться? — даже не нуждаясь в хорошем освещении, Генри увидел в отражающихся бликах воды (от пламени всё ещё зажжённой зажигалки) на лице Патрика вновь его широкую улыбку, обнажающую весь его ряд зубов. Та самая улыбка, которая, порой, неистово его бесила, но в то же время была той мелочью, которая могла поднять ему настроение. Твою мать, как же это отвратительно звучит. — Чушь собачья. Светильником послужишь, хоть полезным станешь в коем веке. Стоило Генри замолкнуть, как рука Патрика затряслась вновь в сопровождении характерного звука и потянулась в сторону Хокстеттера. Генри успел отскочить, как пламя вновь блеснуло перед ним, залив всё пространство ярким светом. В этот раз огонь был дольше, чем в первый раз. Глядя на подсвеченное лицо Патрика, Генри мог видеть в его светлых глазах такую же сильную искру, какая присуща зажигалкам или спичкам. Будем честны хотя бы перед вами: Генри был бы не против также нагло разглядывать Патрика Хокстеттера, вглядываясь в каждую черту его лица, каждую прядь волос, вдоволь изучить его кожный покров. Но с каждой минутой внутри нарастало отвратительное чувство, заставляя испытывать отвращение к себе, к нему, к ситуации в целом. Бауэрс был ко всему прочему тем ещё гомофобом (вдобавок расистом и, быть может, ещё и сексистом), так что любой чуть задержанный взгляд на парне, любая нестандартная мысль — всё это расценивалось как чистой воды пидорство. Он искренне не понимал, как Патрика так надолго хватает. Пялится и не краснеет, словно стыд для него чужд, не из мира сего. А вот Генри был готов удушиться. В очередной раз вглядываясь в своего товарища (при этом ощущая странное чувство в животе), Бауэрс считал себя ничем не лучше дешёвой шлюхи в короткой юбке, что стоит на трассе и выжидает нового клиента. Таково было его мировоззрение. И каждое такое мгновение заставляло вид Бауэрса мрачнеть. «Что носом крутишь, не нравлюсь?» — Патрик замечал порой изменения в лице Генри и лишь посмеивался. «Забей. Не твоё дело.» И каково было удивление Генри, когда он вдруг осознал, что таких неоднозначных взглядов от него никакой другой парень не получает, кроме Хокстеттера. — Я тебя слышу, сисястый. Из рытья в памяти его прерывал голос Патрика, что раздавался непродолжительным эхом. Что ж, пора бы в самом деле заняться сладким эскапизмом, а не душащей его рефлексией. Клац Очередное нажатие на клапан. Тёмный туннель вновь ярко засиял, теперь можно было увидеть развилку перед ними. Где-то глубоко внутри всплыл заранее вопрос о том, как они будут возвращаться обратно, но об этом стоит подумать позже. Генри перебирал взглядом с одной стороны на другую, не имея ни малейшего понятия, куда им надо и какой путь правильный. За него всё решил Патрик, что чуть отдалился от Генри и пошёл прямо, будто бы забыв о сопутствующей ему компании. — Не думай, что можешь прятаться здесь весь день. И вновь огонь. Так вспышки продолжались ещё какое-то время, а оба парня пробирались всё дальше и дальше по канализации. Такое ощущение, что этому туннелю вообще нет конца. Куда они в конечном итоге придут? Куда-то за город? В центр? Может, вообще здесь застрянут на всю оставшуюся жизнь (о последнем Генри предпочёл не думать)? Ход времени потерялся, но Хэнскома всё не было и не было. Словно этот толстяк Бен над ними глумится и гоняет по канализации, а не наоборот. — Ты точно уверен, что наш поросёнок пасётся где-то здесь? — Не сомневайся. Моя интуиция ещё никогда меня не подводила. «Кажется, мы здесь только пиздюлей найдём, а не наше ходячее сало.» Бауэрс недовольно вздохнул, продолжаю следовать за Хокстеттером. Никакого разнообразия, будто они топчутся на одном месте, наворачивают круги. В один момент Генри заскучал настолько, что даже старые воспоминания его не взбодрили. Потерял какой-либо интерес к этому жирному мешку с дерьмом. «Не нашёл в этот раз — найду в другой». Спрятав лезвие ножа, он положил его к себе в карман, подходя быстрым шагом к Патрику и кладя руку ему на плечо. — Пошли уже, ясен пень, здесь его нет и не было. — Но мы даже половины не прошли, — теперь лицо Хокстеттера изменилось. Стало в какой-то степени озадаченным, огорчённым. Улыбка больше не расплывалась на его физиономии, а глаза расширились, будто став ещё больше. Генри был готов поклясться, что заметил, как кровь от лица Патрика стала отходить, делая его лицо вновь бледным. — Да на хер! Только время зря тратим! Плюх Где-то вдалеке послышался всплеск, будто бы кто-то решил начать прыгать по лужам после ливня. Звук заставил обоих повернуться в сторону его происхождения, а Генри вновь взялся за нож. Патрик чуть двинулся вперёд, наводя зажигалку с баллончиком прямо. Огонёк метался из стороны в сторону, будто бы желал поскорее унести ноги отсюда. И было бы сейчас славно сделать точно так же. Генри будто оцепенел, не в силах пойти за товарищем. — Придурок! Куда ты прёшь!.. Плеск Плеск Плеск Стали раздаваться переливания воды, как при ходьбе. Всё громче. Всё ближе. Кто-то идёт сюда. Что за чёрт, каких дебилов ещё сюда занесло? Наркоманы? Отчаянные подростки, что захотели почувствовать очередную порцию адреналина в этой дыре? Этой канализации будет мало для ещё одной толпы придурков, вроде этих двоих. Вскоре Генри услышал еле слышимый шёпот, который легко можно заглушить, но уши будто чувствовали вибрацию и холод от сказанных слов. Словно голоса раздавались где-то внутри Бауэрса. Внутри его головы. «Ты нашёл нас, Патрик.» Что за чёрт! Голоса стали расслаиваться, отделяться друг от друга. Как человеческая клетка делится надвое, так и звуки стали размножаться подобным образом. Генри чувствовал, как его грудь что-то болезненно сжало, а в висках стала стучать кровь. Он слышал своё сердце, которое неспокойно стучало. Стучало и стучало. Сигнализировало об опасности. Бу-бух, бу-бух, бу-бух, БУ-БУХ, БУ-БУХ. С каждой секундой звук только усиливался. Ничего хорошего это всё не сулит, но, видимо, среди них это понимал лишь один Генри. Патрик всё так же непринуждённо стоял и глядел куда-то в пустоту. «Ты нашёл нас, Патрик.» Шёпот так и не прекратился, а Хокстеттер, кажется, и не замечает его, ещё раз нажав на клапан баллончика. Бауэрс чуть отошёл назад, обернувшись, как тут услышал вскрик сквозь шум пламени. Это был не сам Генри, это был не кто-то посторонний. Кричал Патрик. Честно, Генри ещё никогда не слышал от него ничего подобного. Какая бы ужасная картина перед ними ни открывалась, ни одного крика со стороны Хокстеттера Генри никогда не замечал. Стоило Бауэрсу себя уверить, что ему просто показалось, как Патрик вновь подал голос. Крик стал пронзительнее и громче, словно кричит девушка. Теперь ему казалось, что он слышал что-то ещё, похожее на рычание. БУ-БУХ, БУ-БУХ, БУ-БУХ, БУ-БУХ… БАМ! В груди похолодело, но только он решился обернуться, как его перехватил Патрик и стал бежать назад. Так быстро, что Генри едва ли не упал. В очередной раз. Зажигалка потухла, так что побег стал слегка затруднительнее. — Какого хуя, Пат!.. — Сматываемся отсюда на хер!.. — Что?!.. — Не задавай вопросов, просто беги! Генри послушно продолжал бежать, но всё-таки решил повернуть голову. Кто или что там? Даже Патрик дал дёру. Неужели мышка какая-то? Вот умора будет. И только он взглянул на то, что было сзади, любые слова вылетели из его груди, будто ему зарядили здоровенным камнем из рогатки. Генри знал определённо точно, что видел мертвецов. Тех, что показывают по телеку на ночных эфирах фильмов. Мертвецки бледные лица скалились, показывая весь свой ряд гнилых зубов. Светлые водянистые глаза устремились на подростков, а из их щёк выступали опарыши, то выглядывая белыми пятнами, то залезая в сгнившую плоть вновь. И всё это были дети и подростки, по всей видимости те, что висели на старых плакатах о без вести пропавших. Зомби начали скрываться за поворотом (Патрик бежал быстро всё-таки), но откровенный ужас и отвращение никуда не делись. Генри взглянул на Хокстеттера, побледнев уже сам. — Твою мать, что это за херь!.. Патрик молчал как рыба, только тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Больше всего на свете Хокстеттер боялся зомби. Ничто так не пугало его, как ходячие, сука, мертвецы. Как забавно: Патрика не пугали насилие или кровь, зато какая-то выдумка — более чем. Поворачивать голову назад больше никто не посмел, просто ища путь к выходу из этого грёбаного туннеля. А тем временем позади раздавался детский смех, искажённый до безобразия. Видимо, они идут по их души. Генри как знал, что не стоило сюда вообще соваться. Но как обычно пошёл на поводу у Хокстеттера, пытаясь доказать свою смелость. Жизнь его ничему не учит. Теперь приходится бегать по локоть в говне от какой-то паранормальной херни. Через некоторое время Патрик завернул, таща всё так же за собой Бауэрса. Пробежав вперёд, перед ними оказалась решётка, блокирующая путь дальше. Патрик ухватился за прутья, немного дёрнув их на себя в надежде, что они сломаются какой-то неведомой силой. — Ха… Чёрт!.. Настала очередь молчать Генри. Бауэрс наблюдал за пустым туннелем, слыша, как приближаются чужие шаги и всё тот же смех. Всё тело сковал страх, как при сонном параличе. Другого варианта, кроме как идти напролом и сыграть в боулинг с разложившимися до мяса ходячими трупами, Генри просто не видел (по крайней мере ему так казалось, ибо чего-то другого в голову не лезло). Надо бы действовать здесь и сейчас, но он лишь повернулся к своему товарищу, что-то ищущему среди прутьев. Патрик явно не желал гнить здесь до конца жизни или быть убитым какими-то детишками из могил. Ему хочется жить, ему необходимо жить. Если Хокстеттер умрёт, то и всё, что его окружает, также сгинет (в его понимании). На той стороне его встретит лишь бесконечная пустота, к которой он никак не готов. Пожалуй, смерти Патрик Хокстеттер боится куда больше, чем живых мертвецов. Выпрямившись, Хокстеттер теперь держал в руках небольшой металлический прут, которого, аналогично раме канализационного прохода, не пощадила местами ржавчина. Патрик встал в позу, в которую встают, показывая всем своим видом, что человек вооружён и очень опасен (и до чёртиков напуган). В обычной ситуации Генри бы посмеялся над тем, как это нелепо выглядит, но не сейчас. Сейчас обстоятельства другие. — На счёт три… Идём напролом. Слышишь меня? Подростки переглянулись, смотря на свои бледные лица. Им не нужно было слов, чтобы начать бранить друг друга. Одного пронзительного взгляда достаточно. «Это ты завёл нас сюда, придурок» — так и кричали глаза Бауэрса. «Ты сам решил пойти за мной» — вторил вид Хокстеттера в ответ. Тем не менее Генри не заметил за собой желания сбежать в одиночку. Бросить Патрика Хокстеттера на произвол судьбы. Скорее наоборот — выйти отсюда вместе. Любоваться друг другом они могут и в другой раз (если такой вообще будет), так что оба вновь развернулись лицом к туннелю. Но что-то изменилось. Перед ними парил красный воздушный шарик. Обычный шарик, какой можно увидеть на городских праздниках. Такие наверняка были и четвёртого июля. На его резиновой блестящей поверхности можно было разглядеть надпись: «Я ♥ Дерри» (на шары такого образца оба уже вдоволь насмотрелись). Теперь Бауэрс не знает, что его больше всего в этой ситуации поражает: смеющиеся трупы или, блять, взявшийся непонятно откуда воздушный шарик. — Что… Это за херь. БАХ! Шарик с громким эхом лопнул так же неожиданно, как и появился. Теперь либо они оба в бреду от здешней вони, либо это коллективное сумасшествие. В уши ударил хор детских голосов, что повторял раз за разом одну и ту же строчку какой-то песни, похожую на считалочку (кто-то ужасно фальшивил, кто-то вопил, но даже с таким дисбалансом хор звучал по-своему гармонично). Конкретного источника этой вакханалии никто из подростков не знал, но сейчас их внимание сконцентрировано совершенно на другом. По щиколотку в воде, напротив парней, стояла человеческая фигура в клоунском костюме. Мужчина или женщина — никто из них не определил половую принадлежность клоуна. На долговязом силуэте можно было видеть белый костюм с пышными рукавами-фонариками, воротником и красными пушистыми пуговицами-помпонами на груди. Лицо разукрашено характерной раскраской: белое лицо, красный нос и такого же цвета нарисованная улыбка, выходящая из уголков рта. Чем-то напоминает Рональда Макдональда или же Кларабель из утренней передачи «Худи-Дуди». Неизвестный стоял и не двигался. И тут Генри заметил что-то ещё на лице клоуна, помимо грима. Около рта большой кляксой расплывалось что-то похожее на кровь. И хрен бы с этим, само наличие какого-то другого человека во фриковатом закосе на клоуна — уже жутковатое зрелище. Вот тут-то Бауэрс и почувствовал, насколько сильно трясутся его руки и подкашиваются ноги. Генри убеждён: глаза у клоуна были жёлтые, словно у животного. Отливали золотом. Будто бы на них смотрит не чудак в странном костюме, а бродячий кот. И хотелось было возмутиться: что-за-чёрт-происходит-здесь, как клоун резко завопил, тряся из стороны в сторону своей рыжеволосой и лысеющей головой. Во рту на мгновение блеснули его зубы: острые, длинные и также, как и рот, перепачканы кровью. Фигура незамедлительно двинулась на парней, а Генри вновь услышал выкрик Патрика. Бауэрс зажмурился, заслонив лицо руками, и замер (как олень перед фурой), и уже было приготовился к тому, чтобы быть растерзанным из-за своего же бездействия, как перед собой существа (Генри теперь сомневался, что это человек) не увидел. Он быстро перевёл взгляд на своего товарища, но теперь наблюдал за тем, как клоун всей своей тушей повалился на Хокстеттера, открыв почти полностью свою пасть. Патрик не смог удержаться и стал заваливаться назад, падая прямо в воду. Клоун рычал, смеялся, хрипел и щёлкал зубами, а под ним безнадёжно барахтался Хокстеттер, пытаясь выбраться из этой цепкой хватки и не позволить существу вонзить свой частокол ему в плоть. По крайней мере, он надеялся, что прямо сейчас не останется без руки или части шеи. Резко клоун остановился, повернув голову к Генри. Оно всё также улыбалось, прижав Патрика к себе и взяв его правую руку. — Разве тебе не жалко своего друга, а? Голос доносился будто бы издалека, а не из уст клоуна. Звучал он хрипло, а тон скакал от высокого до низкого. Оно начало приближать руку Хокстеттера к своей пасти и тут же вернуло обратно, заставляя Патрика вздрогнуть. Всё повторилось ещё раз и ещё. Оно игралось с ними, раззадоривало. Только вот никому из подростков не смешно, особенно Патрику, чьё лицо перекосило от ступора и недопонимания. Наверное, впервые в жизни. Гладкие перчатки костюма гладили кожу, контрастируя с намерениями того, кто их носит. Затем клоун вновь заговорил, будто бы вводя Генри в гипноз. Роясь в его мозгах. — Я знаю твой грязный секретик, Генри. О-о-очень грязный секретик, Генри. Не хочешь ли поделиться им с другом? Заткнись, пожалуйста, заткнись. Клоун вновь захохотал, сжимая Хокстеттера в своих лапах. Но сам Патрик выглядел… Спокойным? Словно то, что происходит, его настолько впечатлило, что на лице застыла одна эмоция из всего существующего спектра. Взгляд был устремлён на Генри Бауэрса. Будто Патрик догадался, о каком секрете идёт речь. Давно догадался. Он не молил Генри о помощи, но его широко распахнутые глаза и онемевшие от шока губы говорили именно об этом. А Генри стоял. Стоял и смотрел, как его товарища прямо сейчас, по всей видимости, сожрут заживо. Но не подумайте, ему было не всё равно. У самого на лице была гримаса истинного ужаса, а рассудок медленно покидал его, как телевизионный сигнал в непогоду. Будь на месте Патрика Генри, он бы вопил как девчонка, упавшая с велосипеда. Когда опасность была на приличном расстоянии, то Хокстеттер своим криком мог спугнуть даже пауков со стен, сейчас же — ни звука. И это пугало Бауэрса ещё больше. Так тихо встретить свою смерть, да ещё и потому, что другой просто струсил помочь — звучит удручающе. Он заметил, как на плече Хокстеттера уже растекалось красное пятно крови, подобно раскрывающемуся цветку, а Генри так ничего и не предпринял. Теперь Бауэрс представил, как в беспамятстве бежит отсюда домой, а ночью перед глазами будет лицо Патрика, из чьих щёк также вылезают опарыши, в глазах больше нет той живой искры, а кожа стала ещё бледнее и покрылась трупными пятнами. Но он будет всё также улыбаться, чуть щуриться. Хрипеть ему назло: «Доволен ли ты тем, что оставил меня там, а, Генри Бауэрс?» Нет. Давит на его и без того хромающую совесть. От такой мысли даже что-то болезненно сжалось в груди. По его глупости он в каком-то смысле убьёт человека. Генри было бы всё равно, будь это какой-то педик из клуба неудачников или кто-то им подобный. Но сейчас в его руках судьба того, к кому он далеко неравнодушен (пускай и пытается скрыть сей факт). Он убьёт его. Убьёт Патрика Хокстеттера. «Что же ты стоишь, Бауэрс! Неужели ты дашь этой херне убить меня?» Это кричал не Патрик, а голос в голове Генри, но подсознание подстроило этот возглас под Хокстеттера. И это окончательно заставило его начать уже что-то предпринимать. — Неужели ты не хочешь поделиться? — Замолчи, сукин ты сын!.. Генри двинулся с места и, как в замедленной съёмке, заслонил руку с ножом за плечо и вонзил лезвие в голову клоуна. Череп, как яичная скорлупа, дал трещину, а само существо по-звериному пискнуло. Так удар за ударом, лезвие врезалось в рыжеволосую голову, превращая место удара в чёрное месиво (кровь, или то, что течёт по его венам, даже не была красной). Делал Генри это всё быстро, не желая сбавлять обороты (адреналин действует на него в таком деле благоприятно). Существо вновь обрывисто завопило, махнув своей когтистой лапой в сторону Бауэрса и задевая часть живота, и откатилось куда-то в сторону. Свернулось и сжалось, как зверёк, загнанный в угол. Это их шанс. Шанс наконец сбежать к чёртовой матери. Началась небольшая одышка, то ли от страха, то ли от слишком резких движений. Перед глазами всё плыло и пестрило, но что-то всё-таки видеть удавалось. Генри взглянул на лежавшего рядом с ним Патрика, на чьей руке виднелся глубокий след от укуса, футболка пропиталась этой вонючей водой и в дополнение кровью, а на шее и других конечностях были видны порезы. Не такие глубокие, как укус, но они тоже кровоточили. В таком месте можно точно что-то себе подцепить, по типу столбняка. Из-за всё того же невозмутимого вида Хокстеттера можно было подумать, что тот уже мёртв. Бауэрс взял того за более-менее уцелевшую руку, быстро поднимая Хокстеттера и крепко ухватившись за него. Патрик также тяжело дышал, хрипя ещё больше, чем до этого. Лицо Хокстеттера было теперь таким же мертвецки бледным, каким его и представлял Генри. Патрик взглянул на клоуна, а затем начал мотать головой, отряхиваясь от лишней влаги, подобно псам после дождливой прогулки. Бауэрс заслонил лицо рукой, защищаясь от брызг, а затем потянул Хокстеттера вперёд. — Уходим, блять, отсюда!.. Теперь его несло вперёд по туннелю с Хокстеттером под правой рукой и ножом в другой. Картина перед ним всё также плыла, дрожала и смешивалась. Выпей он половину бутылки какого-нибудь виски, эффект был бы тот же. Страх, подобно алкоголю, опьяняет. Может дать и заторможенность, и кучу храбрости в одном месте. Однако кажется, что помимо страха Генри опьяняет что-то ещё. Или даже кто-то. Клоун. Эту раскрашенную физиономию Бауэрс не забудет никогда. Он и до этого не любил этих до фига весёлых ублюдков. Одной нарисованной улыбки было достаточно, чтобы усомниться в правоте истинных эмоций артиста. А здесь мы наблюдаем какого-то психопата, а может, и хуже. Каннибал-убийца-клоун. Комбо! И всё в один день, какая удача. Очередной тупик заставлял Генри на свой страх и риск разворачиваться и бежать напролом снова и снова, ожидая встретиться лицом к лицу с этим ненормальным. Но он лишь слышал всё те же детские голоса и порой чей-то смех. Возможно, нашего рыжего клоуна. Плевать. И вновь тупик, а терпение Бауэрса уже на пределе. Как и силы Хокстеттера, если про него ещё не забыли. — Давай-ка… Чуть остановимся, — хмыкнул под ухом Бауэрса Патрик, выскальзывая из-под его руки и облокачиваясь на стенку туннеля. — Не помешал бы отдых, а? — Ты прикалываешься?!.. Я тебе что, грёбаная собака-поводырь? И так веду тебя к выходу, а теперь ещё и должен останавливаться по твоему желанию?! Нос вновь характерно сморщился, а щёки Бауэрса раскраснелись ещё больше. Да, самое время отдыхать, когда в твой затылок дышит чуть ли не смерть. Хокстеттер так и вовсе уже мог с таким успехом лежать мёртвым без какой-нибудь конечности. — Отдых!.. Да, прекрасно! Позволь этому ёбанному клоуну сожрать тебя ещё раз! Только имей в виду, что в таком случае я не стану больше спасать тебя, Хокстеттер. — Не станешь? — Я типа на заику похож? Плохо меня расслышал? — Генри взглянул на своё лезвие, что было всё испачкано чёрной субстанцией, что-то вроде крови, а затем и на свою разорванную майку, где кровоточила новая рана (где-то между животом и грудью). Боли не было, но, кажется, скоро она объявит о себе. Он прокрутил момент с неизвестным клоуном ещё несколько раз, и непонятное давящее в груди ощущение нарастало с каждым разом всё больше. Сама мысль, что Патрик мог умереть ещё пять минут назад, действительно напугала его. Это было чем-то новым для него. Как для диабетика, вколовшего очередную порцию инсулина. Размышляя об этом ещё пару секунд, выражение лица непроизвольно смягчилось, а все мимические морщинки будто прогладили утюжком. — Хочешь быть очередным пропавшим трупом? Чтобы на меня обвинения в убийстве повесили, выберись я отсюда? — Какая тебе будет разница? Наверняка за решёткой лучше, чем с твоим папашей, я ведь прав? Улыбка. Чертовски широкая и такая насмехающаяся над Генри. Всезнающая морда, что знает все твои секреты. Хокстеттер знал наверняка, что за такое ему прилетит по носу или ещё куда. Патрик отдавал полный отчёт своим действиям, а потому и последствий не боялся. Как и не боялся самого Генри. Как и того, что тот же упомянутый Генри вцепился ему в воротник футболки, прижав посильнее к стене. Укушенное плечо заныло, но ни одна мышца не дрогнула на его лице, чего не скажешь про его товарища. — Заткнись, Хокстеттер, просто, блять, заткнись!.. Не твоё собачье дело, где мне будет лучше! Ты не знаешь ни меня, ни мою жизнь, так что захлопни пасть!.. — И тебя устраивает такая жизнь? — голос Патрика был таким же спокойным, хриплым, хотя где-то в глубине души он был озадачен таким напором от Бауэрса. — Устраивает! — И тебе есть ради чего жить? — Что? Резко Генри отступил, но не отпустил ткань из своих рук. Он всё так же злился, но теперь к гневу прибавилось что-то ещё. Смятение. Патрик попал в самое яблочко. В очередной раз. Неудобный Бауэрсу вопрос, словно пуля, пронзил сердце Генри, заставил биться его ещё быстрее, тревожнее. — Что? — вновь повторил Бауэрс, с недопониманием глядя на Хокстеттера. — Ради чего ты живёшь, Генри? Не думаю, что ради одобрения собственного отца, так ведь? — Что… Что ты, мать твою, несёшь!.. — хватка усилилась вновь, лезвие ножа стало чуть ближе к шее Хокстеттера, заставляя Патрика чуть поднять голову. — Сам посуди, парень!.. — резкое повышение тона заставило Генри вновь чуть отступить и продолжать слушать. Быть может, не самую удобную для него правду, но тем не менее. — Вернулся ты обратно. Для чего же? Дома тебя вновь раскидает по углам пьяный в жопу отец, в школе вновь накажут за поведение, а Виктор и Рыгало так и вовсе скоро отстранятся от тебя, смекаешь? Эти слова подействовали на Генри подобно заговору. Бауэрс увёл взгляд вниз, глядя на мультяшного кота с глупой рожей на футболке Хокстеттера. Он дал возможность Патрику говорить дальше. Банально потому, что других слов найти не может, на счастье Патрика. —… Рано или поздно они станут такими же, как и все эти неудачники, слышь, Генри? Станут такими, потому что у них есть то, ради чего им стоит жить. Они не выжили из ума. В отличие от тебя, и, впрочем, от меня тоже. В их понимании у них есть будущее, несмотря на их настоящее. Патрик заметил, как нож опускается, облегчённо вздыхая. Генри всё так же не смотрел на него, продолжая переваривать то, что услышал. Прокручивал слова снова и снова, а затем погружался в очередные раздумья. В один момент Бауэрс отпустил Хокстеттера, чуть отходя назад. Казалось, что даже звук воды резко стих, а вокруг повисла гробовая тишина. Такая же, как и в голове Бауэрса. Все попытки найти то самое «что-то», ради чего он вообще живёт, заканчиваются одним и тем же: полной пустотой в голове. Дырой. И Патрик понял это, судя по реакции Бауэрса. Генри так бессмысленно скитался всю свою сознательную жизнь, что этот вопрос застал его врасплох. Это как сказать слепому, что он слеп, а тот этого даже не замечал. Только ранее зрячий может ощутить на себе тяжесть резкой потери зрения. Так и со смыслом. Человек, имевший долгое время смысл своего существования, если его потеряет, то само собой впадёт в то ещё отчаяние. А вот если до этого не иметь смысла, как Генри, то можно даже и не заметить его (смысла) отсутствия Можно лишь под конец подобного существования прийти к мысли, что что-то в этой жизни всё-таки отсутствовало. Вроде что-то незаметное, но в то же время такое большое и значимое. Резко подступила боль, Генри характерно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, кладя руку на раненое место и прислоняясь к противоположной стене туннеля. Голова его была опущена, будто бы Бауэрс пытался разглядеть в мутной воде собственное отражение. — Нет у меня твоего грёбаного смысла, — Генри поднял голову, смотря Патрику прямо в глаза. В этот раз он, пожалуй, сдался под натиском Патрика. — Нет, слышишь? Нет его. Патрик глухо хихикнул, вновь щурясь. Как это всё глупо. Стоять весь мокрый и вонючий в канализации, зная, что тебя может убить какая-то хрень с образиной детского тамады. Что ж, если это их последний день, когда они вообще смогут увидеть друг друга живыми, то пора бы и душу облегчить? А если не последний? Тогда всё сердечное облегчение будет зря? Ебучая неопределённость, как же она раздражает. Как и эта сука совесть, не дают нормально жить. — Ну а что же насчёт тебя, Пат? Раз уж ударился в философию, то сам ответь на свой вопрос. У тебя хоть есть то, ради чего ты живёшь? Как же Бауэрс жаждал раскаяния со стороны Патрика. Грезил, как его скорлупа недосказанности наконец падёт, подобно французской Бастилии. Обнажит все свои грехи и слабости. Патрик слишком долго молчит, что сводит Генри с ума. «Что же ты молчишь, язык отсох?» И наконец. Патрик Хокстеттер после долгого молчания… Просто жмёт плечами, не убирая улыбки. Это весь его ответ, дорогие друзья и соседи! — Ты… Смеёшься, что ли? Всё, что ты можешь сказать — это неловко пожать плечами? — Как видишь. На сей раз Генри ничего не ответил, лишь плюнул сквозь зубы в сторону. Белый комок слюны слегка покачивался на кольцах сточной воды, напоминая раздавленного паука. В голове Генри не было ни мысли, ни идеи, ни фантазии, как выйти из канализации и остаться при этом не калекой. Будто бы эта цель стала для него уже не так важна. Слова Патрика выбили из него всю мотивацию продолжать, словно морские волны в шторм, сбивая с ног. Весь былой пыл угас, оставляя Бауэрса тлеть изнутри. Генри Бауэрс — тот, кто пару минут назад без задней мысли решил раскрошить череп какому-то монстру, хватаясь за свою жизнь, как за кислород, сейчас смирился с тем, что его лицо в чёрно-белом формате будет висеть в качестве объявления об очередном пропавшем. И Хокстеттер на пару с ним. Отец наверняка возьмёт какую-нибудь старую школьную фотографию с прошлого года и безо всякого интереса будет небрежно развешивать по улицам Дерри (если вообще заметит его отсутствие). А может, Бутч и забеспокоится отсутствием сына: будет не спать ночами, начнёт винить себя в пропаже отпрыска, напьётся с горя. От мыслей, что отцу будет плохо, Генри даже как-то расцвёл глубоко внутри. Пускай даже если Генри этого не увидит, и пускай моральный упадок родителя настанет благодаря смерти самого Генри. Знать (или по крайней мере фантазировать), что этому мудаку просто будет ПЛОХО, для Генри всё равно что для католика спустившийся Иисус. Полное умиротворение. Генри в этот момент даже показалось, что он от блаженства умирает, а пылающая боль от раны начинает медленно утихать. Глаза начали понемногу закатываться, а ноги подкашиваться. «Всё равно, если меня сожрут. Это будет и правда лучше, чем очередной дерьмовый день в этом дерьмовом городе. Если Бог и правда существует, или кто там на небе, мне всё равно, то пусть город сгорит дотла, аминь.» «Ты уже умирать здесь собрался? Знаешь, чтобы попасть в рай, нужно перед смертью искупить все свои грехи. Ты ведь наверняка не святоша, а?» — Что? Генри вновь сморщился, фокусируя зрение обратно. Перед ним уже почти вплотную стоял Патрик, который только недавно прислонился к стенке и еле на ногах стоял. От него несло дерьмом и всей грязью канализации. Впрочем, винить его за это Генри частично не будет, от самого несёт как из помойки. — Не думаешь, что перед тем, как испустить дух, стоит сначала покаяться Богу во всём содеянном зле? Холодные и немного влажные ладони легли на плечи Бауэрса, чуть касаясь шеи. От прикосновения по коже пробежали мурашки, а сам Генри чуть выпрямился, смотря прямо в глаза Патрика. — А ты у нас набожным оказался? И кто ты теперь? Священник? Мне перед тобой на колени становиться и молиться? — Если бы ты был внимательнее, Генри, то мог бы увидеть меня хоть раз возле церквей Дерри, — Патрик тихо рассмеялся, приблизившись к уху Бауэрса, говоря уже тому вполголоса. — Но раз уж выхода у нас всё равно нет, на сегодняшний день я твой священнослужитель. Можешь мне покаяться, если хочешь после кончины жить припеваючи в райских садах. Глаза Генри расширились, а кровь прилила к его лицу. Покаяться? Патрику? Звучит как бред сумасшедшего. Да и в чём ему каяться? Что из-за собственного комплекса неполноценности Генри готов резать школьников младше его на голову? Генри ненавидел копаться в своих изъянах, как уже было ясно до этого. Ненавидел осознавать, что жил не так праведно, как ему казалось. Осознавать, что в этом мире он лишь жалкий отброс, который в будущем никому не будет нужен. Бауэрс почувствовал, как гладкие и скользкие ладони скользят по его шее, останавливаясь на его разгорячённых щеках. Генри резко взялся за запястья правой руки Хокстеттера, через боль ещё больше выпрямляясь. — Чё за херню ты несёшь? Говоришь как очередной педик с предложением сыграть в ролевуху. — Я серьёзно, Генри. — Да чё те надо, Пат? Я не буду у тебя слёзно просить прощения за всё своё совершённое говно, — Генри натянуто улыбнулся, начиная уже хохотать, чувствуя, как кровь от каждого подрагивания диафрагмы начинает каплями стекать по животу, запекаясь где-то внизу. — Это даже звучит смешно. — Тогда я сделаю это сам. — Чего? Хохот длился недолго, но остатки его раздались эхом, отскакивая от железных стенок труб. Больше Генри не произнёс ни слова. Подросток чувствовал, как его губы накрыли чужие. Холодные, скользкие и гладкие, как и руки обладателя. Его целует (Патрик Хокстеттер) и даже не краснеет! Твою мать, его целует парень, он целуется с парнем! Прямо сейчас, в эту самую минуту. Хотя. Похуй. Тяжёлая рука Бауэрса ложится на затылок Патрика, зарываясь пальцами в его тёмные и густые волосы. Генри чуть давит на Хокстеттера, прижимаясь к его губам плотнее. Поцелуй выходит смазанным и неуклюжим с обеих сторон. Никто из них до этого не целовался. Патрик попытался углубить поцелуй, уступая настойчивости Генри. Даже несмотря на всю вонь и боль, Генри продолжил целоваться. А попутно предавался воспоминаниям. Всем совместным времяпрепровождениям. Патрик был слишком уж странным даже для компании Бауэрса. Приняв его к себе пару лет назад, все думали, что Генри сошёл с ума, раз уж такой парень, как Патрик Хокстеттер, был для него неплохим человеком. И, если быть честным, Генри тоже поначалу сомневался в принятом решении, но вскоре дружба с Патриком стала крепчать. Не было ощущения, что Патрик только недавно вступил к ним. В их компании все самые дефектные школяры были обычным делом. Так что со временем даже особенности Патрика перестали удивлять. По крайней мере так только казалось. Как многие из вас поняли между строк, Генри стал неровно дышать к Патрику, что его до безумия смущало и раздражало. Да, он втрескался в Патрика Хокстеттера, сам того не подозревая. Генри привлекала в нём та потайная свобода, что скрывалась за маской полного безумца. Нравилось, как Патрик порой говорит невпопад (пускай его реакция была совершенно другой), как его мировоззрение отличалось от его. Сам по себе Патрик был загадкой, кубиком Рубика, который никто так и не собрал. О, как Генри желал наконец разгадать его, собрать портрет полностью. Ну и самое банальное — Патрик просто классно выглядит. Эти отросшие сальные патлы завораживают. Конечно, пару лет назад он был пухлым (дела обстояли лучше, чем у Бена Хэнскома), но со скачком роста весь его лишний вес растаял. Теперь же, когда одной ногой они оба уже в гробу, можно наконец и отдаться развратному содому, даже если после такого в рай Генри уже гарантированно не пустят. Патрик тоже по всей видимости имел чувства к Генри, но они у него зародились почти что в самом начале. От обычной похоти он наконец мог разобрать в своём пустом сердце хоть какие-то признаки того, что Генри волнует его душу по-настоящему. То, что Патрик родился и жил в семье, где царила католическая вера, Хокстеттер вертел на хую. Крестик он почти не носил, а на службу ходил только из-за уважения к матери. Так что в Бога он не верил, а вершил свою судьбу сам. Хокстеттер знал, что мог за пидорское признание получить в рожу, но он был далеко не слепым и видел все эти взгляды от Генри. Особенно когда те сидели на чьей-то хате, накуриваясь до головокружения и набивая желудки пивом из холодильника. В те моменты как будто бы все оковы стыда падали с Бауэрса, и Генри мог наконец пялиться на товарища без угрызений совести. А сейчас это считайте немым признанием в своих чувствах. Мерзких, запретных, но пылающих в груди. Оба отшатнулись друг от друга, вытирая губы от слюны. Лица горели красным, а их речь опустилась до уровня вздохов и тяжёлых вдохов. Оба молчали, но знали, что нужно было что-то сказать. Себе в оправдание или чтобы заполнить неловкое молчание — без разницы. И каждый ждал, когда кто-нибудь из них проронит хоть слово, чтобы доказать подлинность происходящего. Патрик взял роль инициатора на себя. — Теперь-то ты знаешь, ради чего жить? Покаялся мне во всём? — ... Замолчи, — почти что прошептал Генри. Понял, что слова на эту тему всё также его смущают и тем самым бесят. — Я хочу выйти отсюда. Как можно быстрее. Рефлексия отступила на второй план. Теперь подростки вновь вспомнили, что они здесь не одни и могут в любой момент увидеться с праотцами. Генри взглянул на руку Хокстеттера, взяв её в свою и поднеся на уровень лица свой нож в другой. — Если мы всё-таки выберемся отсюда, то клянись, что никому об этом не расскажешь. — О том… Что мы с тобой… — Замолчи, ты сам знаешь. Лицо Патрика озарила всё та же улыбка, медленно кивая словам Генри. Нет, он никому не расскажет, но запомнит на всю жизнь. Бауэрс выглянул из-за стены одной из труб. Было пусто, никаких звуков присутствия кого-либо ещё. Неужели тварь куда-то исчезла? Этого сейчас им проверить не удастся. Проблема состояла в том, чтобы вспомнить дорогу обратно и найти выход, откуда они вообще пришли. Возможно ли это вообще? Бауэрс взглянул на воду, чей уровень был по щиколотку. Стоячая. Значит, направление по движению воды не найти. Что ж, на свой страх и риск придётся методом тыка. Как было до этого. Генри вновь развернулся к Патрику, который вновь копошился в воде и нашёл очередную железную палку. Забавно, у Генри случилось дежавю. — Если эта тварь вновь объявится — бей её посильнее. Чтобы башка отлетела. Патрик хихикнул, кивнув. Если только он вновь не застынет столбом, как в прошлый раз. И вновь они двинулись по своеобразным коридорам канализации, сцепив руки друг с другом. Вода звонко хлюпала, а корни волос по ощущениям напряглись, подобно мышцам. Ещё немного — и волосы встанут дыбом. Не веря ни во что божественное, оба молились, чтобы не встретить ту раскрашенную тварь снова. От постоянного напряжения казалось, что даже кровь из ран застыла в прочный панцирь, который даже нож не разрежет. Выхода всё так же не было, и каждую развилку Бауэрс про себя материл. В какой-то момент Генри вновь потерял всю надежду на спасение. Подросток сжал руку Патрика покрепче, чтобы себя хотя бы немного уравновесить. Шли они по памяти, вспоминая свои фееричные развороты под эффектом адреналина. Очередной разворот — и, возможно, сам Иисус Христос спустился к ним с небес, даруя им второй шанс за искупление. На воду падал небольшой свет, а прямо перед ними красовался белый круг света наружу, который частично оброс теми самыми сорняками-лианами. Одышка резко началась сильнее, приобретая оттенок радости и облегчения. Пока сзади не появилось эхо вдалеке труб. Вместе с детским смехом, вонью и смертью. Рычание, хохот и какая-то речь. Почти неразборчивая, но всё сказанное оба поняли. «Присоединяйтесь к нам. Вам понравится... Все... Все здесь летают. Летают! И вы тоже будете летать!.. Будете!.. Вас здесь никто не осудит, вам здесь так понравится!.. Генри Бауэрс... Патрик Хокстеттер... Летайте же вместе с нами!» Послышались хлюпающие шаги, что всё ближе и ближе стали приближаться к подросткам. Патрик смотрел назад в сторону голоса, но Генри резко одёрнул его, словно диктуя команду «вперёд!». Оба подростка рванули в сторону выхода. Вода сковывала движения. Происходящее напоминало кошмар, в котором ты бежишь, но все твои усилия напрасны. Ты не сможешь убежать. Патрик чувствовал, как Оно приближается, как холодок пробегает по спине, заставляет спотыкаться. Выход словно становился всё дальше, а тварь всё ближе. Мгновение — и обоих сожрёт темнота труб. «Господи Иисусе, если мы отсюда выйдем, я поцелуюсь с ним снова, клянусь.» Другой мысли Бауэрс у себя не нашёл. Она (мысль) его даже подбодрила. Вцепившись в Хокстеттера мёртвой хваткой, он сделал финальный рывок в сторону выхода и... Патрик не поддаётся. Он застыл. Оно ухватилось за него, пыталось забрать с собой. Генри скользил по дну, ухватившись за растения сзади себя, он держал другой рукой Патрика, чью футболку взяло чудовище. Бауэрс взглянул на монстра, и его кожа сразу стала серой, как мел. Теперь клоун принял образину зомби, как те дети, но в его одежде всё равно были видны пушистые красные пуговицы и сероватый костюм. Один глаз не имел глазного яблока, вместо него была какая-то странная губчатая субстанция. Нос почти полностью разложился, как при сифилисе, а внутри копошились и выглядывали наружу всё те же опарыши. Волосы кусками свисали вниз, по которым то и дело ползали букашки. Патрик вновь беспомощно смотрел на Бауэрса своими стеклянными глазами. Он вновь ждал, пока Генри скажет что-нибудь, чтобы ступор наконец прошёл. Кряхтя, Генри подтягивался на растениях и тащил Хокстеттера за собой, слыша хруст футболки Патрика. Сквозь вдохи он наконец заорал: — Врежь ему! Очередной хруст ткани — и в голову монстра вошёл прут, половина где-то внутри застряла. Монстр вновь что-то пролепетал, ослабляя хватку. Выиграв момент, Генри потянул со всей силы Патрика, ощущая, как ткань на спине звонко рвётся, а Патрика отпружинивает к Генри, тем самым выталкивая обоих из канализации. Бауэрс приземлился на лопатки о камни, а Хокстеттер лежал сверху. — Блять... — простонал Генри, скидывая того с себя. Но услышав вой из труб, он быстро поднялся на ноги, поднимая следом и товарища. Схватив того под руку, оба рванули прочь от того проклятого места, где чёрт дёрнул их свернуть в канализацию. А вслед им звучал рев. Рев того, кто чуть их не сожрал (причём дважды). И оглядываясь назад, когда оба уже были в безопасности — вонючие, раненые, уставшие, все в синяках, — всё произошедшее стало для них как дурной сон, всего лишь кошмар, в котором они по глупости решили вскрыть все свои душевные раны. Как мило. В тот день они не заикнулись ни о том поцелуе, ни о какой-либо другой теме, связанной с любовью. Просто не видели смысла. Лишь молча сидели у Кендускиг и смотрели куда-то вдаль, не думая уже ни о чём. Белч и Виктор ждали их возле моста поцелуев. Увидев внешний вид подростков, их лица мгновенно перекосило от удивления. Белч воскликнул: — Ребят, вы в какой жопе побывали? — Ты где себе так живот распорол, Генри? — Виктор кивнул в сторону большой раны Бауэрса. — Забейте. Генри поморщил нос и прикрыл порез рукой. — Во всяком случае, сисястого мы не нашли. Это единственное, что нужно знать, — Патрик хрипло хихикнул, поправляя спадающую футболку. С того инцидента прошло недели две. Уже был конец июля. Никто из подростков не заикнулся о тех событиях. Виктор Крисс и Белч Хаггинс подробностей так и не узнали (и не узнают). Всё было как обычно, без каких-либо изменений. Теплее отношения между Патриком и Генри не стали, но чувствовалось порой небольшое напряжение. Очередная посиделка в доме Бауэрса, пока отец Генри на работе. Табачный дым обволакивает комнату с потолка до пола, а возле кровати стояло уже банки четыре из-под пива. Оба подростка были накурены достаточно, чтобы одному из них в голову не вернулись события тех дней. Ощущения того поцелуя и жаркого молчания между ними. Генри сидел у стены, а рядом устроился Патрик, затягиваясь и передавая сигарету приятелю. Самокруток уже не осталось, приходилось перебиваться сигаретами. Выпустив дым из ноздрей, Хокстеттер вполголоса окликнул Бауэрса. — Генри. Всё стало враз слишком тихим. Казалось, что даже движение дыма можно было услышать. Не поворачиваясь в сторону Хокстеттера, Генри выдохнул дым и потушил остатки сигареты о самодельную пепельницу рядом. — Чего тебе? — Ты же помнишь тот день в канализации? Генри замолк, повернувшись к Патрику. Хокстеттер глядел на него с улыбкой во весь рот. Генри надеялся, что тот забудет. Но, по всей видимости, не забыл. И как бы не хотелось признавать, но он тоже чётко всё помнит. — Ну, помню. И что? — Скажи, ты тогда меня поцеловал по какой причине? — А ты — на кой хер? — Ну, знаешь, когда люди друг друга любят… — Да-да, они трахаются. Зачем ты это вообще вспомнил? Лучше сигарету давай, — Генри хотел увернуться от этого разговора, пытаясь перевести тему. — Было и было. Это всё... Неправильно. Патрик вскинул брови, беря новую сигарету из пачки и поднося к губам Генри. Бауэрс инстинктивно зажал бычок губами, серьёзно смотря на Хокстеттера. — Неправильно? — Да, неправильно, — пробубнил Бауэрс с сигаретой в зубах. — Я не голубой. — Знаем, Генри, знаем. Патрик чиркнул зажигалкой, поджигая сигарету. Генри втянул дым, не отрывая глаз от Патрика, а тот в свою очередь зажал вновь сигарету пальцами, доставая её из чужого рта, позволяя дыму вырваться наружу. Хокстеттер чуть приблизился к Генри, поднося сигарету уже к своим губам. — Я тоже, Генри. Но знаешь.. — Патрик затянулся, выдыхая в сторону дым, вновь взглянув на Генри. — Ты мне всё равно симпатичен. Хочешь ты этого или нет. — ... В этом и дело. Это всё мерзко, но я.. — в горле пересохло, а слова застряли где-то внутри. Он не верил своим ушам, что Хокстеттер заставляет говорить его это вслух, потому прошипел: — ... Да пошёл ты. Патрик захохотал, подползая к Генри на четвереньках и запрокидывая ногу через талию Бауэрса, оказавшись над ним. Хокстеттер видел, как лицо Генри раскраснелось. То ли от смущения, то ли от злости. А может, и всё вместе. Он знал, что Генри никогда не скажет ему прямо о своих чувствах. Однако этих слов Патрику не нужно, ибо он сам всё прекрасно понимает. — Ты можешь не говорить, — проговорил Хокстеттер, в очередной раз затягиваясь. — Какая щедрость, Пат, я просто таю. Генри сложил руки на груди, смотря на возвышающегося над ним Патрика. Да, он не скажет ему прямо о любви, пусть сам без слов чувствует жар самого сердца Бауэрса-младшего! Патрик усмехнулся и чуть наклонился, чтобы быть ближе к лицу Генри, чувствуя его пристальный взгляд на себе. Патрик и правда чувствует жар. Чувствует влечение. Как мотылёк летит на свет, что так и манит к себе. — Так, на заметку: я тебя люблю, Генри. Просто чтобы ты знал, — прошептал Хокстеттер, попутно тихо хохоча. Генри в ответ что-то буркнул. Неразборчивое. Возможно, это посыл на хер, а возможно, и «я тебя тоже».