I'm your daughter.

      Вай не признаётся в этом никому, даже себе по утрам в зеркало. Когда пытается смыть ледяной водой остатки сна, стирает с глаз еще не исчезнувшие картинки, царапает короткими ногтями щеки. Чтобы всю дурь из головы выбить, уничтожить, раскрошить. Но в пыль превращается только её сердце. Потому что в ушах все еще четко звенит тот самый голос. Теплый, поддерживающий, любящий.       «Вот это моя девочка»       После сновидений с его лицом, противная тоска царапает легкие, сжимает горло, щиплет в носу. Забирается под кожу и зудит-зудит-зудит. Хочется просто уже снять с себя шкуру и не мучиться. Вытащить всех тараканов, мотыльков, да хоть блять, сороконожек. Потому что именно так ощущается его утрата.       Кейтлин в такие дни относится к ней с еще более сильной чуткостью. То есть, конечно, её жена и так всегда внимательна к Вай, но это… Это другое.       Кирамман (та, которая Кейт, потому что вы блять не поверите, но Вай тоже стала обладательницей этой фамилии) делает ей самый крепкий кофе, добавляет туда мёд и мягко гладит по голове. Как когда-то делал Вандер.       У него был всегда горячий лоб. От него пахло табаком, алкоголем и чем-то уютным. Возможно ещё грецкими орехами? Хотя может быть, это плутовка-память шалит и подкидывает ложь.       Вай помнит всё, если не лукавить. До поразительной четкости, начиная с запаха и заканчивая месяцем и годом. У отца были такие плечи, что он мог катать на них уже будучи взрослой, старшую дочь. Она психовала, язвила, но не переставала хохотать и восхищаться. » — Я уже взрослая! Прекрати!».       Сейчас Вайолет облокачивается руками на раковину, прижимается лбом в собственное отражение и кажется что-то шепчет. — Пап, я хочу быть опять маленькой.       Она рано повзрослела, но Вандер никогда не переставал пытаться скрасить детство. А точнее — пародию на это. Покупал мелки, учил читать по слогам, помогал выводить на пожелтевших листках подобие букв. На пятнадцатый день рождения вручил Вай бинокль. Кажется, стал первым, кто заметил, как она внимательно наблюдает за миром, желая оставаться в тени. Болтает очень много, но о себе лично — безумно мало. Могла часами трезвонить об их совместных выходках Майло, о том, что Коротышке стоит научиться бить сильнее с правой, о том, что Клаггор опять неудачно упал, но… О себе — никогда. Вандер и не спрашивал, на самом деле. А она и не рассказывала.       Вандер делал им самодельные леденцы. Рассказывал сказки по памяти, явно видоизменяя сюжет по своей же прихоти. Улыбался, когда Вайолет закатывала глаза на удивлённые охи Паудер про спасение принцессы. И видел, блять видел, как старшая сама с огромным удовольствием слушает. Пускай и пыталась спрятать блеск в своих глазах.       Она так редко называла его отцом. Папой — никогда. Вандером — постоянно.       Вай лежит на коленях Кейтлин. Молчит, знает, что её обязательно выслушают. Просто на это нужно время. Сформировать мысль, словно скульптуру. Содрать с языка буквы, стараясь не подавиться горем. Время идет, почему тогда раны все еще ноют где-то на периферии мозга? Не дают вдохнуть поглубже.       Заботливая ладонь гладит её по щеке. Не так, как отец, но тоже мягко и заботливо. Нос начинает противно щекотать, а в теле как будто соскакивает пружина. Первый судорожный всхлип разбивает тишину спальни, погруженную в уютные лучи уходящего заката. Вай не видит этого, накрывает собственное лицо ладонью и молчит. Только костяшками посильнее давит под веки, чтобы слезы не потекли по вискам.       — Он бы гордился тобой. — Жена заправляет отросшие малиновые пряди за уши.       Вай кивает, но на самом деле, почти не слышит из-за того, как сильно закладывает уши.       Иногда она хочет опять побыть маленькой. С разбитым носом, порванными штанами на коленях и живым папой.