Никто не услышит молитвы того – кому молиться запрещено

Ей снился снег. Не тот, что падает хлопьями, а тот, что заметает всё вокруг — белый, глухой, бесконечный. Он ложился на каменный пол семинарии, стирая границы между сводами и стенами, делая воздух плотным, как застывшая смола. Саша стояла босиком, и холод пробирал до костей, хотя тело не чувствовало боли, только странную, далёкую вибрацию, будто кто-то играл на струнах её нервов. Вокруг высились стрельчатые окна с цветными стёклами, на которых застыли сцены из Ветхого Завета — Авель, падающий под рукой Каина, Ноев ковчег, рассекающий волны, жертвоприношение Исаака. Семинария. Старая, исландская, пахнущая воском, ладаном и чем-то ещё древним, забытым, похожим на запах пыли на старых чердаках. — Ты здесь не в первый раз, — раздался голос за спиной. Саша обернулась. Пастор сидел на деревянной скамье, сжимая в руках «Синюю кожу». Но книга была другой — старой, потрёпанной, с выцветшими рунами на обложке, с потёртыми углами, будто её тысячу раз роняли на каменный пол. Его лицо по-прежнему скрывала тень, но Саша чувствовала его взгляд был тяжёлым, всевидящим. — Где мы? — спросила она. — Там, где всё начиналось, — ответил пастор. — И где всё закончилось. Он встал, подошёл к окну, провёл пальцем по витражу. На стекле была изображена женщина с мечом — Морриган? Или святая? Саша не поняла. Её лицо было размытым, но в позе чувствовалась сила, граничащая с жестокостью. — Двое мальчишек пришли сюда учиться, — продолжил пастор, не оборачиваясь. — Один — из бедной семьи, с тяжёлым детством, с вечной жаждой доказать, что он достоин. Другой — из простых, но с даром, который не могли объяснить ни священники, ни колдуны. Они стали друзьями. Почти братьями. Он повернулся к ней, и в тени его лица блеснул глаз, такой непривычно человеческий, живой и полный боли. Но не боли прошлого, а боли, которая не утихает никогда. — Запомни этот сон, — сказал он. — Он тебе пригодится. Стены поплыли, снег повалил сильнее, и Саша проснулась в своей постели, сжимая браслет, который обжигал запястье. В ушах ещё звенела тишина семинарии, а на языке остался привкус ладана. Через три ночи ей приснился коридор. Длинный, бесконечный, уходящий в серую дымку, с дверьми по обе стороны. Каждая дверь была разной — одни деревянные, резные, с бронзовыми ручками в виде звериных морд, другие железные, ржавые, с петлями, заросшими паутиной, третьи — зеркальные, отражающие её лицо в бесконечных вариациях. Саша шла, не выбирая пути. Ноги несли её сами, и она не сопротивлялась. За первой дверью она услышала голос матери — тёплый, который помнила с детства, когда мама пела ей на ночь. Захотелось зайти, толкнуть створку, увидеть улыбающееся лицо, но ручка не поддавалась. Холодный металл обжёг ладонь, и Саша отдёрнула руку. — Не сейчас, — прошептал голос пастора. Он шёл рядом, но Саша не видела его — только чувствовала присутствие, как ощущаешь сквозняк, даже когда окна закрыты. — Что это за место? — спросила она. — Граница, — ответил пастор. — Там, где твои воспоминания встречаются с чужими. Будь осторожна. Не всё здесь является правдой. Она подошла к зеркальной двери. В отражении увидела себя — но не ту, что сейчас. С уставшими зелёными глазами и осунувшимся лицом, с браслетом, в который вплетены руны, которых она ещё не знала. Её лицо было спокойнее, жёстче, будто она уже пережила всё, что только можно пережить. — Ты можешь стать сильнее, — сказал голос из отражения. — Но заплатишь за это. Саша коснулась зеркала. Оно треснуло — тонкая паутина побежала от центра к краям, а потом рассыпалось на тысячи осколков. Каждый осколок отражал её лицо — в детстве, в юности, в тот день на кладбище, в момент, когда она впервые зажгла огонь пальцами. Осколки кружились в воздухе, как снежинки, и Саша протянула руку, пытаясь поймать один, но они ускользали. — Запомни это, — сказал пастор. — Когда придёт время, тебе придётся собирать осколки. Она проснулась с криком. Браслет был горячим, не просто тёплым, а обжигающим, как будто кто-то приложил раскалённый металл к коже. Книга в сумке жужжала, как встревоженная оса, и Саша никак не могла её успокоить. Крест сидел на стуле у двери, сжимая кружку с чаем. Саша не знала когда он пришел, но не удивилась. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но в серых спокойных глазах читалась тревога. — Ты кричала во сне, — сказал он. — Пустяк, это просто сон, — ответила Саша. — Не просто, — он посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты менялась во сне. Кожа становилась серой. Браслет светился так, что я видел отсветы на стенах. Саша посмотрела на запястье. Следов не было, только лёгкое покраснение. Но она чувствовала что что-то изменилось. Внутри, там, где раньше был страх, теперь пульсировала странная, холодная уверенность. — Что-то идёт, — сказала она. — Я не знаю, что, но… — Все будет в порядке, — перебил Крест. — Ты не одна. Он встал, поставил кружку на стол и вышел, не оглядываясь. Саша осталась одна, глядя на потолок, где в темноте мерещились длинные извивающиеся тени похожие на щупальца. Этот сон пришёл через неделю. Саша стояла на берегу чёрной, бурлящей реки, с льдинами, которые сталкивались и крошились в пену. Вода пахла серой и железом, и от этого запаха кружилась голова. Небо было багровым, как перед концом света, и в его отсветах всё вокруг казалось чужим, враждебным. На другом берегу стоял Джеймс. Не старый и не злой, каким он был сейчас, а молодой, с рыжими волосами, собранными в низкий хвост, с горящими золотыми глазами, в которых не было ни капли тепла. Он протягивал к ней руки, и в этом жесте было что-то театральное, почти издевательское. — Иди ко мне, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь. — Врёшь, — ответила Саша. Голос её не дрожал. — Нет. Я хочу, чтобы ты поняла. Мы с тобой — одно целое. Кровь не врёт. Из воды вынырнула бледная длиннопалая рука с когтями, похожая на щупальце. Она схватила Джеймса за лодыжку и потянула вниз. Он закричал, но не от боли , а от ярости. Его лицо исказилось, и на секунду Саша увидела под маской молодости настоящего Джеймса — старого, усталого, с глубокими морщинами и пустыми глазами. — Ты пожалеешь, — прошипел он, исчезая в чёрной воде. Саша осталась одна. Пастор стоял рядом, сухой, хотя вода плескалась у его ног, не смея коснуться. Его лицо по-прежнему было в тени, но Саша чувствовала, что он смотрит на неё с одобрением. — Он придёт за тобой, — сказал пастор. — Как мне защититься? — Ты уже знаешь. Вспомни, кто ты. Вспомни, ради чего ты борешься. Он коснулся её лба, и Саша увидела их лица — Тима, Брайана, Джеффа, Натали, Тоби, Бена, Креста, Джейн, Хип, Роджера. Даже Аластора, который сидел на плече у Тоби и каркал, словно подтверждая. Всех, кто стал её семьёй. Их лица были тёплыми, живыми, и от этого тепла холодная уверенность внутри стала чуть мягче. — Это твоё оружие, — сказал пастор. — Не книга. Не браслет. Они. Она проснулась с мокрыми щеками. Плакала ли во сне? Или слёзы пришли после? Бен сидел на подоконнике, глядя в окно на серое утреннее небо. На коленях у него лежал ноутбук, но экран был погашен. — Ты опять кричала, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты здесь? — Чувствовал, что нужно. Саша села, обхватила колени. Простыня сбилась, и она машинально поправила её. — Мне страшно, — призналась она. — Я знаю, — Бен повернулся, и в его прозрачных глазах, с редкими помехами, не было насмешки. Только усталое, почти человеческое тепло. — Но ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты не сдалась раньше. Не сдашься и сейчас. Она улыбнулась слабо, но искренне. Уголки губ дрогнули, и в груди стало чуть легче. — Спасибо. — Не за что, — Бен спрыгнул с подоконника, бесшумно, как тень. — А теперь спи. Завтра рано вставать. Он вышел, и Саша осталась одна. Но одиночество не давило. Она сжала браслет, прошептала: «Я помню. Я знаю, кто я». И заснула без снов, впервые за долгое время. Прошла неделя после третьего сна. Саша почти привыкла к тому, что по ночам её сознание уходит в другие миры. Браслет на запястье стал тёплым постоянно, он больше не обжигал, просто напоминал о себе, как верный пёс, который тычется носом в ладонь. Книга в сумке не спала, ждала, но пока ничего не требовала. В столовой было шумно. Брайан и Джефф опять спорили, на этот раз из-за заварки. Брайан насыпал чай в заварочник, и Джефф, глядя в свою кружку, скривился. — Ты положил слишком много, — сказал он, отодвигая кружку. — Нормально, — ответил Брайан, не поднимая головы. — Чай горький. — А ты положи сахар. — Я не люблю сахар. — Тогда пей горький. Тим, разливавший чай по кружкам, закатил глаза. Его лицо было усталым — он опять не спал, проверял ловушки. — Может, вы оба заткнётесь и дадите мне спокойно позавтракать? — сказал он, ставя кружку перед собой. — Ты всегда завтракаешь спокойно, — заметил Джефф. — Нет. Потому что вы мешаете. Саша сидела между Крестом и Беном, пила свой чай — нормальный, без споров. — Ты сегодня бледная, — сказал Бен, косясь на неё. — Не выспалась. — Опять сны? — Опять. — Расскажешь? — Потом. Крест молча пододвинул ей тарелку с хлебом — ржаным, грубого помола, с хрустящей корочкой. Она кивнула, взяла кусок, но есть не стала. После завтрака Тим отправил их на огород — убирать остатки тыкв и перекапывать грядки под зиму. Земля была холодной, влажной, и каждый ком, который они переворачивали лопатами, пах морозом и прелой листвой. Саша, Бен и Крест работали втроём. Бен ворчал, что духи не должны заниматься сельским хозяйством, но лопату взял и копал с остервенением. — Ты мог бы просто взять и перекопать магией, — сказала Саша, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Магия для важных дел, — ответил Бен, с силой втыкая лопату в землю. — А это так, рутина. — Рутина тоже важна, — заметил Крест, работая ровно, без лишних движений. — Ты всегда такой правильный? — Когда хочу. Бен пнул ком земли. Он отлетел в сторону и попал в Джеффа, который проходил мимо с охапкой дров. Джефф замер, медленно повернул голову. Его лицо с разрезанными щеками потемнело от гнева. — Ты! — рявкнул он, бросая дрова на землю. — Не я, — сказал Бен, даже не поднимая головы. — Я видел. — Тебе показалось. Джефф шагнул вперёд, но Тим крикнул из дома: «Не ссориться! Работайте!» Голос был резким, не терпящим возражений. Джефф скривился, подхватил дрова и ушёл, что-то бормоча себе под нос. — Опять ты провоцируешь, — сказала Саша. — Он сам провоцируется, — ответил Бен, вытирая лопату о траву. Крест покачал головой, но ничего не сказал. К вечеру все собрались у костра. Джефф и Брайан наконец помирились — Джефф признал, что чай был нормальный, а Брайан пообещал в следующий раз класть меньше заварки. Они сидели рядом, и хотя не разговаривали, но и не сверлили друг друга взглядами. Тоби читал вслух старую книгу о призраках — потрёпанный томик в кожаном переплёте, найденный в библиотеке. Аластор сидел на его плече и внимательно слушал, иногда каркая в самых напряжённых местах. — Призраки не такие, — заметил Бен, сидя на бревне и глядя на огонь. — А какие? — спросил Тоби, отрываясь от чтения. — Скучные. Всё время жалуются на холод. — Ты жалуешься на холод? — Я не призрак. Я дух. — Какая разница? — Призраки пугают. Духи помогают. — Ты помогаешь? — Иногда. Саша слушала этот разговор, который повторялся из раза в раз, и удивлялась, что им это не надоедает. Но в этом было что-то уютное, почти домашнее, как старый анекдот, который рассказывают каждый вечер, и всё равно смешно. Хип и Роджер сидели в стороне, ближе к лесу, где тени были гуще. Роджер был спокоен — ходок дремал, и его пальцы не чернели. Но Саша заметила, как иногда его плечи напрягались, будто он сдерживал что-то внутри. — Ты молодец, — сказала ему Хип, положив руку на его ладонь. — Ещё нет, — ответил Роджер. — Но стараешься. Он кивнул, и в его тёмных, почти чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. Саша подошла к ним, села рядом на бревно. Древесина была холодной, и она поджала ноги. — Не помешаю? — Нет, — ответила Хип. — Садись. Они молчали. Костер потрескивал, и где-то в лесу ухал филин. Тишина была плотной, но не враждебной. — Ты боишься? — спросил Роджер. — Чего? — уточнила Саша. — Того, что будет. — Боюсь. Но не так, как раньше. — Почему? — Потому что я не одна. Роджер посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а тихое понимание. — Я тоже не один, — сказал он. — Теперь. Хип положила руку ему на плечо. Саша улыбнулась — слабо, но искренне. Поздно ночью, когда все разошлись, Саша сидела на крыльце одна. Браслет был горячим, книга в сумке жужжала громче обычного, и в этом жужжании слышалась тревога. — Не спится? — раздалось из темноты. Вышел Безликий. Он двигался бесшумно, и в свете луны его пустое лицо казалось ещё более чужим. Он сел рядом на ступеньку, сложил длинные бледные пальцы на коленях. От него веяло холодом — не физическим, а тем, что живёт в местах, где нет жизни. — Не спится, — ответила Саша. — Сны? — Да. Пастор говорит, что скоро что-то будет. — Я знаю, — Безликий помолчал, глядя на лес. — Я чувствую его. Джеймс копает, как крот. Скоро вылезет. — Что он задумал? — Не знаю точно. Но он хочет забрать тебя. — Я не пойду. — Он найдёт способ заставить. Саша повернулась к нему. В свете луны его пустое лицо казалось почти красивым — той странной, нечеловеческой красотой, которая не поддаётся словам. Но в его голосе не было тепла — только сталь. — Что мне делать? — спросила она. — Помнить, кто ты, — ответил Безликий. — И кто те, кто рядом. Это твоё оружие. Он встал, коснулся её плеча — холодной, длинной рукой — и ушёл в темноту. Саша осталась одна. Смотрела на звёзды, на лес, на дома общины, где спали её странные, сломанные, но родные люди. Внутри, там, где раньше был страх, теперь пульсировала холодная решимость. *** Третий день лес молчал. Не то чтобы птицы перестали петь или звери ушли — нет, они были. Но в этой тишине было что-то не так. Она стала плотной, как стена, как вата, заложенная в уши. Даже ветер, обычно гулявший между стволами, затих, словно боялся потревожить то, что пробуждалось в глубине. Эрик чувствовал это кожей — тем, что осталось от человеческой сущности. Там, где раньше было сердце, теперь пульсировала тревога. Холодная, липкая, как смола. Он стоял на краю поляны, глядя в сторону севера. Там, за старыми соснами, за болотами, за границей его земли, собиралась тьма. Не та, что жила в лесу — своя, привычная. Чужая. Злая. — Эрик, — раздалось за спиной. Тим вышел из тени, бесшумный, как всегда. В руке он сжимал нож — не для охоты, для защиты. Его лицо было напряжённым, под глазами залегли тени. — Что-то не так, — сказал Тим. Это не был вопрос. — Джеймс готовится, — ответил Безликий, не оборачиваясь. — Я чувствую его. Он копает, как крот. Скоро вылезет. — Что он задумал? — Не знаю. Но это будет не прямой штурм. Он умнее. Он ударит там, где мы не ждём. Тим подошёл ближе, встал рядом. Они смотрели в одну сторону — в темноту, которая сгущалась даже днём, как туман перед бурей. — Что делать? — спросил Тим. — Усилить защиту. Ловушки по периметру. Патрули ночью. И предупредить всех. — Всех? — Всех. Даже тех, кто не любит слушать. Тим кивнул, развернулся и ушёл в сторону домов. Эрик остался один. Он поднял руку, и из пальцев вырвались тонкие, почти невидимые нити магии. Они потянулись к деревьям, к кустам, к земле, вплетаясь в корни, в камни, в воздух. Защита. Слабая, но хотя бы какая-то. *** Подвал старой церкви, которую культ Морриган использовал для тайных ритуалов, был сырым и холодным. Стены из грубого камня, пол земляной, утрамбованный за многие годы, пахнущий сыростью и старым пеплом. В центре помещения горело несколько свечей — их жёлтый свет выхватывал из темноты вырезанные на полу символы. Круги, руны, линии, пересекающиеся под странными углами, образующие сложный, пугающий узор. Джеймс работал над ними уже несколько часов, стоя на коленях, с мелом в руке. Его пальцы были испачканы белой пылью, но он не обращал на это внимания. Каждая линия должна быть идеальной — ни одного лишнего изгиба. Алекс сидел в углу на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к стене. Топор в его голове блестел в свете свечей, кровь на одежде уже высохла, но не исчезла — она была частью его, как ирония и смерть. Он смотрел, как Джеймс чертит очередную линию, и молчал. — Ты мог бы помочь, — сказал Джеймс, не поднимая головы. Голос его был ровным, почти безразличным. — А зачем? — ответил Алекс. — Ты же главный. Ты и черти. — Это не просто черчение. Это призыв. Каждая линия имеет значение. — Для тебя может быть. Для меня это просто мел на полу. Джеймс выпрямился, посмотрел на Алекса. Его золотые глаза в полумраке казались почти чёрными, и в них не было ни капли тепла. — Ты здесь не для того, чтобы критиковать. Ты здесь, чтобы помогать. — Помогать? — Алекс усмехнулся, обнажая зубы. — Я здесь, потому что ты не доверяешь никому из своих последователей на все сто процентов. А я надёжный, потому что мне нечего терять. — И поэтому ты мне нужен, — Джеймс вернулся к черчению, проведя длинную дугу, соединяющую две руны. — Принеси чашу. Алекс не двинулся. — Чашу, — повторил Джеймс, и в голосе его зазвенела сталь. Холодная, опасная, как лезвие ножа. Алекс вздохнул, встал, подошёл к каменному алтарю в углу подвала. На нём стояла чаша — чёрная, с выгравированными рунами, которые тускло светились даже без света, словно жили своей жизнью. Он взял её, поднёс к Джеймсу. — Куда поставить, начальник? — спросил он с лёгкой насмешкой. — В центр круга. Алекс поставил чашу, отошёл в сторону. Джеймс закончил последнюю линию, поднялся, отряхнул колени. Белая пыль посыпалась на земляной пол. — Скоро, — сказал он, глядя на свою работу. — Скоро я верну её. — Дочку? — уточнил Алекс. — Её силу. Её кровь. Всё, что принадлежит мне по праву. Алекс усмехнулся, покачал головой. — Ты самоуверен. — Я уверен, — поправил Джеймс, поворачиваясь к нему. — Это разные вещи. Он зажёг ещё несколько свечей, и в подвале стало светлее. Алекс сидел на ящике, вертел в пальцах нож, глядя на лезвие, на котором отражался огонь. — Что ты будешь делать, когда получишь её силу? — спросил он. — Станешь богом? — Я стану тем, кем должен был стать всегда, — ответил Джеймс, подходя к алтарю. — Тем, кто исправит этот мир. Очистит его от слабых, от никчёмных, от тех, кто только потребляет, не создавая. — Звучит как план. — Это не план. Это судьба. — Судьба, — Алекс задумался, проводя пальцем по лезвию. — Знаешь, мне тоже когда-то казалось, что у меня есть судьба. А потом мне всадили топор в голову. — И что теперь? — Теперь я просто живу. И убиваю, когда прикажут. Джеймс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты не жалеешь? — О чём? О смерти? О том, что стал этим? — Алекс постучал пальцем по лезвию топора, и металл издал тонкий звон. — Нет. Жалость прерогатива живых. А я не совсем живой. — Ты нужен мне, — сказал Джеймс. — Поэтому ты здесь. — Я здесь, потому что мне больше некуда идти, — ответил Алекс. — Но не думай, что я твой пёс. — Я и не думаю. Ты волк. Но волки тоже служат стае. Алекс ничего не ответил. Он смотрел на чашу, в которой темнела какая-то жидкость — то ли вода, то ли кровь. Свечи отражались в её гладкой поверхности, и казалось, что внутри чаши горит маленький огонь. — Когда ритуал? — спросил он. — Через три дня. Когда луна войдёт в нужную фазу. — А девчонка? Её тело здесь? — Её тело в лесу. Но сознание я смогу вырвать и от оттуда. Мне нужно будет только начать. — Ты уверен, что она не сбежит? — спросил Алекс, глядя на чашу. — Она не сбежит, — ответил Джеймс, не поднимая головы от алтаря. — Она будет бороться. Будет страдать. Будет вспоминать. И когда она устанет, она сдастся. — А если нет? — Алекс усмехнулся. — Если она выдержит? — Тогда она вернётся. Но даже это будет мне на руку. — Джеймс выпрямился, посмотрел на Алекса. Его золотые глаза горели холодно. — Ритуал требует не смерти, он требует выбора. Она должна добровольно признать свою слабость. Добровольно принять меня. Или… быть сломленной настолько, что у неё не останется воли. — А если просто убить? — Алекс постучал пальцем по топору. — Тогда её сила уйдёт в пустоту, а мне нужна она целая и живая. Способная открыть двери. Алекс покачал головой. — Ты играешь в опасную игру. — Все игры опасны, — ответил Джеймс. — Но я играю наверняка. — Что тебе нужно для ритуала? — спросил Алекс. — Кровь, — ответил Джеймс, не оборачиваясь. — Её кровь. Она у меня есть — капля, которую я собрал после боя. — Этого достаточно? — Достаточно, чтобы найти её. Чтобы призвать. Остальное — предметы, связанные с ней. Фотография. Вещь, которую она носила. Я подготовил. Он подошёл к алтарю, достал из деревянного ларца несколько предметов: старую фотографию Саши с матерью — выцветшую, с погнутыми краями; маленький локон волос, завязанный лентой; кусок ткани — видимо, от её одежды, серый, с выцветшим рисунком. — Сентиментально, — заметил Алекс. — Сила в привязанности, — ответил Джеймс. — Чем сильнее связь, тем легче призвать. — А если она не привязана к тебе? — Она привязана. Ненависть — тоже связь, в своём роде. Алекс кивнул, не споря. — Ты веришь в Морриган? — спросил он. — Верю, — ответил Джеймс, и в его голосе впервые прозвучала не сталь, а что-то другое, почти благоговение. — Я видел её. В снах, в видениях. Она говорила со мной. Она говорит и сейчас. — И что она сказала? — Что я — избранный. Что я верну её в этот мир. Что мы вместе очистим его от скверны. — А если она врёт? Джеймс замер. Его пальцы, лежавшие на алтаре, сжались в кулаки. — Что? — спросил он, и голос его стал тихим, опасным. — Что если она просто использует тебя? — Алекс приподнялся на локте, глядя на Джеймса. — Как ты используешь своих пожирателей. Как ты используешь меня. — Не богохульствуй, — голос Джеймса стал ледяным, и воздух вокруг, казалось, сжался. — Я не богохульствую, — Алекс не отвёл взгляда. — Я просто спрашиваю. Ты уверен, что после того, как она вернётся, ты останешься нужен? — Она обещала. — Демоны часто обещают, а потом съедают. Джеймс встал, подошёл к Алексу, навис над ним. В его золотых глазах горел огонь — не тот, что согревает, а тот, что сжигает дотла. — Она не демон, она Богиня. Ты не веришь в наше дело. Но ты здесь. Почему? — Потому что мне всё равно, — ответил Алекс, откидываясь на стену. — Будет рай, будет ад — какая разница? — Он закрыл глаза. — Делай свой ритуал, Джеймс. Я помогу. Но не жди, что я буду аплодировать. Джеймс смотрел на него несколько секунд, потом вернулся к алтарю. В подвале горели свечи, и где-то в глубине, за стенами, слышался тихий шёпот — древний, голодный. Морриган ждала. Алекс не спал. Он слушал этот шёпот и думал о том, что, может быть, завтра он наконец умрёт по-настоящему. Или станет чем-то новым. Или останется тем же — парнем с топором в голове, который не помнит, кем был. Он усмехнулся своим мыслям и закрыл глаза. Воспоминания приходили к Алексу редко — обрывками, как старый, повреждённый фильм, который прокручивают в голове, когда не можешь уснуть. Но этот кусок был ярче других. Он видел пещеру в самом сердце нижнего мира, где воздух был густым, как смола, и пахло серой и дымом. Стены светились тусклым голубым, это росли грибы, которые заменяли здесь солнце, и их слабый свет падал на камни мягко, почти ласково. В центре горел костёр, но огонь был странным — зелёным, почти не дающим тепла. Он лизал поленья, но не согревал, только отбрасывал причудливые тени на стены. Хип сидела на камне, поджав ноги, и перебирала свои колючие щупальца — чистила их, зачем-то, хотя они всегда оставались острыми. Её щупальца двигались быстро, привычно, и Алексу казалось, что это единственное, что она делает, когда не с кем говорить. Роджер лежал рядом, положив голову ей на колени, и смотрел в потолок. Ходок внутри него спал — Алекс чувствовал это по тому, как Роджер дышал ровно, без рычащих ноток, без того напряжения, которое всегда сопровождало пробуждение твари. — Ты сегодня тихий, — сказала Хип, глядя на Алекса. — А я всегда тихий, — ответил он, сидя у входа в пещеру и глядя во тьму, которая колыхалась за пределами света. — Ты всегда злой. — Это одно и то же. Роджер усмехнулся — негромко, почти беззвучно, но Алекс услышал. — Алекс злой, потому что боится, — сказал Роджер. — Чего? — Алекс повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Что его никто не примет. — Глупости, — ответил Алекс, но в голосе не было уверенности. Только усталость. Хип и Роджер переглянулись. Они были семьёй — странной, сломанной, но семьёй. Алекс не помнил точно, откуда они взялись. Просто однажды они оказались рядом, и он перестал быть один. Он не знал, что это воспоминание станет одним из последних хороших. Они поссорились из-за того, что Алекс хотел уйти наверх. В мир людей. В мир, где его убьют, где он станет оружием для кого-то. — Ты с ума сошёл, — сказала Хип, и её щупальца вздыбились, готовые к атаке. Они зашевелились, зашипели, как змеи, и в их движениях чувствовалась угроза. — Наверху тебя сожрут. Или хуже — сделают рабом. — А здесь я свободен? — усмехнулся Алекс. — Мы все здесь рабы. Рабы этого места, этой тьмы, этого вечного голода. — Здесь мы вместе, — тихо сказал Роджер, не поднимая головы. — Этого мало? — Мало, — ответил Алекс. — Я хочу большего. Хочу помнить, кто я. Хочу чувствовать. — Ты не почувствуешь ничего, кроме боли, — Хип встала, и её щупальца успокоились, но не убрались. — Наверху тебя ждёт только смерть. — Может быть, — Алекс пожал плечами. — Но это будет моя смерть. А не вечное существование в этой дыре. Он повернулся и ушёл. Хип не окликнула его. Роджер закрыл глаза. Это был последний раз, когда они были вместе. Алекс сидел в подвале церкви, где Джеймс готовил ритуал. Топор в голове тяжелел — он всегда тяжелел, когда Алекс вспоминал. Боль была не физической — она была где-то внутри, там, где раньше была душа. — Ты чего? — спросил Джеймс, заметив, что Алекс смотрит в одну точку уже несколько минут. — Ничего, — ответил Алекс. — Просто думаю. — О чём? — О том, что всех, кого я знал, я предал. Или они предали меня. Не помню уже. Джеймс не стал уточнять. Ему было всё равно. Он вернулся к алтарю, проверяя символы. Алекс закрыл глаза и увидел пещеру. Увидел Хип, которая чистила щупальца, и Роджера, который лежал у неё на коленях. Услышал их голоса. — Ты наш, — сказала Хип. — Помни это. — Помню, — прошептал Алекс. Но он не был уверен, что они вспоминают о нём. *** Вечером в главном доме собрались все, кто входил в ближний круг. Тим, Брайан, Джефф, Тоби, Бен, Крест, Саша. Хип и Роджер тоже были здесь — на этом Безликий настоял. Комната была тесной, и воздух в ней стал тяжёлым от напряжения. — Джеймс готовит что-то, — начал Безликий, стоя у стола, опершись длинными бледными пальцами о столешницу. — Я не знаю, что именно, но это будет скоро. Может, завтра. Может, через неделю. — Опять нападение? — спросил Джефф, сидя на подоконнике. — К этому мы готовы. — Не нападение, — ответил Безликий. — Другое. Он не поведёт своих пожирателей в лес. Он ударит тоньше. — Что ты предлагаешь? — спросил Тим, стоя у двери, скрестив руки на груди. — Усилить охрану. Удвоить патрули. И не выходить за пределы леса в одиночку. — Я могу следить за сетью, — сказал Бен, не поднимая головы от ноутбука. — Если он попробует прорваться через сеть, я замечу. — Хорошо. — А если он попробует через сны? — спросила Саша. Все посмотрели на неё. Браслет на её запястье тускло светился — не ярко, но заметно, как уголёк в золе. — Он уже пытался, — сказала она. — Я видела его. — И что он говорил? — спросил Безликий. — Что я его кровь. Что я должна быть с ним. — Ты не пойдёшь, — сказал Крест. Это не был вопрос. — Не пойду, — согласилась Саша. — Но он может попробовать забрать меня силой. Безликий обвёл взглядом комнату. В пустом лице не читалось эмоций, но в голосе зазвучала сталь — холодная, неумолимая. — Всем быть наготове. Ловушки я поставлю сам. Патрули распределит Тим. Бен займётся сетью. Сашу попрошу не оставаться одной. Совет закончился. Парни расходились, обсуждая, кому в какую смену. Безликий остался у стола, глядя на карту леса, которую разложил перед собой — старую, потрёпанную, с пометками, сделанными разными чернилами. В общине, чуть после совета, Хип и Роджер сидели у костра. Роджер был спокоен — ходок дремал, и его пальцы не чернели. Хип смотрела на огонь и молчала. Её щупальца были втянуты, и она казалась почти обычной — если бы не глаза, чёрные, с голубыми светящимися зрачками. — Ты о чём думаешь? — спросил Роджер. — Об Алексе, — ответила Хип. — Где он сейчас? — У Джеймса, наверное. Помогает ему. — Он выбрал не ту сторону. — Он выбрал сторону, которая дала ему иллюзию свободы, — сказал Роджер. — Как и мы когда-то дали ему это. Хип покачала головой. Её щупальца чуть вздрогнули. — Я не злюсь на него. — Я тоже. — Но скучаю. Роджер взял её за руку. Его пальцы были холодными — от ходока, который внутри, — но Хип не отдёрнула. — Может, он ещё вернётся, — сказал он. — Не вернётся. Он слишком гордый. Они замолчали. Костер потрескивал, и где-то в лесу ухал филин. Алекс им не снился. Но они думали о нём. *** Безликий работал всю ночь. Он обходил границы леса, вплетая магию в деревья, в землю, в воздух. Ловушки были разными: одни — простые, сигнальные, которые срабатывали, если кто-то чужой переступал невидимую черту. Другие — сложные, с рунами, которые могли задержать даже сильного врага, опутав его невидимыми цепями. Он не уставал. Усталость давно стала для него чужим чувством. Но внутри, там, где жила память о человеческой жизни, ныло. Он знал, что этот лес и эти люди — его дом. И он не отдаст его без боя. На рассвете он вернулся в хижину, сел в кресло, закрыл глаза. Сна не было — только темнота, мерцающая на границе сознания. — Эй, — раздалось из угла. Он не удивился. Алекс сидел на подоконнике, сжимая в руках нож. Топор в его голове блестел в сером свете раннего утра. — Ты далеко забрался, — сказал Безликий. — Джеймс готовит ритуал, — ответил Алекс. — Он хочет забрать девчонку. Не телом — душой. — Я знаю. — Ты не сможешь её защитить. Не от этого. — Я знаю, но попробую. Алекс усмехнулся — горько, безрадостно. — Ты всегда был упрямым. — А ты всегда был на стороне зла. — Зла? — Алекс покачал головой. — Нет. Я на стороне тех, кто дал мне дом. Даже если этот дом — ад. Он встал, подошёл к окну. — Как они? — спросил он, не оборачиваясь. — Как и всегда, — ответил Безликий. — Живут. Алекс кивнул и исчез, растворившись в утреннем тумане. Безликий остался один. Он смотрел в окно, где вставало солнце, и думал о том, что грядущая битва будет не на мечах. Она будет внутри. В снах. В воспоминаниях.