Швы и шелк

      Нобара устала.       У нее дергались уголки губ, дрожали руки, подворачивались ступни, норовя подвести. Все ее тело будто молило о передышке, о паре секунд отдыха, чтобы выпустить из глотки подвальный воздух.       Метро. Большие рекламные баннеры, граффити на стенах, сбившиеся в мясные кучи люди — испуганные, умоляющие, растерянные. Они в хэллоуинских костюмах — ведьмочки, медсестрички, долговязые супермены и добродушные джокеры. Вокруг так много людей, так много проклятий, что к тому мигу как ее настигает Махито, силы почти на исходе.       Она влетела в вагон и споткнулась. Коленка проехалась по полу, и Нобара пискнула от боли, но тут же поднялась, краем глаза наблюдая за яркой царапиной на коже: на бледном полотне не линии, а алая штриховка трещин — сеточка с кровавыми бусинами.       Двери за ее спиной сомкнулись и весь мир тотчас отсекся, остался где-то за пределами влажных тоннелей-трубок.       Поезд тронулся, и Нобара тронулась — тоже. В вагоне никого — совсем никого, — лишь мутное отражение в запотевшем стекле: растрепанные рыжие волосы, ошалевшие глаза и тень страха, вцепившаяся ей в плечи. Она казалась себе такой маленькой в черном зеркале, совсем крошечной — мутным пятнышком на озерной ряби.       Она закрыла глаза, открыла, оглядываясь. Мертвенно-желтый свет ламп дробился на металлических поручнях, мерцал, растекаясь по исписанным спиртовыми маркерами стенам. Пластиковые сиденья — не сиденья вовсе, — надгробные плиты с надписями имен, телефонов с рисунками деформированных членов и больших яиц.       Нобара устала.       Пару шагов вперед, гулкое эхо загуляло по вагону, врезаясь в уши. Поезд несся вперед, несся точно пытался вырваться наружу — вспахать лисьей мордой слои земли, пробить проклятый барьер и вынырнуть где-то посреди Сибуи.       Запах озона смешался с запахом проклятия. Сильного проклятия, не по уровню ей. Нобара чувствовала эту вонь, чувствовала ржавчину на языке, будто кто-то зарядил ей в нос, и кровь хлынула в горло. Махито — его жалкая копия — и правда зарядил ей по носу локтем, а затем, задорно хохоча, скрылся на лестнице, перепрыгивая через ступени точно маленький ребенок.       Ярость в ней вскипела густым сиропом, здравый смысл затерялся среди матерных ругательств и навязчивого желания уничтожить, раскрошить это жалкое существо между пальцев. И вот она здесь — глупая жертва собственных чувств: беспомощная птичка в клетке, бьющаяся о стекло бабочка, копощащаяся на земле оса с оборванными крыльями. Нобара в этом поезде, как на ладони. Махито стоило лишь протянуть руку и прихлопнуть ее.       Метро содрогнулось, а земля под ногами завибрировала. Кугисаки подумала лишь на миг, что тоннель тошнит. Тоннель — мягкое розовое горло — сокращающееся и раздраженное. Оно поглотило что-то чужеродное и опасное, что-то, что вцепилось острыми краями за сосуды-провода, повело бритвенными когтями по каменным стенкам, оставляя борозды. Нобара слышала звуки — стоны, скрипы и безумный смех.       У дальней двери вагона — он. Голубая дымка, решительный удар ей под дых, непоколебимое оружие. Его длинные синие волосы — синтетический шелк. В такой обернешься и покроешься липким потом, почувствовав себя мерзко и грязно.              Мерзко и грязно.       Нобара сжала молоток в руке и волны энергии защипали кожу — от плеча до кончиков пальцев, проникая в морозный металл.              — Занятная игрушка. Для меня?       У него бледная кожа с линиями швов. Швы окутывали его, вспарывали линиями лицо, уродовали подкаченные руки. Махито будто собирали по кускам — очаровательным мраморным кускам самых идеальных мужчин. Весь он — Махито — криво сшитое лоскутное одеяло, что обернется вокруг головы и будет душить, пока зрачки не нальются кровью и не скроются за полотнами век.       Махито — грань соблазна и ужаса, трепета и царапающегося изнутри страха. В голове Нобары смешались иероглифы, разлились фиолетовые чернила, впитываясь узорами в череп. Перед ним дрожали колени, а в животе стягивался узел. В нем столько энергии, что становилось дурно от одного его присутствия.              Кугисаки сглотнула и тут же спрятала нервозность за раздражением.       — Я вобью один гвоздь прямо в твою тупорылую башку, — её голос не дрогнул. За ее спиной тени друзей с нависшей над головой опасностью — ей не до позорных слабостей на потеху зазнавшемуся проклятию.       Нобара устала.       Она не любила проклятья. Проклятья, что умели открывать рот и толкать речи, она не любила еще больше. А этот…       Махито.       Она катала его имя на языке, а губы сами собой растягивали издевательскую ухмылку. Он ответил ей тем же. В этом они были похожи — безумной улыбкой и будто бы ленивой, соблазнительной дерзостью во взгляде.       Ее удар был первым. Острый гвоздь пронзил воздух, но Махито отскочил вбок. Его улыбка не исчезла, а в глазах затлели угли — доволен ее самоуверенным выпадом?       — Хорошая девочка. Сильная, — Махито увернулся от еще пары гвоздей и облизал губы. — Смогу ли я?       Он не договорил — слова затерялись в воцарившимся вокруг хаосе. Нобара поняла и так — дотронется до нее, пропустит внутрь хоть каплю своей силы, и все будет кончено. Ведь Махито талантлив, восхитителен и столь же мерзок. Его пальцы — длинные и гибкие — ощупывали души без стеснения. Нобара думала, что это похоже на дрочку в общественном месте — быстро, через одежду, будучи зажатой в автобусе с раздвинутыми ногами.       Проклятая энергия вырвалась наружу, раскаляя вагон и останавливая время. Поезд начало трепыхать из стороны в сторону, но Нобара не прекращала атаковать — даже когда теряла равновесие, тут же вскакивала на ноги, ощущая горячее дыхание над ухом, ласковое касание его мягких волос. Махито играл с ней или с ее силой? В Нобаре ведь ни капли робости, а лишь одна ложная самоуверенность.       Может, она правда хотела победить? Или посмотреть, что случится с ее хилым тельцем, когда Махито размажет его по стенке?       Нобара устала.       Махито не спешил — двигался легко и с изяществом, как будто танцевал вокруг нее, извиваясь в смертельных пируэтах. Каждый выпад, каждый провал — на лице его проявлялось довольство. И чем дольше они кружили, тем шире растягивался его рот.       Нобара чувствовала прикосновения. Пальцы скользили по кромке ее одежды, по воротнику рубашки, по челюсти. Прямые линии, острые грани, округлые бедра — геометрия ее тела точно притягивала Махито, заставляя дотронуться, изучить и смять, как лист бумаги.       Да, он дотрагивался до нее. Тысяча мгновений, чтобы уничтожить Нобару Кугисаки — превратить в ничто, деформировать, исказить, изуродовать. Ну же, Махито. Она видела ошметки плоти, оставленные этим сшитым наспех ублюдком. Видела кровавую кашу пережеванных конечностей и скорченные души, молившие о смерти.       — Ты красивая. Внутри и снаружи.       Признание прозвучало чудовищно. Страх морозной коркой покрыл все ее органы, едва изо рта проклятия вырвался комплимент. Ведь Махито вел себя по-человечески — сперва любовался, осыпал сладкой конфетной стружкой, а затем разрушал.       — Мне знакомо чувство прекрасного, знаешь? Природа избегает симметрии, но с тобой изменила себе.       Махито приторный. Толстый слой липкой карамели и опасность с бешенством за ним.       — Отпусти, а иначе…       Нобара замахнулась молотком, но ее руки тотчас перехватили.       Длинные пальцы сомкнулись на шее, а затем дернули к себе — к горячему и живому телу, трепещущему, будто кто-то только что передернул ему в туалете. Нобара бы изучила его лицо, чтобы убедиться в своей абсурдной догадке, но Махито остался позади, лишь синие пряди мягко приземлились ей на плечи. Щеку опалил вопрос:       — Готова?       Она готова ко всему: к победе, к поражению, к смерти. К тому, что больше никто и никогда ее не вспомнит. К тому, что инцидент в Сибуе ознаменуется и ее жертвой.       — Чего ждешь, гаденыш? Особого приглашения?       — Грубая девочка, — Махито положил подбородок на ее плечо, продолжая сжимать ее шею одной рукой. — Нетерпеливая. Я бы тебя пощупал сначала, все то черное, что затерялось где-то под твоей кожей.       — Не насытился обычными людьми? — Нобара огрызнулась, дернулась, но безуспешно. — Имей уважение.              — Уважение, — его голос звучал удивленно. — К тебе?       Он сжал ее щеки так грубо и так больно, что Нобара вскрикнула. А потом сжал сильнее и отпустил, робко огладив скулы и мазнув по губам.       — Мразь.       И тогда он влез ей под кожу. Нобара почувствовала это явно — его грязные лапы на своей душе, его пальцы, — ласково оглаживающие, теребящие и требовательные. Это было… странно.       Нобара замерла в его объятиях, не смея шевелиться. Будто, двинувшись, сломается, оторвется от собственной оболочки и останется в объятиях Махито навечно.       Его грубое проникновение — как покачивания бедрами, как толчки, как мерзкие фрикции. Он насиловал ее мозг, пробурил дыру в ее черепе, а затем приложил ладонь к ее сути. И от этого требовательного прикосновения она простонала и выгнулась так, будто кто-то поелозил языком по ее клитору.       — Что ты делаешь?!       — Души можно не только ломать, дорогая Нобара. Души можно возносить, души можно превращать в легкие перьевые облака и лишать их веса. Чувствуешь? Он снова дотронулся до нее. До чего-то внутри нее. И вмиг весь мир вокруг — трясущийся вагон, мерцающий неон и спертый воздух — сжались до одного протяжного вскрика. Возбуждение охватило все тело целиком, сжигая кожу. Нобара пылала и сжималась от сладкого нетерпения, обтираясь об его торс.       Он касался лишь ее шеи, придушивал под подбородком, но Нобаре казалось, что Махито отрастил себе пару рук и ласкал все ее тело: сжимал грудь, теребил соски, залез в трусы — отодвинул в сторону и принялся ласкать ее ребром ладони.       Он будто знал ее — знал, как она трахается и сколько пальцев нужно засунуть, чтобы откинула голову и закатила глаза. Знал, как именно поиметь, чтобы ноги затряслись, а силы покинули тело.              — Чувствуешь, Нобара? Ты уже лишилась веса?       О каком весе он говорил? Нобара понятия не имела, ведь кто-то — что-то — трахало ее, мучало прелюдиями и покрывало слюной клетку ребер, вылизывало сердце, кости и каждую вену. Нобара липкая изнутри, мокрая, покрытая смазкой и выделениями. Она почти чувствовала, как пульсирует мозг, упираясь в череп. Так пульсирует клитор, когда долго ласкают языком.       Махито прижал сильнее, засунул колено между ее ног так, чтобы она могла обтереться. Его пальцы, твердые и решительные, обвили ее талию, запуская руки под рубашку, оглаживая горячую плоть и глубоко вздыхая над ухом. Нобара затрепетала, затрепетала и ее сущность, почувствовав эту всепоглощающую власть, что заполонила воздух.       — Физический контакт так же важен, правда? Люди такие чувствительные, такие нежные. Лишь дотронься слегка, и вы с ума сходите.       Уши пронзил звон молотка, что выскользнул из ее рук и упал на пол.       — Это…              — Невероятно? Восхитительно? — Махито развернул ее к себе, и Нобара наконец смогла разглядеть его лицо вблизи — синие глаза-блюдца и исписанную кривыми линиями кожу.       — Грязно.       Махито не выглядел возбужденным, лишь вставший член проглядывался сквозь одежду, но во взгляде детский интерес — искренний, не запятнанный похотью. Это проклятие изучало ее, вникало в ее состояние, разбирало его по частям, пытаясь докопаться до правды. Каждое его касание — грубое проникновение, плевок в лицо, печать чего-то мерзкого и дурно пахнущего. И все же.              — Неужели не нравится? — Махито озадаченно нахмурился. — Может, вылизать тебя? Попробовать по-настоящему, чтобы ты наконец расслабилась.       Нобаре не нужен его язык. И член тоже не нужен. Ей ничего больше не нужно кроме этих грязных и мерзких прикосновений — сквозь кожу, сквозь кости и органы, сквозь все ее дрожащее от нетерпения тело. Пусть оближет ее изнутри, пройдется пальцами по заходящемуся в ударах сердцу, поелозит рукой во влажных складках ее черной душонки.       Сопротивление? Что такое сопротивление? В каждой его ласке что-то удивительное, весь Махито удивительный, его пальцы удивительные — тоже. Страх, гордость, миссия — слова, утратившие всякое значение. Кажется, Нобара убить его пришла? Убить всех проклятых существ, что посмели устроить хаос, охвативший Сибую.       Махито поцеловал ее. Неуклюже клюнул в губы, сунул язык ей в рот, прошелся им по кромке зубов. Ничего сексуального — холодный поцелуй от ублюдка, которому Нобара откусила бы член, если задумал бы им потыкать. Махито не умел целоваться, как и трахаться, наверное, не умел.       — Прошу…       — Просишь, правда?       Он не стал ее мучить — дал все, что Нобара попросила. Энергия взбурлила в ней, как кипящее варенье, ошпарила плоть, заставляя скорчиться и упасть на колени. Ей было так хорошо, что захотелось содрать с себя кожу. Захотелось стереть ногти о пол, разбить себе лоб и поцеловать его стопы.       За пеленой яркого оргазма Нобара не заметила, что поезд давно остановился. Не заметила она и звон битого стекла, и Юджи Итадори, и потока силы — иной силы — что растекалась внутри ее головы, скапливаясь в глазных впадинах.       — Нобара? — его голос звучал будто из-под толщи воды. Она даже головы не повернула.       — Нобара устала, Юджи. Нобаре нужно отдохнуть.