Avalanche

      Мелькавшие тут и там тени походили на безумный танец где-то в глубинах ада. Едва взгляд фокусировался на одной, как она тут же растворялась, создавая десяток новых. И так каждый раз. Лу Гуану казалось, что он постепенно сходит с ума. Невозможно сказать своему воспаленному мозгу: «Прекрати». Невозможно остановить этот парад сумасшествия простой, болезненной просьбой. Юноша может только из раза в раз свернуться в клубок, лишь бы не видеть и не слышать происходящего. Он бы давно мог смириться с этими тенями, если бы это не были тени прошлого. Воспоминания, как язвы на теле, болели от каждого прикосновения, даже взгляда. Это помутнение выворачивало наружу все страхи, все опасения. И даже нежная улыбка напротив превращалась в злостную ухмылку, яростно кричащую: «Отпусти».       Вырваться из порочного круга тяжело, особенно когда это происходит каждую ночь. Раньше Лу Гуан справлялся сам, приступы случались редко, и одна бессонная ночь не ломала привычный, выработанный годами, график. Но в последние дни, нормальный, здоровый сон стал для него всего лишь очередным воспоминанием.        Взгляд привычно упирается в трещину на потолке, которая разветвилась на множество мелких трещинок. Лу Гуан знал, что их там двадцать шесть. Он повернул голову на подушке, ставшей колыбелью ужаса, мокрой, тяжелой и горячей, и с трудом поднял руку, чтобы убрать со лба взмокшую челку. Каждое движение было подобно пытке, но он знал, что не сможет снова заснуть, ведь закрывая глаза, снова погружался в пучину отчаяния, проживая прошлое раз за разом. Лу Гуан со вздохом сел на кровати, откидывая душащее одеяло в сторону. Надо бы проветрить завтра с утра, ведь, несмотря на то, что был только апрель, становилось аномально жарко. Он не знал, что ему делать. Да, Чен Сяоши, который мирно спал под ним, вряд ли бы проснулся от звуков бодрствующего соседа. Его в целом невозможно было разбудить до тех пор, пока солнце не взойдет достаточно высоко, чтобы яркие лучи падали на лицо юноши. Но Лу Гуан не хотел лишний раз тревожить друга, чтобы не вызвать лишние вопросы.           А вопросов Чен Сяоши стал задавать много. Сначала невзначай, обыденно, как они привыкли интересоваться состоянием друг друга. Но, когда темные круги под глазами Лу Гуана стали больше и болезненней обычного, сосед стал чаще предлагать вздремнуть во время перерыва. А на прошлой неделе, когда Лу Гуан запаковывал фотографии клиента, Чен Сяоши, стоявший рядом с ним с фотоаппаратом в руках, определенно заметил как его руки тряслись, пытаясь заклеить конверт. Скотч соскальзывал, плохо прилипал и в целом отказывался выполнять свою работу. Тогда Лу Гуан впервые по-настоящему отчаялся. Он с не разборчивым шипением, которое никогда бы не позволил себе в обычном состоянии, швырнул несчастный конверт на стол и вышел из-за стойки. Юноша чувствовал себя до невозможности жалким, раз обычный недосып забирал у него последние нервные клетки. Вернувшись из ванной, где судорожно плескал водой в лицо и старался нормализовать дыхание, он заметил аккуратно запакованный конверт, лежащий на краю стола. Чен Сяоши уже в комнате не было.        Лу Гуан начал понимать, что свое состояние он прячет недостаточно хорошо, когда даже клиенты стали разглядывать его болезненный вид. Тогда юноша решил, что будет акцентировать свое внимание на каждом движении рук, каждой эмоции, проскользнувшей на его лице, каждом слове, сорвавшимся с его губ. Это удавалось ему хорошо. Чен Сяоши заметно расслабился и уменьшил прежнее внимательное отношение к другу. Посчитал, что если бы произошло что-то по-настоящему ужасное, то Лу Гуан бы ему рассказал. Что было абсолютной ложью. Но, если ему удалось привычно обмануть Чен Сяоши и даже Цяо Лин, то собственный разум ни за что не повелся бы на эти актерские представления. Днем удавалось скрыться за привычным спокойствием, а ночью приходилось просыпаться за огромное количество часов до рассвета, обнаруживая, что простынь сбилась под ногами, а одеяло сдавило со всех сторон. Горло пересохло, тело перегрелось, но при этом дрожит, сердце неровно колотилось как у человека с аритмией, а сделать обычный вдох было подобно мучению.        Иногда он размышлял, почему со всеми бесконечными прыжками по фотографиям, похожими на бесконечный круг, его тело не стареет. Он пытался прикинуть, сколько ему должно было бы сейчас быть лет, но в очередной раз сбился со счета, достигнув отметки в шестьдесят. Когда его настигали такие приступы, Лу Гуан думал, что может внешне он остается таким же, но внутри уже давно не осталось ничего адекватно функционирующего. Однако все проверки у врачей основательно доказывали обратное.        Дрожащей рукой юноша потер глаза, которые начали адаптироваться к темноте. Его ночная футболка также взмокла, неприятно прилипая к спине. Лу Гуан прислушался к размеренному дыханию соседа по комнате, облегченно выдохнув, когда начал различать привычные глубокие звуки. Иногда, когда просыпался слишком рано, он свешивал голову с верхней кровати, наблюдая за тем, как размеренно поднималась и опускалась чужая грудная клетка. Было в этом что-то успокаивающее, как считать овец перед сном.  Одна – размеренный вдох, вторая – чуть свистящий выдох.  И так по кругу.       Лу Гуан закрыл лицо трясущимися ладонями, подстраивая свое сбившееся дыхание под привычный ритм снизу. Он ненавидел ощущать эту растерянность, душащую беспомощность. Хотелось вцепиться себе в горло, собственноручно вырвать этот раздражающий ком, мешающий сконцентрироваться и вернуться к размеренному сердцебиению.        Порой юноша, просыпаясь в очередной раз, плакал. Он даже не понимал, когда это начиналось и как это остановить. Казалось, что годами накопленная усталость и бессилие выходят из него с солеными каплями, скользящими по щекам. Обычным людям становится лучше, после слез. Они успокаиваются, собираются с силами и двигаются вперед. Но это относится только к обычным людям. В случае Лу Гуана — все иначе. Противные влажные дорожки на щеках не помогали, только заставляли чувствовать себя более бесполезным. Как двигаться вперед, если у тебя давно нет будущего и цельного прошлого? Как жить, если твоя жизнь — попытки нормализовать настоящее? Сделать его ровным, как линия на кардиомониторе мертвеца. Лу Гуан постоянно ощущал себя живым трупом, выполняющим действия на автомате. Когда ты проживаешь одни и те же события, создаешь собственный день сурка, личный ад, невозможно ощущать себя адекватным, полностью здоровым функционирующим человеком. Остается лишь, стиснув зубы, вытереть мешающие слезы и вновь считать трещины на потолке, раз за разом прислушиваясь к дыханию снизу.       Погрузившись в раздумья, Лу Гуан не заметил, как размеренное дыхание прервалось. Резко убрав ладони от лица, юноша слишком резко свесил голову с кровати, вызывая головокружение. Он боялся увидеть худшее — замершую грудную клетку. Но с постели ниже на него смотрели распахнутые глаза, отдававшие в полумраке золотистым.  — Лу Гуан? — голос Чен Сяоши был хрипловат, поскольку тот только что проснулся. Он много работал последние несколько дней, поэтому вечером тело отказалось выполнять какие-либо функции, заставляя хозяина вырубиться до восьми часов вечера. Так что, когда юноша распахнул глаза посреди ночи, то не был удивлен. Столько времени достаточно для здорового, крепкого сна. Он зевнул и потер костяшками глаз. — Ты почему не спишь? — Только что проснулся, — это была абсолютная ложь, ведь если взглянуть на наручные часы, сразу становится понятно, что он не спит уже минут сорок.           Чен Сяоши сел на своей кровати, сразу откидывая одеяло в сторону. Он поднялся на ноги и фонариком на телефоне посветил вниз, чтобы найти свои тапочки. Обувшись, он взглянул на Лу Гуана, частично освещая того, и замер. Друг выглядел мягко говоря ужасно. Спутанные белоснежные волосы ярко выделялись даже в темноте, глаза были неестественно распахнуты и наблюдали за ним, как олень за приближающимися фарами. — Все хорошо? — небольшой шаг в сторону кровати заставил Лу Гуана вздрогнуть, и натянуть маску спокойствия на лицо. — Выглядишь не очень. Кошмары? — Все в порядке, — снова абсолютная ложь.       Поток вопросов от юноши прекратился, хотя ему хотелось допрашивать друга до посинения, пока тот не взмолится и не выложит всю правду.       Чен Сяоши недовольно поджал губы. Ему не нравилась ложь, он даже ненавидел ее. Но, рассматривая такого уязвимого Лу Гуана, который очевидно лжет, не стал давить. Если захочет рассказать — поделится. Такого принципа было легко держаться рядом с соседом, пусть это вызывало много вопросов, ответы на которые он не получит никогда. Юноша кивнул и вышел из комнаты, подсвечивая дорогу фонариком. Почему-то включать свет не хотелось, хотя они оба явно не вернутся ко сну.        Лу Гуан с тяжелым выдохом скинул надоевшее одеяло и наконец спустился со второго этажа кровати. Хотелось свежего воздуха, поэтому он открыл окно, опираясь поясницей о подоконник. Когда легкие начали наполняться кислородом, он почувствовал, что ему становится чуть лучше, несмотря на неприятный узел в животе. Лу Гуана каждый раз мучило чувство вины, когда он врал или недоговаривал Чен Сяоши что-то. Но так было правильно. Так было нужно. Нельзя мило улыбнуться и сказать: «Ну, меня довольно сильно замучали кошмары, я наверное скоро перестану спать совсем. Какие кошмары? А, так, мелочи. Ты каждый раз умираешь у меня на руках. Это кстати не просто сны, а мои собственные воспоминания, представляешь? Я похоронил тебя столько раз, что сбился со счета».       Звучит как бред сумасшедшего, не так ли? Таковым себя и ощущал Лу Гуан. Мысль о комнате с мягкими стенами начала казаться вполне приемлемой, а когда появились размышления о том, что может запереть туда с собой и Чен Сяоши для безопасности, к разгоряченной щеке прислонилось что-то влажное и ледяное.       Чен Сяоши прижал к щеке соседа стакан с холодной водой, чтобы обратить на себя внимание. Лу Гуан молча взял этот небесный дар в руку и жадно осушил за пару глотков. Друг наблюдал за тем, как дергается его кадык, размышляя о том, что верно все подметил.        Пока Чен Сяоши был на кухне, в его голове родился план. Он давно начал замечать состояние друга, и его попытку нормализовать поведение отметил тоже. Ему необязательно было рассказывать Лу Гуану, что когда тот погружен в размышления, между его бровями пролегает складка, выдающая усталость. Он отступил, продолжая наблюдать и незаметно помогать. Разыгрывать огромное желание самому вымыть лишний раз посуду, прибраться в комнате или взять на себя больше заказов было нетрудно. Ему правда хватало сил на все вышеперечисленное, просто иногда хотелось побыть ленивым и скинуть какие-то обязанности на Лу Гуана. Цель оправдывает средства, не так ли? Но сейчас, когда он впервые за долгое время смог поймать момент, в котором сосед не притворяется, нужно брать все в свои руки и хотя бы сделать попытку решить проблему.  — Гуан, — внезапный переход на имя был стратегическим решением, чтобы расслабить друга, — поговори со мной. Пожалуйста.       Лу Гуан, не говоря ни слова, отставил на подоконник пустой стакан. Он чуть нахмурился, лихорадочно подбирая в голове правильные слова. — Я… — его голос сбился, а руки непроизвольно сжали края футболки. Сил не было на то, чтобы поддерживать осанку, не говоря уже о том, чтобы внятно формировать мысли. — Все хорошо, Чен Сяоши, правда.  — Ложь.       Лу Гуан, не ожидая такой резкости в голосе, вскинул голову, фокусируясь на друге. Тот стоял около него, сложив руки на груди. Казалось, что он вот-вот начнёт топать ногой от недовольства. Его черные волосы были чуть растрепанные, а привычный хвостик отсутствовал. Чен Сяоши сделал шаг и встал прямо перед ним, заставляя смотреть на себя. В таком положении трудно увиливать, ведь в тебя впиваются эти отдающие золотом глаза, проникающие глубоко в душу.   — Гуан… — юноша намеренно смягчил интонацию, следя за тем, как собеседник немного расслабился. Следующим шагом были касания. Да, из них двоих Чен Сяоши был наиболее тактильным, чаще инициировал контакт, но он слишком хорошо знал своего друга. Поэтому, когда холодного запястья с нежностью коснулись горячие руки, Лу Гуан не был против. Даже самому закрытому человеку в мире иногда хотелось тепла. — Я ведь вижу, что тебе плохо. И я бы продолжал ждать, когда ты сам захочешь поговорить, но… Ты непохож на самого себя. И, каким бы я не был остолопом в плане чувств, я все замечаю. В тебе, я все замечаю.       Почему-то сделать это уточнение казалось очень важным. Чен Сяоши хотел показать, что ему можно доверять. Он хотел, чтобы друг ему доверял. Да, может быть это навязывание, может быть он лезет не в свое дело, но как стоять в стороне, когда плохо самому близкому в твоей жизни человеку? Ради Лу Гуана можно нарушить все правила приличия, можно нарушить государственные законы, можно даже нарушить временные рамки… Только бы тонкие губы хоть немного изогнулись в улыбке.  — Что замечаешь? — раздался едва слышный голос. Но Чен Сяоши не нужно было напрягать слух, чтобы уловить дрогнувшую интонацию.        Чен Сяоши рассматривал такого чудного человека напротив. Лу Гуан был похож на древнегреческую статую, что-то наравне с Аресом и Аполлоном, навечно застывшими в одной позе. Одна его рука безвольно висела внизу, а вторую трепетно поглаживали большим пальцем, очерчивая костяшки. Взгляд был пустой, как у известных каменных изваяний, такой же бездушный и отстраненный. Лу Гуану хотелось застыть так навечно, лишь бы прекратились вопросы. Лишь бы между ними не появилась истина, которая окончательно разрушит шаткое положение всего. — Ты более молчалив, чем обычно, а это очень яркий показатель. В твои мешки под глазами можно рис упаковывать… — Чен Сяоши перевернул руку Лу Гуана запястьем вверх и на каждое замечание загибал палец на чужой руке. — Ты видишь кошмары, потому что иначе я не могу объяснить твой недосып. Ты можешь застыть посреди комнаты, словно забыл куда шел. У тебя дрожат руки, прямо как сейчас.        Лу Гуан непроизвольно сжал другую руку в кулак, будто это движение способно унять дрожь. Черт, он даже не заметил, что все еще дрожал, поскольку слишком сильно ушел в раздумья. Можно было бы списать все на открытое окно и прохладный ветер, заполняющий комнату, но это снова будет ложью.        Ложь, ложь, ложь.        Юноше казалось, что он состоит из нее. Вместо крови в нем текут пропитанные враньем слова, а внутренности заменили на недоговоренность. Как бы другие не старались завернуть это в красивую обертку, молчание также убийственно, как и неискренность. Это равнозначно. В некотором случае даже хуже. Вы бы предпочли услышать о том, что полностью здоровы, когда ваши органы отказывают, или ничего не узнать, а после вскроется правда, что близкий вам человек знал и намеренно молчал о вашем будущем конце?        Вот и Лу Гуан не знал. Он со временем начал осознавать, что в какой-то из временных линий не выдержит, сорвется, расскажет все как есть. Но он держался, старался из последних сил. Ведь раскрытие правды могло повлечь за собой еще больше временных аномалий, уничтожить все то, к чему он шел так долго. Даже когда нежные глаза напротив смотрят с таким доверием, Лу Гуан не мог. Не мог позволить себе разрушить привычный мир Чен Сяоши. Если будет нужно, то он еще столько же раз будет создавать счастливый мир вокруг своего друга, лишь бы тот улыбался.       Лу Гуану было все равно на себя и собственную судьбу. Все его приевшееся существование было посвящено одному единственному человеку, чьи чуть шершавые ладони поглаживали ледяные руки. Он не знал в какой момент весь мир сузился до карих глаз напротив, ради которых можно разрушить любой мир. Юноша никогда не считал себя эгоистом, поскольку, когда ты отдал добровольно свое сердце в заботливые руки, невозможно любить только себя. Но другие могли бы счесть его эгоистом, узнав всю правду. Пускай. Пускай называют как хотят, лишь бы он не уходил. Лишь бы смеялся над глупыми шутками в интернете или расплывался в милейшей улыбке при виде котов. Лишь бы жил. А потерянный во временной петле юноша вынесет всю боль за них двоих.        Любить Чен Сяоши всегда было легко. — Да, меня немного беспокоят кошмары, — Лу Гуан отвел взгляд в сторону, чтобы хотя бы так приглушить чувство вины. Случился бы этот разговор днём, он бы справился, но ночью усмирить своих внутренних  демонов удается с трудом, — но это нормально после того, что мы пережили. Не хотел тебя беспокоить, я сам справлюсь.        Юноша поднял серые глаза, стараясь хотя бы казаться уверенным в своих словах. Чен Сяоши перестал поглаживать пальцы и запястье Лу Гуана, разглядывая замутненные радужки.  — Ты прав.        Лу Гуану хочется облегченно выдохнуть, но он не позволяет себе этого. Он чувствует, как чужие руки отпускают его запястье и вместо этого притягивают в медвежьи объятия. Он никогда бы не признался вслух, но с Чен Сяоши удобно обниматься. Он выше, поэтому Лу Гуан может хоть на мгновение спрятаться в утешительной темноте, уткнувшись носом куда-то в плечо. Чен Сяоши всегда обнимает так, словно хочет переломать все кости, но контролирует себя, дабы случайно не стать виновником убийства лучшего друга. Лу Гуан несмело кладет ему руки на спину, постепенно расслабляясь от легких поглаживаний в районе лопаток. Он даже не замечал того, насколько был напряжен.  — Хочешь мы посмотрим фильм? Все равно оба больше не уснем, — Чен Сяоши на мгновение прижимает соседа крепче прежде чем отстраниться. На его лице легкая улыбка, которую Лу Гуан тут же отзеркаливает. — Хорошо.        Лу Гуан не ответил бы так, если бы знал на что решится Чен Сяоши после этой сцены посреди ночи. Юноша всегда считал, что за те бесконечные попытки изменить будущее, он достаточно хорошо изучил поведение друга. Но в этой временной линии все было не так, Чен Сяоши часто удивлял его своими поступками, на которые вряд ли бы решился в других обстоятельствах. Порой Лу Гуан думал, что сходит с ума, ведь не может человек, которого ты знаешь уже десять, двадцать и так до бесконечности лет, вести себя абсолютно по-разному. Нет, это все еще родной Чен Сяоши, такой же как в оригинале, но трудно держать под контролем настоящее, когда человек напротив не отвечает твоим привычным устоям. 

***

      Позже, Чен Сяоши, сидя плечом к плечу к юноше, который вновь погрузился в раздумья, полностью игнорируя происходящее на экране, решился на одну вещь. Он знал, что это будет абсолютно импульсивный поступок, но сидеть сложа руки не было сил. После того, как он своими глазами видел окровавленное тело друга, лежащее на диване, невозможно думать рационально. Порой, закрывая глаза, он все еще видел мрак комнаты и ощущал неприятный запах железа. Лу Гуану не стоило знать, что в последние дни он тоже просыпается посреди ночи, пытаясь успокоить сердцебиение. Он слышал, как сосед сверху ворочается и что-то тихо шепчет. Отсюда и сделал вывод, что ни его одного мучают кошмары. Желание помочь другу стало приоритетной задачей, даже если первая попытка вылилась в неудачу.       Да, он мог надавить, вывести на ответ, но не посчитал нужным так поступать. Когда эти почти прозрачные глаза смотрят на тебя с такой горечью и чем-то похожим на любовь, трудно быть крутым парнем и выворачивать его внутренний мир наизнанку. Он принял стратегическое решение отступить и найти ответы в другом месте.        Первое, что решил изучить Чен Сяоши — это личные вещи друга.       Ночной разговор подтвердил то, что Лу Гуан собственноручно не расскажет о том, что его гложет. А в сказку о том, что он переживает из-за недавних событий юноша уже не верил. Он научился считывать ложь по мельчайшим изменениям в мимике друга. Отведенный взгляд — обманывает, сжатая рука в кулак — утаивает и так далее.        Чен Сяоши запрятывает внутрь чувство вины, когда просматривает запросы Лу Гуана в интернете. Потом, разглядывая одежду, даже постельное белье, юноша успокаивает себя, что так нужно. Какое-то давление извне толкнуло его на это решение. Он словно чувствовал, что если лучше постарается, то точно поможет другу.        Параллельно Чен Сяоши наблюдал за тем, как Лу Гуан все больше чах на глазах. Он замечал следы от ногтей в виде полумесяцев на ладонях, искусанные сухие губы, покрывшиеся неприятной корочкой, что кровоточила от каждого прикосновения. И конечно замечал то, как быстро меняется взгляд Лу Гуана. От пустого, безразличного ко всему окружающему миру к упертому, но по-прежнему наполненного неясной ему тоской. Словно скучает по кому-то, но этот взгляд Чен Сяоши видел только в свою сторону. Как можно скучать по человеку, который каждый день рядом с тобой?       Это вызывало еще больше вопросов.        Юноша не знал в какой момент он так сильно привязался к отстраненному парню, полной противоположности самому себе. Встретив того на баскетбольной площадке, он почему-то уже знал, что не сможет двигаться вперед без него. Любовь к Лу Гуану была на уровне инстинктов, словно существовала в нем с рождения где-то между умением говорить и слышать. Ощущать юношу рядом, знать, что он смотрит только на него  — стало приоритетом. Чен Сяоши было не важно что подумают другие, главное чтобы тонкая рука с узловатыми пальцами могла потрепать его по голове, взять за руку или сжать в поддержке плечо. Им двигали лишь те же инстинкты — защитить, обезопасить, позаботиться. Казалось, что они не два студента, случайно встретившиеся когда-то на спортплощадке, а он старый верный пес, который невообразимо долго ждал хозяина на морозе. А с приходом того, вновь стал юным и резвым щенком.        Чен Сяоши также на уровне инстинктов понимал, что этот момент их жизни — поворотный, даже кульминационный. Отсюда и неосознанное желание докопаться до правды, какой бы ужасной и болезненной она не оказалась. Но поиски привели ни к чему. Все привычно, нигде не было и намека на причину состояния Лу Гуана.        Сидя за столом в их комнате, Чен Сяоши с разочарованным стоном уронил голову на руки, сложенные на ноутбуке. У него сдавали нервы, а истина не становилась ближе. Единственное что он узнал — это то, что Лу Гуан будет дарить ему на день рождение. Но сейчас не хотелось довольно потирать ладони и тихонько хихикать, потому что подарок был желанный. Ему хотелось биться головой об несчастный стол в надежде, что разгадка тайны свалиться ему на голову. Он прокручивал в голове свои прошлые действия, рассуждая, где и что он мог упустить.        Юноша поднялся со стула, желая сходить на кухню и выпить воды, потому что горло пересохло. Параллельно он продолжал размышлять, а остановившись в нескольких шагах от двери эмоционально прошипел: «Черт возьми!» Рука сама по себе метнулась в сторону, где находился книжный шкаф. Несколько книг выпало от удара, раскрываясь на случайных страницах. Чен Сяоши на автомате прижал кулак к губам, всасывая выступившую кровь на двух костяшках.  — Блять. Теперь еще и прибираться, чтобы Лу Гуан не расстраивался, — пробубнил юноша, опускаясь на одно колено, чтобы собрать упавшее.        Его взгляд застопорился на книге, из которой выпало что-то инородное. Блокнот. Самый обычный, в черной обложке, который можно купить в любом магазине канцтоваров. Таких записных книг было множество, но в Чен Сяоши словно все замерло. Мозг перестал лихорадочно думать, а все органы отказались адекватно функционировать. Он чувствовал, как уши заложило, а сердце забилось в более быстром темпе, будто он пробежал марафон и установил новый рекорд.       Блокнот, который он никогда не видел, выпавший из идеально вырезанного прямоугольника в страницах. В книге, с которой Чен Сяоши иногда видел Лу Гуана, но которую сам никогда не трогал, потому что там было что-то про физику или выращивание растений, он не мог вспомнить.        Все детали сложились воедино.       Эта тонкая записная книжка —  ответ на все его вопросы.        Чен Сяоши совершенно забыл про остальное. Его сил хватило лишь на то, чтобы взять в руки находку и окончательно осесть на пол, прислонившись спиной к стене. Он раскрыл блокнот и быстро пробежался по страницам, пока его палец не остановился на случайной. В голове мелькали надоедливые правильные мысли, что это переходит все границы дозволенного. Но строки, написанные витиеватым знакомым почерком уже впитывались в сознание. 

«XX.02.17 чен сяоши потерял свою любимую толстовку и долго расстраивался. менять?

изначально — не нашли.

не нашли.

не нашли.

…

толстовка упала за шкаф, если постирать со средством, выглядит как новая»

«XX.05.23. клиент со шрамом на щеке, в фотографии зацепка к убийству девушки, пропавшей без вести XX.02.06.  

изначально — чен сяоши не заметил.

чен сяоши не заметил.

…

НЕ ПОЗВОЛЯТЬ УВИДЕТЬ, ПРИВЕДЕТ К…

…

не принимать клиента».

      Блокнот жег пальцы, и юноша едва не откинул его в другой конец комнаты. Множество подобных записей находились в хаотичном порядке, а даты не располагались последовательно. Некоторые заметки были перечеркнуты, а какие-то страницы и вовсе вырваны. Самое большое количество занимали записи под заголовком «Брайтон». Чен Сяоши словно заколдованный провел по краю бумаги, где виднелись мутные пятна, похожие на следы от слез. Там же он заметил бурые высохшие следы крови, которые яростно старались оттереть.        В голове Чен Сяоши мысли лихорадочно сменяли друг друга, но одна, самая ядовитая, ненавистная и презрительная разъедала черепную коробку: «Что еще он от меня скрывает?»       Пролистав записную книжку до конца, он увидел вложенную фотографию, чудом не выпавшую от удара об пол. Обычный, ничем не примечательный пейзаж: розово-оранжевое небо переплеталось с дымчатыми облаками, а в правом углу были запечатлены белые чайки, улетающие вдаль. В левом же написано время съемки — «17:32». Дрожащей рукой он перевернул фотографию и увидел дату. Это был день, когда они познакомились.       Чен Сяоши всегда казалось, что между ними полное доверие, ведь без него невозможно выполнять их совместную работу. Юноша отдавал свою душу и сердце другу, позволяя руководить собой как марионеткой. Цепным псом он верно следовал за своим хозяином, не смея даже подумать иначе. Он отдавал себе отчет, что добровольно согласился на это, но иначе быть не могло. Доверить свою жизнь Лу Гуану было также естественно, как зажмуриться от ярких лучей солнца. Но Чен Сяоши и подумать не мог, что он был марионеткой в ловких любящих руках с узловатыми пальцами не только во время работы, но и в обычной жизни. Как смириться с этой отвратительной правдой? А самое главное… — …оши? Там курьер привез продукты, которые ты заказывал, я все принял, — голос Лу Гуана постепенно становился громче, вырывая сидящего на полу юношу из раздумий.       Когда дверь в их комнату раскрылась, Чен Сяоши даже не думал спрятать блокнот за спину или откинуть его. Пришло время вскрыть карты, игра окончена. Побитый щенок впервые увидел истинное лицо того, кто кормил его с рук.        Лу Гуану не нужно было задавать вопросов, достаточно увидеть затравленный взгляд, направленный прямо на него. Все сразу встало на свои места. Широко распахнув глаза, он смотрел на развернувшуюся картину: разбросанные книги на полу, черный прямоугольник в руках соседа и витающий запах разочарования. Дверь в комнату плавно закрылась сама, будто желая уберечь остальной мир от разрушающей волны. — Почему…? — дрогнувший голос Чен Сяоши прозвучал почти жалобно, а то и вовсе походил на скулеж. Ему было трудно даже смотреть на юношу напротив, что стоял, не издавая не звука.  — Я… Я… — Лу Гуан с трудом сглотнул, не отрывая взгляда от знакомого блокнота в чужих руках. Мысли отказывались формироваться, он банально не знал, что ему делать. Такого не случалось никогда, а когда актер играет один и тот же спектакль множество раз, то импровизировать трудно.  — Сколько…? Сколько раз, Лу Гуан? — Чен Сяоши перевел взгляд на свои руки, держащие сгусток чего-то порочного, того, что не должно существовать в мире.        Не услышав ответа, юноша сжал зубы. Внутри ворочалась бурная смесь из ярости, разочарования и обиды. Но последнее относилось не к тому, что им умело руководил самый близкий человек, заставляя проживать по придуманному сценарию. Секундный всполох этого чувства утонул в других, потому что каждый знает, что прирученные бездомные псы — самые верные. Ему было обидно за Лу Гуана, что раз за разом выбирал одиночество. За то, что тот нес на себе крест вины и ответственности. А разочарован был на самого себя, того, далекого, что позволил этому произойти, что нанес другу столько горя.        Но эмоции взяли верх.  — Ты сам говорил, что нельзя менять ничего! Не лезть в прошлое и будущее! — с болью прокричал он. Чен Сяоши резко вскочил на ноги, оказываясь напротив Лу Гуана, что продолжал молчать. Его пальцы сжались на блокноте, царапая черную обложку. — Не ты ли мне твердил это каждый чертов раз?!        Он, тяжело дыша, оказался почти вплотную к застывшему юноше, пытаясь достучаться до него. Хотя это скорее было похоже на попытку выплеснуть все, что накопилось в них двоих. То, что Лу Гуан никогда бы себе не позволил не то что произнести, даже подумать. —  Ты лицемер, вот ты кто, Лу Гуан, — прошипел Чен Сяоши. Язык двигался сам, абсолютно не советуясь с мозговым центром. — Твердил одно и тоже, заставляя губить столько невинных жизней, которые я мог спасти. А сам? Сколько раз ты возвращался в прошлое?! И все ради того, чтобы тебе было проще? Нужно было отпустить меня в самый первый раз, а не губить собственную жизнь ради кого-то!       Злосчастный блокнот был кинут в сторону, ударяясь об стену. С тихим звуком он упал на не заправленную кровать. Чен Сяоши, несдержанно схватил Лу Гуана за плечи и встряхнул. Он хотел добиться хоть какой-то реакции, потому что от пустого взгляда, направленного в никуда, становилось еще хуже. Пальцы, пропитанные призрачным ядом от книжки, сжимали до синяков.  — Ты твердил, что смерть — точка невозврата, так зачем ты возвращался, Лу Гуан?! Нельзя изменить то, что произошло, но ты продолжал делать себе больно, — голос Чен Сяоши стал чуть тише, потеряв прежний запал. Ему казалось, что все силы исчезли, оставив после себя лишь горечь. Руки держали менее крепко, чем мгновения назад. — Я понимаю, зачем ты это делал, но не могу понять почему ты делал это в одиночестве? Почему ты не позволил себе помочь?        Тот же, так и не ответив ни на один вопрос, вздрогнул на слове «смерть». Его взгляд наконец сфокусировался на юноше напротив. Белый шум в ушах исчез, а смысл сказанного вновь стал приобретать разумность. — Я… — запнулся Лу Гуан, разговаривая почти шепотом, — Я просто хотел, чтобы ты жил счастливо, Сяоши…       Внутри юноши что-то окончательно сломалось, услышав вдребезги разбитый голос. Осколки разлетелись по всей комнате, заполняя ее. Казалось, что некуда было деться от той волны боли и горя, она обязательно снесет все живое на своем пути. В глубине души он прекрасно понимал все, потому что поступил бы точно также. Не раздумывая, Чен Сяоши бы принял тяжкий крест на свою душу, только бы облегчить ношу того, кто всегда рядом с тобой.       Внезапно Лу Гуан начал заваливаться вперед, ноги предательски отказались поддерживать его. Одно из самых больших опасений только что произошло наяву, являя всему миру в лице Чен Сяоши чистую правду.  Он узнал.  Он разочарован.  Он возненавидит его.  Он отвернется.  Он уйдёт.        Чен Сяоши, окончательно растеряв всю ярость, которая бурлила в нем, обнял его одной рукой за плечи, чтобы поддержать. Они оказались на полу, а Лу Гуан окончательно прижался лицом где-то между грудью и шеей юноши. В моменте тому показалось, что сосед теряет сознание, но он держал глаза открытыми, пока не начал трястись.  — Лу Гуан…? — Прости меня. — За что? — от звука где-то в районе ключиц юноша вздрогнул, инстинктивно прижимая парня ближе. Почувствовав влагу там же, он резко отстранил Лу Гуана, чтобы взглянуть тому в лицо.       По бледному, за мгновение будто постаревшему лицу текли слезы. Сначала по одной, плавно скользя по щекам и скапливаясь на подбородке. Чен Сяоши растерянно смотрел на мутные радужки, которые становились блестящими. Хотелось вытереть его влажные щеки, но он не успел. Лу Гуан начал всхлипывать, стараясь сделать малейший вдох. Годами накопленные усталость и одиночество наконец нашли выход, прорывая все защиты, стены и замки. Горячих слез становилось больше, постепенно все переходило в истерику. — Прости меня, прости меня, прости меня… — Лу Гуан задыхался, повторяя одно и тоже. Он уже не осознавал с кем разговаривает: с живым и теплым Чен Сяоши, что узнал правду, или с тем Чен Сяоши, что остался один среди лужи крови в самый первый раз, — Прости меня, прости… — Ты не виноват, — он вновь прижал дрожащего юношу к себе. Рука сразу оказалась на его затылке, перебирая белоснежные короткие прядки. Другой он гладил его по плечам, пытаясь успокоить. Чен Сяоши чувствовал гнетущую безысходность, ведь Лу Гуан никогда не плакал при нем. — Прости меня. Прости, что не уберег. Прости меня… — Лу Гуан, не имея возможности вцепиться от безысходности в собственные волосы, обвил руки вокруг тепла, окутывающего его. Ладони сжались в кулаки, комкая рубашку на спине.        Начинали сгущаться сумерки, постепенно погружая город во тьму. В жилой комнате, на втором этаже малоизвестной фотостудии, человек, потерявший надежду на все, сжимал в объятиях другого, что нежно гладил его дрожащие плечи и сведенные лопатки. Мгновение замерло, фокусируясь на этом моменте. Очередной кульминационный момент пьесы под названием «Жизнь» от неизвестного автора произвел бы фурор на любого, кто увидел. Развязка оставалась неизвестна, но пока два сердца непроизвольно бились друг напротив друга, вероятность счастливого исхода возрастала.        Лу Гуан через время затих и обмяк в крепких руках, что продолжали держать его. Он почувствовал мягкие губы на своих щеках, что пытались забрать хотя бы часть боли, разделить ее. Никто не задумывался о том, что друзья не сцеловывают слезы друг друга. И еще не тянутся слепо к этим же губам, соленым от собственных слез. Друзья не цепляются друг за друга так, будто неспособны сделать вдох, а послушные губы напротив — единственное спасение, лучше аппарата искусственной вентиляции легких.  Верно, друзья так не делают.  А потерянный в собственной тьме человек, хотя бы на мгновение обретший источник света, обязательно сделает. — Ты больше не один, слышишь? — на выдохе произнес Чен Сяоши, кладя руку на мокрую от слез и поцелуев щеку. Большим пальцем вытер часть влаги, — Я с тобой. Всегда с тобой, Гуан. — Я верю, Сяоши, — Лу Гуан прислонился лбом ко лбу юноши. — Прости, что наговорил в самом начале. Я был так зол на самого себя… Не представляю сколько боли ты перенес, еще и я голос на тебя повысил, — нотка вины проскользнула в негромком голосе Чен Сяоши. — Я заслужил твой гнев в какой-то степени, — Лу Гуан пожал плечами, — Главное, что ты не ушел. — Я никогда не уйду.

***

      Сжимая в руках фотографию с обыкновенным пейзажем, юноша прислонился спиной к стене. В комнате нараспашку было открыто окно, сквозь которое было слышно приближающиеся звуки полицейской сирены. Видимо, их вызвали соседи. 

«Не лезь в прошлое — нам ведь его не изменить. Не лезь в будущее — ведь оно непременно изменится из-за нас. В жизнь и смерть вмешиваться тоже нельзя. Как бы не старался, судьбу не изменить»

      Иронично, когда это говорит человек, нарушающий каждый пункт, не правда ли?       Последнее, что увидели стены комнаты — это горькая улыбка и звонкий хлопок в ладоши, финальный раз раздавшимся в этой временной линии.        Пьеса закончена, зрители давно разошлись, но последний актер продолжает играть на опустевшей сцене в свете одного единственного софита.