God

      Шуршащий под шинами колёс гравий, зной, ласкающий кожу, умиротворённость горных хребтов, утопающих в закатных лучах. Даже воздух здесь пахнет солнцем, и окружающая природа тонет в его объятиях. Лос-Анджелес всегда казался Хонджуну местом, в котором время идёт не линейно, а падает, подобно конфетти, где угодно и как ему вздумается, соблюдая какой-то свой выбранный порядок. Бесконечность вращения жизни, неизмеримые масштабы возможностей, люди и их амбиции — всё в одном городе, который, очевидно, был благословлён ангелами на то, чтобы стать вершиной грёз и стремлений. Благословлён, чтобы быть безразличной машиной для перемалывания человеческих судеб.       Проезжая охрану, чёрная машина сворачивает на мощёный подъезд к большому особняку, возвышающемуся алебастровым монументом на фоне затягивающимся вечером неба. С проблеском габаритов сидящий на пассажирском кивает водителю и после выходит на освещённую круглыми витражными фонарями площадку, ведущую к скрытым за арочными сводами парадным дверям. Выдержанный в греческом стиле, воздвигнутый подобно храму, этот дом перед взором манит своей таинственностью, которая сохраняется, даже несмотря на его оживлённость. Залитые тёплым светом окна, доносящаяся на улицу музыка, десятки машин на верхнем паркинге. Праздничный вечер в самом разгаре, и Хонджун, при всём своём нежелании, приехал на него вовремя, хоть не так давно не допускал даже мысли о возможности своего появления здесь ещё раз. Опуская взгляд от фасада здания, он выдыхает, бесцельно прокручивая в своих руках такой неуместный подарок, и возвращается мыслями к самому себе, так же абсолютно неуместному у этих дверей.       Этот дом умеет хранить тайны. В последний раз он был здесь с одной единственной целью — никогда больше не возвращаться. В последний раз, закрывая эти двери, Хонджун обещал себе, что после станет сильнее, и больше не пойдёт на поводу у чего-то настолько банального, глупого… очевидного, как и многое из человеческих чувств. Но вот он здесь, как подношение, как неизбежная плата за всё обозначенное и растраченное в беспощадной воронке этого города. Храм перед ним — символ утраченной веры, мысли его — последнее, что для неё осталось.       Внутри этого большого дома всё, как всегда, всё, как он помнит и так, как он запомнил. Белый камень стен, живопись в бронзовых рамах, хрусталь дорогих люстр, спираль широких лестниц. Тёмная мягкая мебель в гостиных первого этажа — ощущение её бархата всё ещё сохранилось фантомно в ладонях, которые в своё время исследовали его сантиметрами, доверяясь чужим желаниям. Веря им, как своим. Вокруг белые лилии, контрастно на фоне темнеющих от комнаты к комнате стен. Их всё так же много, всё тот же запах, ненавязчивый и лёгкий, но оседающий сейчас тяжестью в дыхательных путях. Королевские. Чистые. Траурные. Их символичность противоречива, как и характер того человека, который отдаёт им предпочтение. Он влюблён в них так сильно, как, кажется, не влюблён в самого себя, и вряд ли способен полюбить что-то больше. Теперь Хонджун знает, что из всего окружения, возможно, только эти цветы для него имеют хоть какую-то ценность.       Выше по лестнице музыка становится чуть громче, но всё равно остаётся лишь фоном, едва перекрывающим гул голосов десятка и больше людей. Какофония звуков, переизбыток малознакомых гостей — всё, как всегда. Его дни рождения никогда не проходили скромно, имея больше общего с масштабными фестивалями, нежели чем с простыми «домашними вечеринками». Слишком простое не может подойти человеку, который сам по себе очень и очень «слишком», и шумные приёмы, которым позавидовал бы даже старина Фредди, тому подтверждение. Яркий и гипнотизирующий, таинственный и манящий. Такие люди, как он, всегда привлекают внимание, с такими хочется быть знакомым и быть вхожими в их компанию. С такими нужно знать, как правильно им соответствовать.       Наверху Хонджун встречает множество людей, снующих меж комнат, людей смеющихся, распивающих свои дорогие напитки, и проводящих время в своё удовольствие. Гостеприимность и размеры этого дома всегда позволяли не скучать, находя для себя развлечение. Общность интересов гостей не так важна и в принципе не играет никакой роли, ведь в этом обществе всех объединит обыденное желание развлечься, познакомиться с новыми людьми, а также стать на следующий день чуть более известным, чем ты есть сегодня. Актёры, музыканты и исполнители, шоураннеры, артисты и модели, сливки сливок или просто те, кто может и умеет красиво жить. Обычно на таких приёмах всегда есть костяк завсегдатаев, так называемый круг близкого общения, который определяется их сферой работы, и их несложно заметить, ведь они всегда вместе, чуть в стороне ото всех и фигурально отделены необъяснимой аурой достатка и признанности. Все остальные гости, и в большинстве своём — молодые, набирающие популярность и ещё лишь начинающие своё восхождение по карьерной лестнице. Такие праздничные вечера для последних как двери в этот чарующий мир, буквально возможность, не воспользовавшись которой, они больше никогда не смогут в него войти. Хонджун это знает не понаслышке, ведь когда-то сам был среди них, в другом месте и при иных обстоятельствах, но такой же приглашённый и непонимающий, как ему быть.       Когда-то ему повезло, как и некоторым сейчас в этом зале. Когда-то его заметил именно тот, кто сегодня собрал всех в этом доме.       Он проходит в один из больших залов с широким пространством и минимальным количеством мебели. С высокого потолка ниспадают золочёные абажуры ламп, закреплённые так низко, что их преломлённый в хрустальных бусинах свет дотягивается яркими бликами до лиц находящихся здесь людей. Всё в золоте ослепительных огней. Звон бокалов, тихая игра саксофона, официанты с золотыми подносами и тонкими бокалами игристого на них. Эмоции разного содержания, чувство особого статуса и беспредельное количество лжи. Хонджун никогда не любил этот город. Это место. Этих людей. Всё здесь как чистое зеркало, без грамма пыли, без разводов, без единого блика на этой поверхности. Отполированный глянец лиц и выхолощенная красота, которую никто не заподозрит в уродстве. Город ангелов бережно сохраняет свой лик, озаряя свои улицы ослепительным светом фонарей, но что же тогда остаётся в тени? Даже у этого дома, белые мраморные колоны — а за ними мрак погружённых в темноту спален. Хонджун помнит в них всё, до каждой детали, до тонких, изогнутых в полуулыбке, губ. До тех слов, которые казались правдой, но в итоге, были таким же, как и всё вокруг. Эгоизм и лицемерие, изворотливость, идущая рука об руку с самолюбованием — этот храм воспевает совершенно иного бога и пишет свои пророчества.

      «Ты должен быть привлекательным Джун-и. Должен одним взглядом заставлять их хотеть тебя».

      Проходя вглубь, он изучает собравшихся, как и они его — взглядом, кивками, улыбками, ни в одной из которых нет даже намёка на искреннюю приветливость. Лишь спесь, зависть и непрогибаемое себялюбие. Когда-то его научили презентовать себя правильно, ведь, приехав в эту страну создавать музыку, Хонджун не сразу понял, что для начала он должен научиться нравиться. Продюсеры, коллеги, фанаты — все они смотрят на исполнителя как на товар, и потому, прежде всего, он должен знать, как их заставить платить ему. Привлечь своей красотой, харизмой, сфокусировать на себе, захватить их внимание и удерживать его любой ценой, сделав для этого всё, что угодно. Улыбайся, но оставайся недоступным, предложи себя, но увеличь дистанцию, чтобы они желали большего. Продай себя, и извлеки из этого как можно больше выгоды.       Эта схема так же проста, как и её исполнение, достаточно лишь найти нужный ключ к нужному человеку, найти то, что будет ему интересно, за что он будет готов платить и продаваться. У всех есть скрытые мотивы: слава, прибыль и желание её приумножить, наркотики, страсть, секс и его извращения — всё это прямо здесь, на лицах у каждого как цифровой код, считывая который, ты становишься частью этого мира и получаешь свой номинал. Единственный важный вопрос заключается в том, сколько ты стоишь. Хонджун по всем показателям теперь тут крупная рыба, хоть и когда-то был не примечательнее убранства интерьера или обслуживающего персонала. Из грязи в князи, как говорится. Неприметный парнишка, приехавший сюда шесть лет назад, и его оглушительный успех без малого за полгода, который разделил его жизнь на «до» и «после». Цена успеха не так важна, когда он есть, все побочные детали теряются из виду, когда ты получаешь желаемое. Американская мечта чиста в своих намерениях, и её единственный изъян в том, какая правда скрывается за этим красивым фасадом.             Вокруг много лиц, много знакомых, ещё больше не. Хонджун не возвращался сюда почти целый год, колесив по стране, и хотел не приезжать сюда вовсе, но те самые скрытые мотивы не позволили прятаться дольше. Взгляды, взгляды. Хонджун чувствует их на себе. В этом зале уже предостаточно узнающих людей, знающих его в течение нескольких лет и в тот самый последний год, собравший в себя все причины его отъезда. Так много смотрящих… Они думают, что понимают все те причины правильно, думают, что им известны все детали, которые они ещё тогда любезно слили жёлтой прессе, и смаковали их всё то время, которое Хонджун пытался вычеркнуть из своей жизни. Их трепетность, их тошнотворно-лживое участие. Их фактическое знание, что именно они выиграют, засветившись даже косвенно в том скандале.

«Теперь тебя не выбьют из чартов, даже если следующие пять лет ты будешь выпускать одни ремиксы, Хон-и».

      Чистый глянец. Даже не ища, он замечает сейчас эти глаза через толпу и блеск освещения. В них то же золото и глубина лжи, с которой не сможет посоревноваться ни один из находящихся здесь. Игра, обман, безразличие. В этом ему не будет равных. Красота, шарм, притягательность. В этом ему также не будет равных. Сотканный из необъяснимой ауры и гипнотизирующий одним своим внешним видом, он легко становится центром всеобщего внимания, притягивая взгляды, мысли и желания.

«Ты должен быть мне благодарен».

      Он легко стирает последние в пыль, меняя представление о том, чего ты вообще мог желать. Зеркала, отполированные до идеала. Тёмно-карие в их отражении не выражали тогда, год назад ни одной эмоции, лишь смотрели сквозь и возвращали своё внимание к нанесению макияжа. Смуглая кожа, россыпь золота на ней и бронзовые тени в уголках век. Стягивающая боль в груди не могла с этим всем сочетаться, но Хонджуну тогда преподали ещё один урок. С тем безразличием в холодном свете ламп. С той улыбкой, в нежности которой только с того момента он научился видеть фальшь. Его научили всему, открыли правила этого мира и показали, как подбирать к людям ключи, чтобы получать желаемое, но в своей чистой простой наивности он так и не понял, что с ним сделали то же самое.       Теперь он смотрит на этого человека и, кажется, понимает заново. Его грация, утончённость черт, завораживающая темнота глаз — неудивительно, что, даже в свои двадцать девять, он остаётся востребованной моделью, музой многих дизайнеров и известных кутюрье. За его красоту в прямом смысле слова готовы убивать, за её его любят в равной степени так же, как и ненавидят. Слава никогда не бывает снисходительна к своим любимчикам, и его она обозначила своим самым главным творением. Обожатели в нём видят бога, ненавистники желают смерти, его же характер существует между этим. Он — это элегантность, взращённая на лжи.       Между ними расстояние около десяти метров, их разделяет приблизительно такое же количество людей и пара массивных люстр, украшающих зал, но одного обоюдного взгляда достаточно, чтобы комната для Хонджуна опустела, теряя всякую значимость вместе со всем своим наполнением. То, как он выглядит, то, как он видится. Те чувства, которые он вызывает даже теперь. Сбежать от всех мотивов у Хонджуна не получилось бы, даже при всём том желании забыть имя смотрящего сейчас на него человека. Ни стереть, ни вырезать, ни уничтожить. Ведь Пак Сонхва — это яд, против которого нет антидота.       Он отворачивается всего через мгновение, чтобы сказать что-то своему собеседнику, и только тогда Хонджун замечает стоящего рядом с ним парня, личное знакомство с которым в своё время было таким же лишним, как и многое из того, что имеет в нашей жизни статус неизбежности. Предначертанное и переломное. Желание предотвратить это только усиливает судьбоносность последствий, которые в корне меняют нашу жизнь. Кажется, Хонджун мог предположить, что его присутствие здесь будет обязательным. Кажется, он согласился с этим заранее.       Нечитаемый взгляд тёмных очерчивает его пристальностью, которая чувствуется кожей. Пытливость и неразличимость скрытых за ней намерений. Непроницаемая тень на всём силуэте. Чон Уён всегда оставался вне ярких огней этого города, и он всегда смотрел на Хонджуна только так. Было какое-то необъяснимое отличие в этом взгляде, особая сила, что пригвождала к месту и не позволяла отвести от его глаз собственные. Было то, что выделяло его среди всего глянца лиц. Он был другим.       Встретившись с ним ещё до знакомства с Сонхва, Хонджун узнал его лично только несколько лет спустя, но почти сразу понял, что отношения у них будут сложные. Уён работал в продюсерской группе Пака не просто так, об этом догадаться было нетрудно, но его статус рядом с Сонхва был куда более необычным. Поначалу Хонджун считал, что такая нездоровая дружба должна называться иначе, но позже, став её частью, он пересмотрел само своё отношение к понятию «нездоровый». Уён и Сонхва не были вместе в привычном понимании этого слова, его нельзя было назвать просто любовником, но он и не любил Сонхва, или, во всяком случае, сам Хонджун никогда не назвал бы его чувства подобным словом. Что-то определённо зависимое и неспособное на преодоление, характер Уёна лишь усложнял всё, а тайны вокруг его с Сонхва истории знакомства хранили всю истинную подоплёку их отношений. Сначала Хонджун воспринимал это как данность, а после сам стал таким же зависимым. Их связь была противоречием, которая не только не исправляла, но и больше усложняла то, что изначально было неправильным. Сонхва и его игры. Уён и его секреты. Хонджун и его любовь. В соединении получилось болезненно нездоровое чувство, которое способно вознести на вершину Сан-Джасинто-Пик, чтобы после столкнуть оттуда.       Кривоватость циничной улыбки Уёна подтверждает очень многое из того, о чём Хонджун думает в этот момент, Уён дёргает головой, явно недовольный тем, что слышит от Сонхва, и после, одаряя его исчерпывающим взглядом, направляется прямиком к Хонджуну. Размеренная поступь, глоток сухого полусладкого из бокала, выражение ожидаемых последствий, и, в целом, Уён совершенно не изменился за то время, что они не видели друг друга, равно как и не изменились их отношения. Но это принятие остаётся между ними таким же нечитаемым. — Он рад тебе.       Голос со вкусом выпитого. Уён ему соответствует. Внимание, скользящее сверху вниз, и есть то, в чём Хонджун никогда себе не признается. — Чего нельзя сказать о тебе. — Котик… — выверенно-сладкое, отпущенное в пустоту звуков, которыми он одаривает очень и очень многих, — ты никогда не различал мои эмоции. Откуда такая уверенность?       Лукавая снисходительность в прищуре его тёмных мелькает мгновением, и он вновь улыбается вроде по-другому, но абсолютно также, читая Хонджуна той же проницательностью, с которой делал это всегда. И именно это Ким ненавидит. — Сделаешь мне одолжение, — кивок в сторону с однозначным подтекстом «оставь нас на время», и наблюдать, как улыбка напротив становится ядовитее. — Ну конечно, — наклон головы, бессловесное изменение мимики. Хонджун очень хотел бы знать, действительно ли он видит разочарование. — Ты ведь к нему пришёл.       Сплюнуть эту фразу было бы проще, но не с тем участием в интонации, которое Уён растягивает подобно патоке, исследуя реакцию адресата мерцающим взглядом. Тяжёлая в своей откровенности, безжалостная в том, как она просачивается туда, где должно было быть безразличие, а на деле оказывается уязвимость. Смотреть в ответ злостью Хонджуну кажется загнанной попыткой самозащиты, но для стоящего рядом это лишь беспокойное волнение волн, которые он упускает, продолжая изучать глубину. — У всех у нас есть такое, чему мы не можем противиться, верно? И потом оно медленно нас убивает.       Его голос с лёгкой хрипцой скользит по слуху содрогающейся грустью, провоцируя на эмоции, которые Хонджун, даже при всей этой слабости, не смог бы позволить себе ощутить. Он смотрит на Уёна так же, как и в последний раз до этой встречи. Почти с принятием. Почти понимая. И на это, как и всего месяц назад, ему отвечают ухмылкой. Есть ли за ней что-то ещё — вопрос риторический, как, собственно, и любой другой, если ты задаёшь его Уёну. У него не бывает ответов. Игры, уловки, бесконечность цинизма и беспечность, в которой не существует разделения на «хорошо» и «плохо». Кратко кивая и подтверждая тем самым своё согласие, он делает шаг ближе, чтобы оказаться ровно над Хонджуном и, благодаря небольшой разнице в их росте, сохранить терпкость вяжущей близости недосягаемой, и оттого ещё более желанной, как и его слова. — Только ты должен помнить, котик. Я не делаю одолжений.       Больше не расщедриваясь на реплики, он оставляет Хонджуна с этим послевкусием концентрированной откровенности, которую тот должен принять за данность и знать, чем на неё ответить. У всего есть своя цена, и он никогда не сможет уйти, если он её не заплатит. Провожая удаляющуюся фигуру взглядом до тех пор, пока тьма открывающегося на балконе вечера не поглотит отблески кристаллов бархатного костюма, Ким понимает, что в его случае единственной достаточной платой за оказываемую ему услугу будет принятие. Одно на двоих. Возможно, Уён и не любит Сонхва, не так, как Хонджун. Возможно, он больше не способен на это по той же причине, которая у Кима сейчас в стадии осознания. Их общее, их разделяющее, любовь, синонимичная ненависти, которая не предполагает возможности получения что-то взамен. Такие чувства учат лишь прагматичности. Боль за это, так или иначе, останется неоплаченным долгом, и Хонджуну некого к нему обязать. Влюбляющийся на своих плечах несёт последствия безответности. Понять это получилось ещё тогда, ведь всё очевидное просто выстроилось в последовательную цепь сведений и привело к ответу. То, что чувствовал он сам. Что это значило для Сонхва. Бессмысленный набор эмоций, умело выстроенная игра. Почти до бессовестного прямые признаки его безразличия, и теперь всё, о чём Ким может мечтать — принятие.       Когда точёный силуэт в чёрном как ночь платье всё так же манит своей обманчивой хрупкостью. Когда рассыпанные золотыми брызгами украшения не дают отвести взгляд от того, кого не затмит ни одна драгоценность этого мира. Принять эту недоступность, ведь он подобен Богу. Образ, подобие — Хонджун смирился с тем, что он вхож в эту религию, но, кажется, только сейчас он может видеть всю правду этого поклонения. Струящийся шёлк ткани, тёмный шлейф у его ног, глубокие вырезы до бедра — острее этого откровения только чарующая предопределённость глаз, их неукоснительная предначертанность, как бликующий взмах катаны, наносящей смертельный удар. И мало кто не падает пред ним такой же жертвой. Его внешность как дар и проклятие, во служение которому идёшь добровольно, и контракт этот не подлежит расторжению.       Он остаётся на своём месте, продолжая изучать Хонджуна взглядом, и последний знает, что сам он к нему не приблизится. Это его манеры, характер, в целом это его вечер, во время которого он не позволит себе поступать опрометчиво. И даже если за этим искусным фасадом есть эмоции, под ними не дрогнет видимое, отточенное. Усовершенствованное за многие годы. Сонхва один из тех, кто чётко понимает суть своей профессии, он один из немногих, кто возводит её в абсолют.       Поклонение. Простые правила для того, кого обожают миллионы: если ты Бог, то ты принадлежишь им всем. Каждый сантиметр твоей кожи, каждое произнесённое тобой слово — это вера, которую они исповедуют. Имя Сонхва вышито на одежде модного дома, и его носят в определение статуса. Голос Сонхва на пластинках золотых альбомов, продажи которых растут с каждым днём. Тело Сонхва — усовершенствованный обелиск идола, жертвенник, которому приносят подношения. Справедливости ради, Хонджун с самого начала знал, что для самого Сонхва окружающие его люди не более, чем его отражение. Все до последнего, и, если по части принятия, теперь Хонджун должен сполна осознать, как именно его использовали. Он подходит к Сонхва, вспоминая каждую из заученных истин. Простые правила, но также важные в этом идеально-постановочном маленьком мире. Среди смотрящих глаз. Среди направленных на тебя камер, ты — отыгрывающая роль кукла, лучшая модель для игр, в сюжет которых тебя вписали. И, даже если это не его желание, даже если это то, что причиняет боль, Хонджун всё равно понимает, какую роль Сонхва отвёл для него рядом с собой.       Оказываясь рядом, Хонджун игнорирует то, как стучит сердце, как гулко оно пропускает удары. Изгиб губ, блеск кожи, запах парфюма и размеренное дыхание. Близость, отзывающаяся содроганием. Обхватывая тонкую кисть ладонью, он притягивает Сонхва к себе, едва соприкасаясь с шелестящей тканью его платья. Чтобы мимолётно, скользящим вдохом, с ощущением взгляда, который Сонхва не сводит с него. Поцелуй вдоль скулы горит на губах большим, чем отведённые правила. Роль, которую незамедлительно и с упоением фиксируют вспышки фотокамер, бередит глубокие, рваные раны и шлифует их наждачной бумагой. — С Днём Рождения.       Блики золотых ламп в глазах напротив внемлют этому оставленному на щеке тихим шёпотом. Ответная улыбка на предательски всё так же любимых, отыгрывается по тому же скрипту и ласкает обволакивающей нежностью. Хонджуну жаль, что раньше он в это верил. Ему горько, что он не верит теперь. — Я скучал…       Бархат лжи в этом голосе подавляющий. Не тянуться, не утопать в нём — сложно. Когда это тепло окутывает, закрывает в себе переплетением рук. Ими Сонхва обнимает, ведёт по шее тонкими прикосновениями пальцев, зарываясь в волосы на затылке и надавливая чуть сильнее. Ближе. Интимнее. Искренней. — Ты немного опоздал, — полуулыбка и трепещущее игривостью внимание, — у нас тут были факиры, иллюзионисты, гимнасты и очень красивые парни из труппы какого-то славянского театра… — он вдохновлённо вдыхает и машет головой, передавая эмоциональный окрас воспоминаний, а после его лицо озаряется по театральному ярким восхищением. — Такая мускулатура заслуживает отдельного внимания. — Ты всегда любил экзотику.       Хонджун говорит это почти интуитивно, даже особо не вслушиваясь и не обдумывая сказанное. Вместо этого он смотрит, и не может понять, что конкретно выбивается из чужого облика. Натянутость эмоций, вяжущее поволокой выражение глаз, неспешность движений и, очевидно, достаточное опьянение. Когда после слов взгляд Сонхва замирает, он может видеть это более чётко. Расфокусированность и потеря привычной координации. Сонхва сильно пьян и, кажется, не только от алкоголя. — Нет, Хонджун… Люблю я совсем другое.       Такое откровение опять надиктовывает правила. Шёпотом. Размеренно. Хонджун это ненавидит. Обманчиво-упоительное, сорванное с узнаваемым в чужом взгляде. Воспоминание режет, заставляя жмуриться, и Хонджун хотел бы знать, как долго ещё он будет совершать одни и те же ошибки. — Ты грустный.       Ладони на шее чуть смещаются, намеренно усиливая приближение, и когда Хонджун открывает глаза, он видит Сонхва непозволительно. Слишком. До трепещущего мерцания золотого глиттера поверх его полуприкрытых век. Это золото может быть опасным, оно может изжечь дотла. — Тебе нужно немного развлечься… Отдохнуть.       Дыхание Сонхва улавливается у самых губ, тянется опрометчивым желанием, неспособным ослабнуть даже на дне этой всеобъемлющей лжи. И это больно. То, что мы не можем любить, мы должны ненавидеть — так Хонджуну казалось, но в этом влечении, желании видеть, смотреть и касаться, есть другая истина. Он любит того, кого ненавидит. — Не надо.       Обрывая это тепло, он врёт самому себе, одна ложь создаёт другую, и эта мутация тонет в иронии, оседающей во взгляде напротив. Конечно, для Сонхва это глупо. Его идеальность, чистота граней и бесконечность игры. Его ладони опускаются на сантиметры ниже, проводя обжигающими линиями по коже вдоль ворота чёрной рубашки, и улыбка вторит каждому зафиксированному в воспоминаниях действию. Просто и неотвратимо. — Глупый. Любишь всё усложнять.       Режуще-правдиво. Укоризну, которую хотелось бы из себя вытравить. Стоящий так близко знает, где его шрамы, и он ими пользуется, создавая из чужой любви наркотик, который не жалко пустить на расходный материал. Хонджун ухмыляется над собой глумливо, достаточно хорошо осознавая, насколько жалкими видятся его чувства в чужой системе ценностей. У Сонхва она выработана от и до, и в ней для таких как он нет места. — Уён-ни тоже куда-то убежал… Знаешь, в этом вы так похожи.       Его внимание блуждает по залу, а эмоции сохраняют абсолютное безразличие к перешёптыванию гостей и, кажется, вообще ко всему, что его окружает. Свет, окутывающий его, не позволяет видеть больше, скрывая самое важное, и Хонджун всё также не замечает, есть ли в глазах напротив хоть что-нибудь личное к нему самому.       Вновь встречаясь взглядами, Сонхва улыбается грустным весельем, которое, наверняка, и вполовину не выглядело бы так заметно, если бы не опьянение. Он сцепляет руки чуть сильнее, будто с намерением чувствовать Хонджуна ещё ближе, и именно это так диссонирует с его следующими словами. — Из вас получилась бы отличная пара. Возможно, даже ещё получится.       Окрас его обыденности без издержек и так характерен. Хонджун ненавидит то, что он любит, былая слабость и такая неотвратимая зависимость. Сонхва смотрит на него сверху вниз, подавляюще-легко, как если бы это было самым естественным порядком вещей, в котором всё, что Хонджуну отведено — это беспрекословное подчинение. И он бы себе соврал, сказав, что не готов с этим согласиться. — Ни для него, ни для меня в этом нет смысла. Никакой выгоды.       Отдирать вместе с кожей, разрывая мысли. Любить и смотреть, как взгляд Сонхва опускается, и как на его губах появляется всё та же мягкая и знакомо-родная. Ненавидеть. — Ты всё о том же, — его голос сходит на шёпот, почти утопая в шуме вокруг. — Всё такой же…       Теплота его рук вяжет рассудок, резонируя со словами. Ладонью он следует вдоль подбородка, согревая незамысловатыми, но выверенными движениями, приближая к тому, чего так Хонджун боится. Сонхва умеет манипулировать. Знает, на что и как надавить. Он понимает, насколько сильное чувство он сумел породить в нём. И он упивается этим.       Трепещущее дыхание оказывается совсем близко, его запах дурманит, живой жар тела вводит в сенсорную перегрузку. Его много. Его мало. Его так не хватает Хонджуну. Последний почти ломается, сжимает талию в своих руках и чувствует, как ответная податливость рикошетит в голову. Сонхва дрожит, он умеет заставлять хотеть себя, но то, как ведёт его прямо сейчас, не накладывается ни на один, известный ранее, шаблон действий. Кажется, что он действительно тоже скучал, в это так хочется, хочется. Хочется. Верить. Ведь Хонджуну почти не стыдно за своё желание, он знает, что не преодолел бы его даже за несколько лет, и в этом ненасытном стремлении к человеку рядом нет ничего неестественного, кроме одной очень важной детали — лжи.       Он останавливает Сонхва, отворачивая голову. Несостоявшийся поцелуй растягивается на чужих губах усмешкой, которую Хонджун не видит, но чувствует кожей. Неспешно отдаляясь, Сонхва опускает руки, возвращая им двоим их личное пространство. Щелчок зажигалки Хонджун улавливает в своём смазанном созерцании умелой «незаинтересованности» людей вокруг. Они не видят, они не слышат. Они всем всё расскажут. Но теперь это волнует лишь незначительным фактом, ведь до этого достоянием общественности становились намного более личные вещи. Их первый поцелуй, его страх. Его невзаимное чувство.       Размеренная тяга и выдохи дыма в привычном контексте, когда Сонхва что-то не нравится, когда что-то идёт не по его сценарию. Загорающийся оранжевым кончик сигареты методично пускает мысли в пробуксовку, стягивая внимание по той же простой причине, что нет ничего, что Сонхва не сумел бы делать красиво. Затяжка за затяжкой, захваченной в рассмотрение неосознанно, и оставленной там по обстоятельствам нанавидимо-значимым. Жадно обхватывающие фильтр губы едва заметно подрагивают, свободная рука, которую Сонхва опустил на свою талию, сжимает инкрустированный пояс платья с неосознанностью лёгкого помешательства, и этот раздрай шлифуется чёткостью эмоций в направленных строго в никуда глазах. Картина, прописанная в деталях, дьявол же скрыт далеко не в последних — он прямо перед Хонджуном во всём своём облике, цельность которого никогда не фальшивит. Не может. Не умеет иначе. И то, что Ким видит, не более, чем блеф, созданный из той же элегантности и умения преподносить себя. — Я приехал сюда… Приехал в ЛА непросто так.       Он выдыхает. Слова, как если бы напороться на острие ножа, их смысл — гнетущее изнутри чувство отрицания. Взгляд напротив подпитывает его, ведь там осведомлённость, которая оседает у Хонджуна во рту привкусом пепла. Очевидно, естественно, ожидаемо. Конечно, Сонхва уже всё понимает, ведь выбор Хонджуна — это лишь один из вариантов, который он ему предоставил. — Прошло пять лет, срок моего контракта истекает. Завтра я подпишу все документы о его расторжении.       Дым сигареты окрашивает пространство между ними горечью, и принять её оказывается намного сложнее, чем ту мизерную дозу никотина. Такой яд не станет седативом, как его не перетирай. Сонхва в ответ улыбается, но Хонджун всё же видит, что это вещество больше не приносит ему удовольствие. Игра опостылела, эмоции тоже, и маска, эта выхолощенная форма его жизни, превращает его в куклу, механически-идеальную, с глазами, в которых лишь пустота. — Я знаю. Мне сообщили об этом, когда ты приехал в город. — Тогда ты также знаешь, что после я уезжаю. Я вёл переговоры со звукозаписывающей студией в Корее, и они предложили выгодные условия… Я пришел попрощаться.       С несколько минут тишины в обоюдном внимании, и кажется, что оно не может разделять их физически. Но Хонджун видит это. Точно так же Сонхва смотрел на него в их первую встречу. В углу комнаты, на пересечении амбиций и стремлений, более юных, более наивных. Теперь все они обрываются. — Карьерист в Корее, — тихо на растянутой ухмылке, и только понимание цитаты привносит свой смысл, — всё для себя в итоге. — Это упрёк? — Что ты, Джуни. Констатация, всего лишь.       Он тушит сигарету в стоящей на одном из ближайших столов пепельнице и смотрит выжидающе, с оценкой, которую Хонджун не может понять. Кажется, что теперь Сонхва словно узнаёт его заново, знакомится с чем-то новым, ещё не известным ранее. Хотя он не мог не знать, Хонджун не станет обманываться этим собственным фарсом, понимая, что всё, сказанное им, не является для Сонхва новостью, и всё это он делает скорее для себя самого. Но тем не менее Хонджун видит на лице напротив смятение. Два шага в сторону, он запивает сигарету холодным виски и кривится почти поэтично, будто у него были десятки дублей и вечность, чтобы отрепетировать свою речь и эмоции. — Перед тобой весь мир, но ты сбегаешь от него на крохотный полуостров… Неужели ты думаешь, что это будет того стоить? — Стоить чего? — Твоего побега. От меня.       Ирония давит опрометчиво, но умышленно чётко, с эмоциями, которые Хонджун не хочет чувствовать. Он отдал Сонхва всё, секреты, мысли, свою юность, полную незнания этого мира, и в закрепление подарил ему большее — любовь, которая была не стоящим того благом. — Хорошо, что я не твоя собственность, и мне решать, как распоряжаться собственной жизнью. — Нет, ты не собственность, — с полуулыбкой кивая, он ставит стакан на стол и подходит к Хонджуну надменно, замирая в шаге, со взглядом, который пропитан обидой. — Ты всё ещё тот же маленький мальчик, обиженный на весь мир и не понимающий его законы. Я обошёлся с тобой нечестно?.. Что ж, поплачь на свои восьмизначные гонорары, которых у тебя не было бы, если бы не я. Предъяви претензии своим лейблам, которые тебя никогда бы не заметили, если бы не я. И, в конце концов, — секунда, мерцающая в его глазах, рвёт между ними понимание, формируя что-то новое и невысказанное. Абсолютно другое для Сонхва, — заройся с головой в землю на своём полуострове, на который ты вернулся бы ещё шесть лет назад. Если бы не я.       Выдыхая разочарованно, Сонхва возвращает себе самообладание всего через несколько, после чего разворачивается, оставляя для проходящих мимо улыбку такую же выдержанную, как каждое его действие. Направленные на них взгляды не фиксируют происходящее в полной мере лишь благодаря привычке Сонхва не повышать тон, но для понятия смысловой нагрузки не обязательно слышать каждое слово. Смотря вслед удаляющемуся силуэту, Хонджун хочет уйти, но сказанное с первого по последнее собирает противоречия с уязвлённостью, из которых, в отличие от этого дома, нет выхода. Он больше не видит лицо Сонхва, и уверенность шагов последнего больше не делится тем, что Хонджун успел заметить. Игра ли? Умение и знание, как именно нужно манипулировать? Хонджун знает, что он наивен, знает, что в отношении Сонхва он не сможет воспитать в себе безразличие, равно как и не удастся соврать уже самому себе, что он сможет отпустить это больное чувство. Его будет питать незыблемость этой осанки, эта фасадная грация, которую Ким больше всего желал уничтожить. Когда руки Сонхва скользят по чёрной бликующей поверхности фортепиано, расположенного в углу этого зала, а музыка вокруг затихает. Когда его улыбка и манерность оказывается несопоставимой с глубиной его глаз, в которых вместо положенной уверенности Хонджун видит боль. И какая ложь была рождена первой — Хонджун, очевидно, никогда не узнает. «Перед вами моя семья. Мы несильно любим друг друга…».       Изученным тембром голоса, который становится новой правдой, истиной, которой вверяешься. Слова несут свой смысл, и есть ли под ними основание — это уже не важно, для слушающего их они становятся его частью. Он им верит. Созданная лирика, через выдуманную историю и её детали. Откровение, которое прячется глубже, в отдельных словах и строках, в звуках, в этих глазах. Хонджун слишком любит, чтобы не слышать, он слишком слаб, чтобы не смотреть. «О, я знаю, так будет всегда. Мой дом опустеет под утро. Улыбки, объятия — в них пустота, и откровением этого не исправить. Все вокруг, оставьте меня, тишина в сердце всегда побеждает…».       Когда-то Хонджун хотел разгадать загадку под названием «Пак Сонхва», он хотел знать, что скрывает под собой маска известности, и какая правда хранится в этих глазах. Тогда он ещё не знал, что последние тот давно променял на славу. Видя его, всматриваясь. Эта игра не обнаружит изъяна, ведь за это совершенство была уплачена немалая цена, открывшая целый банковский счёт, на который до сих пор поступает прибыль. Фигурально и фактически. Отвлекаясь, Хонджун переводит взгляд в сторону широких балконов, где в зыбком дыме сигарет сохраняются тени правды. Чужой по внешнему характеру и личной по объединяющим обстоятельствам. Уён смотрит в ответ всего на одну затяжку, после которой уже его «личное» неизбежно опадает на ту же фигуру в чёрном шёлке. Туго, до теряющего глубину дыхания, и замыкая на ключ все мотивы действий. Уён вдыхает дым глубже, после чего отталкивается от перил и удаляется по балкону к другим комнатам, среди которых — Хонджун помнит это — находится спальня Сонхва. «Вместе мы одни. Бесконечно одиноки. Это моя семья, но мы едва выносим друг друга…». На лицах собравшихся в комнате гостей Хонджун не видит ничего, кроме вшитого в них благоговения. Слепое восхищение чужим голосом, игрой, его собранным от и до образом. Каждый слышит, но не слушает, смотрит, но не видит, предпочитая собственное, думая, как и прежде, лишь о себе. Свои мысли, свои эмоции, своё отражение, которое они видят даже без зеркал, просто не замечая ничего вокруг. Чистый эгоизм, в котором находящийся перед ними человек лишь красивый фон для их жизни. Он может развеселить их, может заставить их плакать, может влюбить, он с безусловностью будет влиять на их это собственное «я», формируя его желания и настроение, но он никогда не станет его частью. Они никогда не увидят, как в свете самых ослепительных софитов он будет петь о себе.

«Знаешь, Джуни, иногда я чувствую себя так одиноко…»

      Тихое откровение, которое опять погружает Хонджуна обратно. Если бы он сумел разлюбить, тогда, наверное, он не придавал бы этим словам значение. Ещё одна черта отрисованного образа, которую, как и всё остальное, ему нужно пропускать мимо. Пока Сонхва завершает игру, пока он встаёт из-за инструмента и делает лёгкий поклон под общие аплодисменты, Хонджун обязан это всё игнорировать. Глаза, собравшаяся в них влага, сквозящая грустью улыбка и утягивающий за собой голос — ему нельзя в это верить. — Я бесконечно благодарен каждому присутствующему сейчас здесь человеку. Вы знаете, что это был достаточно сложный для меня год, и многие из вас были свидетелями того, о чём я хотел бы забыть…       Тонкая ремарка, он позволяет себе отвести взгляд, зная наверняка, с какой точностью фиксируют его слова и действия представители прессы, которых тут предостаточно. Он прекрасно понимает, что только правильная подача сыграет ему на руку и разыграет тот козырь, который он хранил без малого год. Который он трепетно и извращённо взращивал в течение шести. Хонджун должен был знать заранее эту простую истину, что за всё в этой жизни нужно платить. — Однако, это было, и прошлого не изменить. Это был тёмный период моей жизни, который, я знаю, заставил вас сомневаться во мне, думая, что прежний Сонхва уже никогда не вернётся… И это так…       Шорох нарядов, шёпот голосов, участие и сожаление на этих лицах. Хонджун устал их видеть, ему надоело быть среди них ещё несколько лет назад, и единственной причиной, по которой он готов был с этим мириться — это Сонхва. Очевидно, эта данность так и осталась неизменной, ведь, несмотря ни на что, он всё ещё здесь. Со следующими словами глаза Сонхва наполняет нежность, и всё неизменно идёт по нотам, но вместо его улыбки Хонджун видит другое, вспоминая тот самый вечер чуть больше, чем годовалой давности, который выломал всё окончательно. — Есть человек, который провёл меня через всю эту боль, и нет слов, которые были бы способны выразить мою любовь, мою бесконечную привязанность к нему. Он спас меня… И теперь перед вами новый Сонхва, который — я обещаю — не разочарует вас, — он выдерживает небольшую паузу, и в ней сходятся все мотивы и стремления, все бесконечные причины и аргументы этого года, которые Хонджуну не вытравить из себя. — Сегодня я отмечаю своё двадцатидевятилетие, и я очень хотел бы представить вам официально, прекращая все лишние спекуляции и слухи по этому поводу, любовь всей моей жизни, которая сохранила меня. Хонджун… спасибо тебе.       Его внимание и эмоции, взгляд, задевающий кожу тонким лезвием и рассекающий до кости. Всего мгновение, которое становится вечностью для одного и отделяет его бесконечностью от другого. Любовь — это смерть для разума. Хонджун помнит, как смотрели эти глаза, когда в них стояли слёзы, а потерянность душила всю собранность и понимание происходящего. Он помнит, какой холодной от мороза была у Сонхва кожа, и как утопали в снегу его босые ноги. Следы на крыше высотки, которые вели к краю. Невозможно было так хорошо играть. Невозможно. Теперь же Хонджун в который раз убеждается, что для Сонхва не существует такого слова. Первые новостные сводки тогда назвали это нервным срывом, потом лейбл Сонхва выторговал у прессы «глубокая усталость», но всем было ясно, что от усталости по крышам не гуляют. В конечном итоге, товар получил своего покупателя, ведь Сонхва сам дал интервью, лично найдя нужного для этого человека. Через неделю его крайний альбом возглавил все чарты, побив даже предыдущие рекорды продаж. Через две билеты на его концерты были в солд аут, а отменённое изначально турне расширили на Европу.

«Ведь всем нужны эмоции, Джуни. Популярность никогда не достигается одной только музыкой…».

      Параллельно этому умножились продажи альбомов самого Хонджуна, цена же за это оказалась слишком высокой — он заплатил своим сердцем. Какая ложь была рождена первой — вопрос, ответ на который ему не понравится, потому, наверное, он всё ещё не хочет его слышать. Он выходит из зала примерно всего через несколько минут, когда Сонхва начинает исполнение следующей песни, которая несёт в себе слишком много смысла для одного, и, очевидно, совершенно ничего не значит для другого. Они написали её вместе. Хонджун вкладывал мысли, Сонхва — прагматичность. Так оказалось.       Найти Уёна в доме не оказывается для Кима сложной задачей только потому, что он безошибочно выучил направление, стены и каждый угол. Комната Сонхва благодаря подъему фундамента расположена между вторым и третьим этажами, и попасть в неё изнутри можно только при условии, что ты уже знаешь куда идти. Другой же, обходной путь — по террасе и лоджии, спуском по ступенькам на несколько шагов, и с почти полностью устойчивым чувством лабиринта ты наконец оказываешься в сердце этого дома, ведь только так может ощущаться эта комната при всех обозначенных факторах. Практичность этого усложнения в планировке обнаружит себя в банальном, когда дом Сонхва это постоянно кишащий людьми муравейник, в котором даже его хозяину сложно найти своё тихое место. Тут оно есть. Минуя широкую спальню, бордовые мазки которой видятся теперь характерно, Хонджун выходит на второй намного меньший балкон, выводящий на сторону внутреннего двора особняка, скрытого от основного живой изгородью. Становясь в шаге от Уёна, Хонджун опирается на балюстраду спиной и, чуть запрокидывая голову, останавливает свой взгляд на нескольких плетёных амулетах, которые развешены на потолке в своём выбранном порядке. Тут и там. — Могу уже поздравить? Награда нашла своего героя?       Хрипло на выдохе дыма, и ирония в голосе Уёна лишь наносная, ведь в этих их личных обстоятельствах даже для него это была бы слишком жестокая шутка. Хонджун решает не поворачиваться, продолжая бесцельное рассматривание самодельных оберегов и даже вспоминая назначение некоторых из них. — Перестань садить свои лёгкие. — Боже, неужели и вправду? — он бросает короткий взгляд с очередной затяжкой, качает головой, и, даже если и испытывает какое-то сожаление, то сохраняет его глубоко внутри. — Год прошёл, но ты всё так же продолжаешь говорить его фразами? — оставаясь без ответа, Уён почти безразлично всматривается вглубь тлеющего на горизонте вечера, завершающего день, который значит неприятно много для каждого из них. — Да, такое действительно сложно преодолеть. — Ты удивлён?       Мотив одного оберега, который висит у самого входа в спальню, знаком Хонджуну с самого детства, для остальных же это будет не более чем кусок ткани. Культура и религиозные течения Кореи испытали так много влияний соседствующих ей стран, что для неосведомлённого человека будет тяжело отличить одно от другого, и уж тем более мало кто не будет смотреть на это всё без иронии. Хонджун же там вырос, провёл большую часть своей жизни. Сонхва переехал ещё в раннем детстве. — Не ожидал, что ты настолько сильно… Особенно теперь. — А сам?       Он бросает с усмешкой, но Уён её не разделяет. Переводит своё внимание и смотрит на Хонджуна несколько длительных, которые отвлекают того от размышлений и заставляют смотреть ответно. На самом деле, Хонджун идёт наугад, до сих пор пытаясь разобраться с этой головоломкой человека рядом, и каждый раз он неминуемо ошибается. — Мне пора прекращать удивляться, знаешь. Ведь и вправду. Ты изначально был слишком… наивным. — Ты его любишь?       Его тонкая улыбка не служит ответом, внимание карих не делится и не помогает понять лучше. Понять хоть немного. В его взгляде лишь отражение, а Хонджун не любит в него всматриваться. — Я бы на твоём месте уже смело добавлял к своим гонорарам несколько нолей. Теперь ты так или иначе самое выгодное вложение, и та студия, — усмешка в прищуре, который выдает главное. Он знает. — Поверь, для них ты слишком ценный подарок. — Только после него. — Нет, котик. Ты не понимаешь. Теперь ты — это он.       Дым сигареты размывается между ними, впитывая эмоции. Он исчезает и оставляет после себя лишь пустоту, в которой понимание вновь ускользает от одного из них. Хонджун же не ждёт объяснений по закреплённой инерции, что связана с Уёном на самом начальном уровне, ведь не существовало между ними ещё такого, что сподвигло бы того говорить больше и не утаивать самое главное. Хонджун учится понимать так. Ещё немного, и он надеется, что разгадает эту загадку правильно, пока же его взгляд вновь возвращается к плетёному из веток «ловцу демонов» у потолка. — Зря ты приехал. — Ты знаешь, что я не мог не… — В какой-то момент мне показалось, что можешь. — Значит, из нас двоих ошибаюсь не только я. — Это не может радовать.       Уён улыбается искренне, сжимая окурок в пепельнице, а дальше умолкает на некоторое время. Хонджун лишь мельком оглядывает его профиль и довольно быстро отводит взгляд в сторону, ловя себя на мысли, что дольше ему смотреть просто нельзя. Что-то слишком привлекательное в этом сомкнутом на усталости виде, что-то слишком личное и знакомое в самой этой усталости. Хонджун ведь помнит. В глубине этих глаз, в усмешке уголка губ. Помнит, как они его целовали. Слишком. Открыто. Слишком. Нехарактерно. — Ты же не подарил ему очередного уродливого идола, надеюсь?       Теперь улыбается сам Хонждун. Не исключая издёвки, ведь чужая проницательность тут не нужна, слабость Сонхва к религиозным и магическим артефактам стала для Кима пунктиком, который даже теперь сработал автоматически. И стал ли провидением сломанный навигатор в той поездке месячной давности, подвернулся ли случайно тот богом забытый городок с населением не более двух тысяч человек на округу — это не важно. Ведь Хонджун абсолютно и точно отдаст себе отчёт в том, что в той ситуации и в тех условиях вместо того, чтобы спрашивать и узнавать, как ему выехать обратно на шоссе, он искал совершенно другое. Он искал нового идола для Сонхва, и попал он к тому индейцу в его лавку совсем неслучайно. Ещё месяц назад Хонджун прекрасно понимал, что неминуемо вернётся к Сонхва. — Он их любит. — Нет котик… Это ты его любишь.       Правильно поставленное ударение, но неправильно подобранное одолжение. Хонджун всё же смотрит на своё отражение в этих глазах, и теперь почти понимает. Почти. Блеск морионов, слишком запутанная стезя. Любовь Уёна никогда не принадлежала Сонхва, вполне вероятно, Уён давно разучился верить в подобное чувство, но теперь все его тайны… отчего-то Хонджуну кажется, что только ему он всегда делал так много одолжений. Это понимание между ними наполняется глубиной теней от стоящих рядом предметов. Тайны в них, но источник – это всегда свет. Уён удерживает свой взгляд, не смотря на него, но загорающееся тёплое освещение комнаты разряжает окутывающий их мрак, заполняя его размытыми полуотсветами. Они щемятся в окна в странном противостоянии, чертят линии скул на лицах стоящих на их пути. Тьма и свет. Тепло и холод. Откровенность и безразличие. Хонджун же не улавливает грань между ними и вообще сомневается, что она есть. Всё слишком перемешалось, слишком запуталось. Между ними, в этом доме, в этом чёртовом городе.       Вопреки всему, Уён не переводит внимание на озаряемые светом окна, а продолжает смотреть лишь на Хонджуна, и, возможно, только в нём он видит свои причины. Последний же не может ответить ему тем же. Утонуть в этой согревающей тени хочется, шагнуть навстречу и остаться там — Хонджун не признается, что эта та самая слабость, о которой он всё же думал. Хонджун не признается, ведь чётко понимает последовательность этой цепи, и Уён никогда не был её началом. Он это непреднамеренность и случайность, только последствие, событийность которого была заложена там — прямо в освещённой охристо-багровыми тонами комнате. Любовь эту Хонджун себе не простит, но не оставит. Уён же в который раз сделает одолжение, а расплата… она найдёт их сама.       Сонхва в ласке затяжки своих эмоций, огонь, который изжигает дотла. У самой кровати синего бархата, оставляя безуспешные попытки распустить шнуровку корсета своего платья, он сбрасывает на стол тяжёлое золото украшений, но груз их всё равно остаётся с ним, втянутым в его кожу сгустками дорогого металла, из которого он был создан от и до. Дым бонга рассеивается вокруг его силуэта густым облаком необратимой пагубности, которую Хонджун никогда не понимал, от которой он хотел его уберечь с самого уже порядком забытого начала. Интересно, что сам Сонхва никогда не позволял ему падать в это всё так, держал на соизмеримо допустимой дистанции и не позволял пробовать из наркотиков что-то тяжёлое. «Не трави себя этим» — всегда примечанием по умолчанию понимаемым, даже в дымке близости, когда осознанность между ними стиралась, он всё равно умудрялся контролировать Хонджуна. Зачем — не ясно, почему сам не относился к этому с осторожностью — это вопросы, на которые Хонджун уже не надеется получить ответы. С шумных вечеринок, тёмных клубов, закрытых комнат — лабиринтом, пролегающим по другую сторону «золотой жизни» музыкальной индустрии, в которой от музыки остаётся лишь муть рассудка, высосанного через ту же трубку, что сминает сейчас мягкие губы Сонхва. Зачем, и стоит ли оно того? Золото пластинок на стенах, драгоценная инкрустация их рам — за испарением наркотического угара этого всего не видно. Совершенство Сонхва, и его лик словно высечен из камня. Он живёт так большую часть своей жизни, он не умеет и не знает, что бывает иначе.       Уён не проходит в комнату вслед за Хонджуном, возможно потому, что вновь понимает всё лучше. Вынимая из подарочной коробки вырезанное из белого камня солнце, Хонджун перебирает плетение, обводя тончайшую пряжу бережно сделанного браслета, и, останавливаясь в нерешительности в нескольких шагах от кровати, оставляет амулет на комоде рядом с графитовой вазой, наполненной белыми лилиями.       Между ним и Сонхва почти нет расстояния. Они разделены целой вселенной непонимания. Сонхва садится на кровать и, склоняясь к ногам, поддевает пряжку одной из застёжек на своих туфлях, Хонджун же, вполне отдавая себе отчёт в своих действиях, опускается к его ногам следом. В этом, в первую очередь, будет говорить его потребность. Прикоснуться, почувствовать. Быть обманутым ещё один раз. Мягкая кожа изделия поддаётся с лёгкостью, соскальзывая с щиколотки, но Сонхва не спешит с тем, чтобы поменять ногу. Он смотрит и ожидает. Чуть склоняет голову набок, и проводит ступнёй по руке Хонджуна, позволяя своему платью на вырезе соскользнуть с колена. В его взгляде Хонджун видит для себя тысячи причин, чтобы позволить себе быть использованным хотя бы ещё один раз. — Тебя здесь больше ничего не держит.       Полушёпотом, но острее поцелуя бритвы. Тонко по коже, по правде, по лжи между ними. Тонко, как и его движение ноги, которую он опускает ниже, позволяя пальцам Хонджуна чувствовать тёплые мышцы под холодом россыпи мелких камней на его чулках. Разрез его обманчивых слов почти бессовестно непозволителен в том, когда он разворачивает своё бедро, открывая вид на чёрные ленты, ведущие к поясу его нижнего белья. Каждое его слово и движение говорит совершенно иным смыслом: «Но сможешь ли ты без меня». — И всё же ты здесь. — Скажи: «Твои услуги больше мне не потребуются», чтобы я ушёл наверняка.       Усмешка Хонджуна выжигает старое между ними. Взгляд карих режет всё наивное, которого, по словам Уёна, было слишком много в нём. Теперь же, кажется, там осталась лишь пустота. — «Твои услуги»…       Сонхва повторяет медленно, злостью, которая чувствуется хлёсткой пощёчиной, и Хонджун, на самом деле, был бы рад её получить. — Бедный, как же ты настрадался, — нарочито наигранно, он покачивает головой, меняет ногу, и, отставляя разутую в сторону, садится на кровати шире, опираясь на свои руки с двух сторон позади. — И за этот год ты так и не понял главного.       Лёгкий прогиб в пояснице, движение бёдер, которое и отдалённо не назвать вульгарным. Выверенно, не подчёркивая лишь физическое, а задевая их эмоциональное «личное», которое Сонхва всё же не сможет отрицать. Ведь Хонджун уже научился различать это. Расстёгивая вторую застёжку и снимая обувь со стопы, он видит, что Сонхва также не хочет, чтобы он уходил. — Люди всегда используют других людей.       Опуская взгляд, Хонджун проводит ладонью от щиколотки выше. Игнорируя блеск камней, не замечая всего этого наносного, не желая подпускать через этот свет холод. Дыша, как в нехватке кислорода, полукругом проходя ладонью до внутренней стороны колена и сжимая кожу уже чуть сильнее. — Я никогда не хотел тебя использовать. — Но ты делал это, Джуни…       Рассекать дальше некуда, на коже не осталось нетронутых мест. Их внимание обоюдное, но правда у каждого своя, и Хонджуну больше не нужны ответы, каждый из них перед ним. — Я любил тебя. Пока ты взбирался выше — я любил тебя. Когда ты оказался там, на крыше — я любил тебя… — пауза и дыхание, вмещающее в себя всё, — Когда ты разыграл весь этот чёртов спектакль и использовал меня — я всё равно любил тебя. Мне не нужна была вся эта слава, Сонхва, мне нужен был только ты. — А теперь?       Холод огней в его глазах, зеркала на стенах и их отражение. На лице Сонхва скульптурный слепок и нет ни одной эмоции, словно он в один момент разучился чувствовать. Хонджун никогда не был уверен в своих словах так, как сейчас. — Теперь я хочу забыть тебя.       Но он никогда и не врал самому себе так, как сейчас. Потому, когда Сонхва после десятка секунд молчания опускается с кровати на колени рядом с ним, он лишь тянет его ближе, подхватывая за талию и прижимая к себе. Потому губы, которые он чувствует на своих, вяжут огнём все его мысли, и ни одна из них не способна воззвать к здравому смыслу. Любовь и ненависть в одном бьющемся сердце. Потребность и растерянность — в стуке другого, рядом. Впитывая каждый отголосок и полутон, Хонджун тянет шнуровку корсета на платье Сонхва, потому что научился это делать с каждым чёртовым, какой бы сложности он ни был. Эти его особенности, его заморочки, важность быть таким для самого себя. Даже если это часть его образа, трепетность отношения к нему будет отголоском от тех самых белых лилий. Особая любовь и требовательность к себе, своей красоте, ведь он, как никто другой, не имеет права на погрешность, он должен быть идеальным. Снимая с острых плеч струящуюся ткань, Хонджун помнит это. Как, и с какой тщательностью Сонхва собирает каждый наряд, насколько для него значима любая деталь. От фактуры к форме, от материала к вышитым узорам. Натяжка атласа лент, их перелив от чёрного к золотому вокруг талии и ниже полосами по бёдрам. Слишком очевидно. Толкая Хонждуна к подножью кровати и опираясь на его плечи, Сонхва смотрит в его глаза, подтверждая это ещё раз. Опускаясь к его губам, целуя жадно, ненасытно. Забирая всё, он не оставляет сомнений, что его голод был сформирован и существовал задолго до его рождения. Задолго до начала веков. Почти апокалиптически разрушительно.       Губы Сонхва делятся сладостью с горьковатым подтоном, и в этом сокрыто больше, чем его привычки. Качества, неразделимые с их обладателем: пепел сигарет, дым, пропитавший его сердце, парфюм глубокого аромата вишни с гвоздикой — тяжёлая пагубность, горящая самым ярким огнём. Пить и дышать этим, слизывать горечь с тёплой кожи, целовать, когда свет этого пламени поглощает тебя как дар, поднесённый к капищу. Хонджун опускает Сонхва на кровать, замирает сверху. Взгляды, мысли, преданность. Тёмные ленты опадают на простынь и скользят по ней змеями в движении тел, пока огонь забирает своё, скользя по их оголённым участкам. Поцелуями и укусами, сбивая дыхание и заставляя дышать этим дымом. Яд наполняет кровь следом, от каждой родинки, ниже к разведённым ногам, тонкая дрожь по которым раскроет чужую ложь. Сонхва не реагирует ни на кого так сильно.       Зарываясь в волосы Хонджуна, он тянет его ближе, подаваясь навстречу и замирая в сладкой судороге, когда чужие губы собирают влажность с его возбуждения. Бархатная мягкость одеяла сминается под его движениями, контраст тёмно-синей ткани подчёркивает его тело, лёгкий изгиб позвоночника, и Хонджун не станет противится своим желаниям. Поднимаясь рукой от бедра, он оглаживает его кожу вдоль поясницы, вслушивается в тихие полувсхлипы и впитывает поцелуями его отзывчивость. Он смотрит на него и не может насытиться: глубокое дыхание, вздымание грудной клетки, его еле заметное подёргивание, когда язык верно проходит по чувствительному. Сонхва ловит внимание Хонджуна и вытягивается чуть сильнее, подстраиваясь под движения, чтобы показать себя лучше. Все эти незначительные детали в его исполнительности, уступчивости, податливости. В его пассивной доминантности. Такой же простой обман, как и иллюзия подчинения — Хонджун выучил это. Всасывая мягкую кожу с внутренней стороны бедра, он слышит такие же нежные стоны, но знает, что реальный контроль теряет здесь только он.       Видеть такого Сонхва, чувствовать. В обессиленной злобе понимать, что это чувство не идёт с двух сторон одинаково, и там, напротив — это лишь путаница изменчивых эмоций. Удушливо-противоречивая. Совершенная в каждом своём проявлении. Блеск карих глаз, желание в золоте мерцающей глубины, беспечность в положении освоенном и принятом, уверенность на каждый втянутый в лёгкие вдох. Абсолютное смятение и нервозность на каждый последующий выдох. Сонхва смотрит в ответ почти загнанно, отчего-то не справляясь с этим вниманием, и опадая с локтей на спину, когда Хонджун притягивает его к своим коленям ближе. По этой наклонной идут и эмоции, зарываясь глубоко в бархат мягких материй, теряясь где-то на середине сердечного ритма и погружаясь в рыхлую землю чужой души. Правда будет гореть в ней ритуальной жертвой, принесённой намеренно и вырезанной наживую из собственного тела. Она будет следовать за каждой секундой обоюдного внимания и сопутствующей им тишины. Она уступит там, где должен быть эгоизм, и проиграет, склоняясь перед непреодолимой силой желаний, как склоняется сам Хонджун, опираясь на руки с двух сторон от Сонхва. — Я люблю тебя.       Она сгорит в соприкосновении губ, наполняя тела дымом. С отдачей, равной ненасытности каждого касания Сонхва, зависимого стремления чувствовать ближе. В том, как он жмётся теснее, обхватывая Хонджуна ногами и целуя каждый участок вдоль скул, опускаясь ниже. Как скользят его руки, жадно сжимая оставшуюся на плечах Хонджуна рубашку и стягивая её с них. Токсичность этой жажды не будет видна, она впитана между ними в соединении тел, в их бесконечном влечении. Яд в каждом поцелуе, полночь и её тьма в глазах напротив, тысяча вдохов и стонов, которые разбиваются о бордовый цвет стен этой спальни. Влажность губ, расфокусированность внимания, одно выверенное поступательное движение под мелодичность любимого голоса. Сонхва разбит, абсолютно и превосходно сломлен. Давление его колен с двух сторон, сжатие внутри толкает Хонджуна за грань осознанного восприятия, где единственно верно существующее — перед ним, с каждым нарастающим движением, и так он готов любить это всю вечность, предоставленную его душе. Опускаясь в изгиб шеи с долгим медлительным поцелуем, он слышит сердцебиение Сонхва, его каждый натянутый выдох. Тихие слова тонут в неразборчивости, искренность в дрожании мышц, и в том, как Сонхва держится за Хонджуна, сокрыто слишком много смысла для них двоих. Его карие глаза — два сожжённых дна галактик, его кожа — неконтролируемые потоки пламени. Смещаясь чуть ниже, он ловит каждое движение, делясь вниманием ответно и смотря намного дальше простого созерцания. Слишком открыто для всех тех масок, которые он любит надевать, слишком естественно и в корне противоречиво для него самого.       В этот момент он кажется настоящим. Пылающе-близким, разрушительно-своим. Обманчивой ли правде, но Хонджун поддаётся ей, вверяясь и понимая, что он никогда не разлюбит Сонхва. Каждый миллиметр его кожи и каждый шрам на ней. Глаза ночного неба и поцелуи, которые сохраняют тепло его души. Опускаясь чуть ниже, Хонджун обводит ладонью его лицо, собирая с него смесь влаги из пота и слёз. Значимость этого удушливо-очевидная, простая, как и каждая из эмоций, которые Хонджун не может запретить себе чувствовать. Ведь, как и тогда на крыше, как несколько раз до, он слышит голос Сонхва, он видит его правду. — Ты мне нужен, Сонхва.       Болезненной откровенностью. — Ты нужен мне…       Хонджун видит его слёзы, как они собираются по краям век. Он всё еще видит тот снег в своих воспоминаниях, и чувствует его пробирающий кожу холод. Всего одна фраза, сорванная ветром, всего несколько слов, чтобы верить вопреки всему. Он целует Сонхва, не ожидая ответа, и понимая, что он его всё равно не услышит. У Сонхва нет и не может быть слабостей — у него бывает лишь преимущество. У него не может быть чувств, ведь золото — это металл, который лишён подобных свойств.       Запутавшийся в синем бархате, растворённый в нём, он тянется к Хонджуну, но всё равно остаётся непомерно далёк. Меняя расположение, он медленно опускается к нему на колени и смотрит пыльно, вглядываясь в каждую ответную реакцию. — Тогда не бросай меня, Хонджун.       Терпким поцелуем вдоль губ, тёплым дыханием у виска. Размеренное вжатие, жар тел, собирающий в последующих движениях наслаждение. Сонхва отдаёт всего себя без остатка, пробираясь под кожу своим вкусом, своим запахом. Тем, как он умеет любить. Его трепещущие объятия, его умение прикасаться так, чтобы в голове исчезали все мысли, и сознание умирало во влечении губ. Соскальзывая ногами по влажной коже, он опускает Хонджуна на кровать и ведёт бёдрами размеренно, чувственно подаваясь назад, с оттяжкой и сжатием, и вновь опускаясь до основания. Снова и снова. До изнеможения, до срывающейся в артериях пульсации сердца. И в этом должно быть обещание, что они будут принадлежать друг другу всегда, с каждым вдохом и до последнего. Должно быть. Ведь человеческое сердце не может уметь только лгать…

***

      Пробирающееся за горизонтом солнце подсвечивает край неба жёлто-розовыми оттенками. Тишина утра и его кратковременная прохлада дарит миру передышку, ставя его на паузу. В ней утихают мысли, смиряются эмоции. Исчезают тени и наваждения. Сигаретный дым, по ощущениям, согревает воздух, его едкость отрезвляет уходящий ночной угар. Белый камень террасы выходит из темноты на свет чистым, будто абсолютно новым. Шелест страницы нового дня звучит в каждой комнате с утренним заревом, заходит в них с первыми лучами неизменно яркого, согревающего уже вершины холмов. Пролистывая ленту новостей, Хонджун делает следующую затяжку, вытравливая из себя лишние сожаления, для которых в этом доме просто не осталось места. Перед ним очевидное, простое и закономерное. Как в шахматной партии на десять ходов вперёд. Первые три отведены на детали вчерашнего вечера, последующие два — в журналистских статьях наперебой о его с Сонхва личной жизни. Четыре межующих хода, последовательно один за одним: новость о том, что Сонхва основывает свой звукозаписывающий лейбл, далее имена менеджеров, среди которых Чон Уён стоит в первых позициях. Анонс выхода нового альбома. Тур по Америке и Европе. Завершает игру последний решающий ход, который загоняет «короля» в угол. Специальные концерты в Корее: Сеул, на две даты, 6 и 7 ноября.       Но, несмотря на поражение, «королю» предоставили выбор. Хонджун видит сотни уведомлений, тысячи упоминаний, всех интересуют одни и те же вопросы: почему он не является сооснователем лейбла, почему целый год он не появлялся рядом с Сонхва, неслучайно ли дата одного из концертов в Сеуле выпадает на день рождения Хонджуна, и будет ли он представлять лейбл Сонхва. По запросу самая обсуждаемая новость, самая «долгожданная», исходя из заголовков самих постов — его с Сонхва отношения. У «короля» остаётся лишь два варианта: стать позади королевы, или уйти с шахматной доски. — Утро доброе, котик.       Уён появляется в дверном проёме, выводящем на террасу, с двумя чашками кофе в руках, и, отпивая из той, что находится в правой, вторую он опускает на зеркальную поверхность чайного столика со стороны Хонджуна. Замирая так на мгновение в полусогнутом положении, он скептически оглядывает стоящего рядом, а затем, хмыкая, обходит мягкие синие диваны по кругу и вальяжно опускается в своё любимое чёрное кресло, умудряясь параллельно сделать ещё один глоток кофеина. — Хотя, исходя из твоего внешнего вида, это просто. Утро. Далеко не доброе и даже близко не располагающее к шуткам. Не зря говорят, что начинать день с телефона — плохая затея. — Ты знал?       Не разделяя чужую иронию, Хонджун оборачивается полностью, вперяя взгляд в наполненные скупым пониманием глаза и блокируя загорающийся всё новыми и новыми уведомлениями экран телефона. — О чём именно из того, что ты там прочитал? Ты будешь удивлён, но Сонхва и со мной редко что-то обсуждает перед тем, как делать. — Лейбл? — с тем же токсичным спокойствием и разочарованием, наблюдая, как портится вкус чужого кофе, ведь искривление эмоций напротив не заставляет себя ждать. — Уж ты не мог не знать о нём.       Молчание в течение нескольких выдохов, пока утро полностью заполняет небо светло-голубыми оттенками и поднимает солнце над склонами холмов. Стук фарфорового блюдца о стекло столешницы пополняет десяток других звуков, исходящих от появляющихся сотрудников клининга и небольших групп стафа, которые постепенно начинают подготовку к новому рабочему дню. — Не мог не…       Отклоняясь на спинку кресла, Уён смотрит на Хонджуна усталостью, граничащей с глухой самоиронией и с порядком уже давно потерявшей свой срок годности грустью. — Я ждал этого дня последние пару лет. И нет, Хонджун, я не хотел, чтобы всё было именно так. — Озвучь это. Как это «так»?       Следя за эмоциями Уёна, Хонджун сам не знает, почему для него это важно, равно как и не понимает, что это вообще может изменить. Наверное, в сидящем напротив просто не хотелось разочаровываться. Наверное, это не играло бы такой роли, если бы это был не Уён. Хонджуну хотелось бы верить, что этого человека он понял правильно. — Хонджун. Я никогда не хотел, чтобы тебя использовали как пиар-кампанию.       Во взгляде этих тёмных Хонджун видит серьёзность, которая, обычно, им не бывает присуща. Он видит в них чувства, в которых, на деле, очень легко ошибиться, но, очевидно, Уён не скрывает их намеренно, предоставляя Хонджуну полное понимание своего к нему отношения. — Именно поэтому месяц назад я просил тебя не приезжать. Эта новость не получила бы и половины своего нынешнего внимания, если бы ты не появился…       Прерываясь, он опускает взгляд к своему недопитому кофе, и Хонджуну впервые за всё это время становится неловко, ведь теперь такое простое осознание чувств Уёна идёт вразрез со всем, что у них было до. Ведь ему должно быть. Больно. Анализируя всё происходящее, Хонджун только теперь понимает причину целиком, почему Уён не хотел, чтобы он приезжал. Почему он смотрел на него именно так. — Если бы Сонхва не сделал своё вчерашнее заявление, которым он подтвердил все слухи ваших отношений, то сегодняшним утром ты бы проснулся абсолютно свободным человеком. Вся бумажная волокита с авторскими правами была закончена ещё в прошлом месяце, и дольше бы он не тянул. А так… ты вновь экономишь ему деньги. — Поэтому ты не сказал….       Прерывая, Хонджун улыбается той же грустью, смотря на Уёна неотрывно и видя теперь намного больше. — Ты хотел понять, чувствую ли я ещё что-то к нему. Готов ли вернуться после всего, что было. Ведь если бы сказал, то я не приехал бы, желая оградиться от всего этого, а не потому, что… — Не любишь его.       Он заканчивает фразу и также смотрит в ответ, усмехаясь одним уголком губ, после чего таки допивает свой кофе и ставит пустую чашку на блюдце. Переводя внимание на заливающийся солнцем рельеф Лос-Анджелеса, Уён достаёт из нагрудного кармана своей светлой рубашки пачку сигарет, и через десяток секунд пространство вокруг заполняет сигаретный дым. — Но ты сделал свой выбор. — Как благородно, что ты мне его предоставил. — Да, Хонджун, — улыбка и новая затяжка. Новая унция правды, которую Хонджун видит в его глазах. — Мне не нужны одолжения.       Несмотря на насмешливость голоса, Хонджун понимает, что произнесённое несёт в себе больше горечи, чем сигареты. Едкость, которая была сформирована с первых лет их знакомства, и та самая, которую, увы, они не разделили в равной степени. — В отличие от Сонхва, я не стремлюсь удерживать рядом с собой людей, когда они того не хотят. В особенности тех, кого я люблю.       Выдержать эту откровенность для Хонджуна оказывается сложнее. Выдержать взгляд Уёна — невозможно. Опуская свой, Хонджун ощущает себя отвратительно, и не может сразу сказать почему. То ли потому что Уён заслуживает большего. Или из-за того, что сам он тоже должен заслуживать такого, как Уён. А быть может всё дело в том, что ни один из них всё равно не изменил бы свой выбор, даже если бы знали заранее. — Тогда почему ты здесь? — всё также не возвращая внимания. — Неужели только из-за лейбла? — Мне нравится слышать в твоём голосе неверие. Даже не хочется его разочаровывать. Но это так. Здесь я потому, что Сонхва очень многое мне задолжал.       Сбивая пепел с сигареты в пепельницу, он также опускает свой взгляд на затемнённую зеркальную поверхность кофейного столика, а видя в нём своё отражение, вновь откланяется на спинку кресла, втягивая в лёгкие следующую порцию дыма. — Ты об этом не слышал, ведь уже мало кто помнит, но я пришёл в музыкальную индустрию так же, как и ты. Я писал музыку. Тогда меня довольно быстро заметили, ведь этот бизнес ещё не был настолько поставлен на конвейер, и новые исполнители не появлялись здесь каждый год, а то и полгода, как сейчас. Всё, по большей части, зависело от тебя самого… Так я познакомился с Сонхва.       Упоминание этого имени никогда ещё не было у Уёна столь глубоким. Оборачиваясь, Хонджун видит это целиком — насколько чистым пишется это откровение в его эмоциях, и как сильно откликается его память лишь на одного человека, который оставил на ней очень много рубцов. И именно так Хонджун понимает, что, оказывается, он совершенно не хочет слышать эту правду. — Тогда он ещё лишь набирал популярность, не имел и половины той славы, что у него есть сейчас, и… нас многое объединяло. Так мне казалось.       Поднимая свой взгляд, Уён отвечает на внимание Хонджуна той самой искренностью, которая способна ответить на многие вопросы и подтвердить ещё больше догадок между ними. Какие тайны связывают Уёна с Сонхва, что было у них до Хонджуна? Какие неоплаченные долги у них всё ещё есть друг перед другом? — Убедиться в обратном я смог только спустя некоторое время, и именно этого времени хватило, чтобы поставить крест на моей карьере. Бывший лейбл Сонхва тогда готов был подписать со мной контракт, мы работали уже вплотную, графики были проставлены, Сонхва помогал… А потом за несколько недель до основной записи я сорвал голос, — в противоречии смысла сказанного Уён улыбается с иронией и, качая головой, достаёт из пачки ещё одну сигарету. — Такая безделица, знаешь, ведь кто из исполнителей не перенапрягался и не допускал эту ошибку в самом начале? Так и я подумал… На восстановление ушло что-то около нескольких месяцев, и ровно в этот период лейбл получил предложение заняться юной исполнительницей… Никогда не любил эти чёртовы «фабрики звёзд». Минимум вложений, максимум прибыли, Сонхва прекрасно понимал, что компания не сможет пройти мимо такой лёгкой наживы. — Сонхва?       Неверие в голосе Хонджуна получается и для него слишком фальшивым, ведь за всё это время единственное, что он понял о Сонхва наверняка — нет ничего, что тот не способен сделать ради карьеры. — Да, Хонджун. Сонхва. Именно он так быстро нашёл мне замену. — Но зачем ему это? — А зачем ему конкуренты?       Уён смотрит на Хонджуна со снисхождением, выдыхая белый дым. Монументальность особняка на фоне подчёркивает для Кима все простые очевидности, которые только в этот момент выстраиваются в одну логическую цепочку. На этой вершине не существует места для нескольких сразу. — Неужели за всё это время ты так и не понял, насколько он одержим? Все эти рейтинги, чарты, поддержание имиджа. Сонхва знает, что желающих занять его место тысячи… И они ненавидят его вполне оправданно. Думаешь, скольких он задвинул так же, как и меня?       Суета съёмочной команды на нижней площадке сада заполняет пространство шумом. Десятки людей здесь, ещё больше в доме. Спускаясь по широкой гранитной лестнице, Сонхва появляется внизу в лёгкой накидке из голубого шёлка, вокруг его тела оттеняющая драпировка цвета слоновой кости на мотив древнегреческих одеяний, и сам он похож на олимпийского бога. Афродита, рожденная из белоснежной пены морских волн. — Единственный за всё это время кому он позволил звучать рядом с собой — это ты.       Уён лишь мельком прослеживает направление внимания Хонджуна, после чего усмехается и, туша сигарету в пепельнице, поднимается со своего кресла. Хонджун смотрит вниз, смотрит, как несколько визажистов поправляют укладку светлых волос Сонхва, как сам он сосредоточенно вносит последние коррективы в свой макияж, смотря в поднесённое для него зеркало. Золото рассветных солнечных лучей обволакивает его кожу, подсвечивает его невозможную красоту. Он переводит на Хонджуна свой взгляд на несколько секунд, и в них холодность его скульптурных черт рушится, весь мрамор осыпается, сохраняя лишь его истинное лицо. — Ты полюбил монстра, Хонджун. Но что ужаснее — он любит тебя в сотни раз сильнее.       Уён уходит с террасы, оставляя Хонджуна один на один с его личным Богом. Смотря вверх, Сонхва в беззвучности одними губами проговаривает «Я люблю тебя», после чего отворачивается к зеркалу, и золото его мимики вновь обретает целостность. На обнажённые участки его кожи наносят блеск, по его запястьям опускаются дорогие украшения, и на одной из рук они сталкиваются с каменным солнцем на плетёном браслете. Его же правда остаётся такой же скрытой, сохранённой в тёплых объятиях минувшей ночи, и отданной бесценным даром этому городу.