Роза из другого мира

Ссора между Акестесом и Аристоклом началась с пустяка — из-за книги. — Ты опять взял мою копию "Алхимии чувств"? — возмущённо спросил Аристокл, держась максимально спокойно, но голос всё равно выдавал раздражение. — Это была наша копия. Пока ты не решил, что делить — ниже твоего философского достоинства, — парировал Акестес, беззаботно жуя сухофрукт. — Я только положил закладку! Это и называется "пользуюсь". — Это называется "заявляю территорию, как магический барсук". — Ты вообще читал, что там написано на полях? — Аристокл резко захлопнул книгу. — Я делал пометки. Это часть работы! — Я тоже делал пометки! — Акестес выхватил её и пролистал: — Вот, смотри — "страница 57: Аристокл, ты всё ещё не выспался. Подними голову от книги". Глубокая мысль, между прочим. — Ты невыносим. Даже твоя ирония начинает вонять лавандой. — А ты скучен, как лекция по хронологии древнего сна! После этих слов повисла зловещая тишина. Даже их волчата — призрачные, почти эфирные — замерли, уставившись на хозяев. Минуту спустя, не выдержав паузы, Акестес тихо добавил: — Прости. Это было... жёстко. Лекция была интересной. Ну, почти. Аристокл опустил глаза и кивнул. — А ты не воняешь. Ну, не всегда. — Ты хочешь сказать, что я — ароматизированный вызов судьбе? — Ближе к делу — лавандовый кошмар. Они оба хмыкнули. Напряжение рассеялось, как пар над чашкой травяного чая. Позже, уже вечером, они вышли прогуляться. По дорожкам, где свет фонарей плыл в воздухе, как мёд, и листья шептались на непонятном языке. — Ты всегда дерёшься, когда боишься быть нежным? — вдруг спросил Аристокл, глядя на волчат, которые гонялись друг за другом между корнями. — А ты всегда цитируешь философов, когда хочешь признаться в симпатии? — ответил Акестес, с привычной полуулыбкой. Они остановились под старой ивой. В воздухе — пахло мятой и сном. Аристокл взял его за руку. — Я не умею просто. Только сложно. — А я — не умею сложно. Только смешно, — ответил Акестес, и чуть наклонился к нему. — Но если хочешь… можем попробовать оба. Твоё сложно и моё нелепо. Вдруг получится красиво? И в этот момент оба их волчонка одновременно зарылись носами в листья, чихнули, и обиженно посмотрели на них. Видимо, их романтическая сцена была недостаточно волчьей. *** Керт и Велеслав изначально просто искали карту звездного неба. Ну, как «искали» — Керт шёл, куда вело чутьё (а это обычно прямо в сторону неприятностей), а Велеслав пытался притормозить его хотя бы морально. — Керт, тут же написано "вход только по приглашению". — Это значит, что нас просто ещё не пригласили. А мы заранее пришли, чтобы не опоздать. — Это запрет... — Это тест на смелость. В результате они оказались в полутёмной зале, где книги шептали сами себе. Не между строк — вместо строк. Там они и встретили двух вампиров. Девушку с глазами, в которых отражался дым свечей, и парня, у которого голос был, как шёлк, разрезанный лезвием. — Кто вы? — спросил Велеслав. — Никто, если вы нас не запомните, — ответила она. — И всё, если запомните правильно. Их имена прозвучали, как церемония: Селестина Из Харарии и Дориан Лаурентий. — Вы часто бродите без разрешения? — спросил Дориан. — Он — да, — указал Велеслав на Керта. — Я просто... завёлся. — А мы просто… ждём, — сказала Селестина. — И иногда встречаем тех, кто сам не знает, зачем пришёл, но приходит вовремя. — Это было поэтично. А теперь скажите проще — вы нас укусите? — спросил Керт, прищурившись. — Только если вы будете очень вкусными и очень согласными, — усмехнулась она. — Но пока — просто книги. И разговоры. Остальное зависит от времени. *** Цезония и Офелла отправились изучать местную фауну. Потому что… ну потому что никто больше не хотел, а им надоело сидеть в комнате и спорить, чья роза исчезла первой. И сначала всё было как надо: светящиеся стрекозы, цветы, поющие в полночь, и дерево, которое давало советы при касании. Но у пруда, где вода была тёмной, как чернила до сна, они столкнулись с двумя юношами, одетыми в белое и золото, как будто вышли из оперы, где каждый акт — философская трагедия. — Мы наблюдаем за вами не из любопытства, а из долга, — сказал один, поклонившись так, будто он не в лесу, а на коронации. — Скорее всего, из снобизма, — прошептала Цезония Офелле. — Скорее всего, слышали, — отозвался второй юноша с лёгкой усмешкой. — Мы не так глухи, как кажемся. Их имена были Август Левиан и Теодор Раллий. — Вы — элита Академии? — спросила Офелла, разглядывая их обувь, явно не для болот. — Мы — её зеркало. Иногда оно кривое. Иногда — слишком честное. — И что вы хотите? — Цезония уже начала подозревать странное. — Ничего. Кроме как быть рядом. Иногда стоит просто стоять там, где всё начнётся. Теодор вызвал из воды оленя, который светился луной. Животное посмотрело прямо на Офеллу — и исчезло, будто ничего и не было. — Это… это было предупреждение? — выдохнула она. — Это было приглашение. Но вы пока не поняли, куда. *** Ни один из них не знал, как именно они сюда попали. Сначала — просто переход между крыльями Академии. Потом — один лишний поворот. Потом — лестница, которой, казалось, раньше не было. И, наконец, тёмный коридор, будто вытянутый шёпотом. — Прекрасно, — буркнул Акестес. — Осталось только фонарь и табличку "Наблюдается". — Лучше табличку "Разворачивайтесь немедленно", — пробормотал Керт, глядя на стены. Те не отражали свет — они его пили. Впереди открылся круглый зал. Тихий, пустой, без видимых источников света. Но мягкое мерцание всё равно наполняло воздух, словно стены дышали ожиданием. — Тут красиво, — сказала Офелла, прищурившись. — Но... как-то по-неземному. — Заметка на будущее, — кивнул Велеслав. — Если где-то красиво, но непонятно — тут либо ловушка, либо откровение. Они вошли. Сразу же закрылась дверь за спиной. Ни звука, ни толчка. Просто... исчезла. — Ну отлично. Никакой клаустрофобии, только философский ужас, — выдохнул Керт. Они обернулись. По кругу, на расстоянии, стояли зеркала. Шесть. Ни больше, ни меньше. Каждое — ровно напротив них. Как будто ждало. — Я не чувствую магии в привычном виде, — пробормотал Аристокл. — Но здесь… что-то другое. Не заклятие. Воля. — Хуже, — добавила Цезония. — Здесь что-то думает. Именно в этот момент зеркала вспыхнули мягким свечением. Но отражали они не текущий момент. *** Когда стены впервые начали отражать не их, стало не по себе. Они стояли в круглом зале, окружённые зеркалами, будто забытыми временем. Только это были не просто зеркала — они показывали то, что могло бы быть. Аристокл Тейлор сделал шаг вперёд первым. В отражении он стоял на вершине башни, по плечам развевалась мантия с узорами, словно вытканными из звёзд. На груди — печать, сияющая, пульсирующая. Но рядом никого. Только бескрайнее небо. Один. — Ну… это либо я после третьего курса, либо заголовок "Один, но зато очень просвещённый", — хмыкнул он. Но глаза его на мгновение стали печальными. — Или слишком правильный выбор оказался слишком дорогим. Акестес Клаузиус усмехнулся, глядя в своё зеркало. Он был на троне. Не магическом, нет — каменном, обвитом шипами. Под ногами лежала разбитая маска — его собственная. Волк рядом был не живой, а каменный, покрытый трещинами. — О, шик. Ну всё как я люблю: стиль, трагедия, минимализм. Только один момент — почему я не улыбаюсь? — Потому что ты впервые серьёзен? — предположил Аристокл. — Не дай бог, — отозвался Акестес. — Хотя… интересно. Это как если бы я, наконец, перестал всё разыгрывать и стал... кем-то. Только, видимо, с ценой. Керт Пробстин молча стоял перед зеркалом. Внутри него был не он. Или, по крайней мере, не он сейчас. Мальчик с его лицом, но взгляд — холодный, пронзительный. В руках он держал артефакт, пульсирующий, как сердце. И за спиной никого. Даже Велеслава. — Ну, вот и всё, — сказал он хрипло. — Я знал, что в каком-то будущем я стану тем, кто больше не шутит. Пауза. — Надеюсь, это будущее сдохло от скуки. Велеслав Пробстин смотрел в отражение и не сразу понял, что видит. Он — в центре зала, наполненного людьми, и все они слушают его музыку. Но лицо у него закрыто маской. А в глазах — тоска. — Я играю для всех… но будто никто не знает, кто я. — Утешай себя тем, что ты знаменит, — сказал Керт. — Или хотя бы моден. — Я всегда хотел быть услышанным, — ответил Велеслав. — Только вот теперь думаю… если голос не твой, стоит ли им говорить? Офелла Лир смотрела в зеркало, в котором её не было. Ничего. Пустота. Сначала — пугающая, потом… почти притягательная. Но вот — движение. Из пустоты вырастает лес. И она — в образе полупрозрачной фигуры, у которой вместо глаз свет. — Я... будто стала частью чего-то. Или растворилась в нём. — Или переросла себя, — сказала Цезония. — Или перестала быть собой, — ответила Офелла. — Но звучит красиво, не спорю. Цезония Марлоу застыла перед зеркалом. В отражении — она в чёрном, без мечей и без улыбки. Стоит перед армией, но… не магической. Люди. Обычные. И она ведёт их вперёд. — Окей, я либо стала генералом, либо подалась в какую-то революцию, — пробормотала она. — Главное, чтоб не в налоговую, — тихо вставил Акестес. — В этом отражении я больше не ищу, — сказала Цезония. — Я уже нашла. И, похоже, решила, что делать. Но в этом лице… я себя боюсь. Пауза. — Хотя, возможно, я просто выгляжу слишком серьёзной. Когда последнее отражение замерло и свет потух, в центре круга — на полу — проявился символ. Фонарь. Пылающий. А внутри — глаза. — Мы снова видим его, — прошептал Велеслав. — Только не глазами. Изнутри. — Это не угроза, — сказала Офелла. — Это как... маркер. Узнали? Значит, уже не потеряетесь. — Утешаюсь, — хмыкнул Акестес. — Узнал себя, но мне бы теперь обратно себя от этого "себя" отмыть. Тишина. Зеркала тускнеют. Свет уходит. А дверь снова появляется — не там, где была. Теперь она — в стене, покрытой светящимися письменами. — Ну, это хотя бы выглядит, как выход, — сказал Керт. — Или как вход в более глубокую задницу. Но попробовать стоит. — Все видели то, что не сказали, — заметила Цезония. — Но, кажется, именно поэтому мы ещё здесь. — Потому что пока не определились, в кого верим, — тихо добавил Аристокл. — И кем хотим стать. Они вышли. За дверью — коридор. Обычный. С запахом трав, пыли и времени. Академия вернулась к себе. Но они — уже нет. И никто не обернулся. *** Каждому из них в ночь накануне приснился один и тот же сон — зал, зеркала, свечи… и голос: > Ты приглашён. Не по имени. Не по заслугам. По сути. Надень то, что скроет тебя. И приходи. Только ты увидишь вход. Утром в Академии всё выглядело обычно. *** Перед закатом каждый из них случайно оказался в зеркальном коридоре — проход, которого раньше не было. Отражения не повторяли движения. Они шептали, улыбались, подмигивали. Дверь в конце открылась сама. Внутри — бал, которого не было в расписании Академии. *** Это был не просто зал. Это был театр теней и иллюзий. Потолок — из живого стекла, над которым ползали светлячные духи. Музыка звучала прямо в голове, а не в ушах. Никто не называл себя, но все были кем-то другим. И каждый, войдя, видел себя — но старше. Или… совсем другим. *** Аристокл и Акестес — игра в “двух лиц” Они получили задание: найти друг друга среди гостей. Только никто не знал, кто как выглядит под магической маской. — Если я найду кого-то особенно красивого, просто начну спорить — если ответишь язвительно, значит, ты это ты, — шепнул Акестес перед входом. — А если тебя поцелуют случайно? — — Ты узнаешь. Или не ты. Они нашли друг друга ближе к полуночи — споря о философии морковки и роли уток в магической истории. Слишком в точку. Они вышли в оранжерею. Помолчали. — Я бы хотел, чтобы мы были не только в шутках, — сказал Аристокл. — А я бы хотел, чтобы ты перестал делать вид, что не замечаешь, как я смотрю на тебя. Тишина. Один шаг ближе. Музыка внутри головы усилилась. Потом — снова исчезла. *** Керт и Велеслав — комедия ошибок Близнецов разделили при входе, и каждому дали разные роли: Керту — “агент хаоса”, Велеславу — “невинный провидец”. Керт: — Мне сказали развалить заговор. А я пока только подрался с ананасом. Он оказался вампиром. Велеслав: — Я случайно предсказал падение потолка. Он реально начал трескаться. Я спрятался под платьем девушки с рогами. Братья воссоединились, когда на сцену вывели иллюзорную копию Академии — и каждый мог изменить одну вещь. Керт убрал часы. Велеслав добавил окно. Они переглянулись. — Если это всё было правдой… — То мы что-то изменили. Но что — узнаем завтра. *** Цезония и Офелла — балет загадок Девушки попали в маскарадный танец, где нужно было выбрать себе пару по тени, а не по лицу. Офелле достался парень с шрамом через всю спину, но он танцевал, будто знал её с детства. Цезония — элегантный маг с глазами, которые... двигались не синхронно с телом. — Ты двигаешься, а тень — нет, — заметила Цезония. — А ты замечаешь больше, чем кажется. Это опасно. — Это кокетство? — — Это предупреждение. Позже, уходя, она увидит, как он исчезает в зеркале, словно растворяясь — и его тень оборачивается последней. Офелла же найдет под туфлей записку: > Ты танцевала не с ним. А с тем, кем он был. Или кем будет. *** В полночь всё замерло. Свечи вспыхнули багровым. Иллюзии рухнули. Перед героями — огромное зеркало, в котором каждый увидел не себя, а того, кем может стать. Кто-то — один. Кто-то — в цепях. Кто-то — повёрнутый спиной к другим. Все шестеро вышли в тишине. И лишь после, на холоде академического крыльца, Цезония сказала: — Что-то нам показали. Но не факт, что это — предупреждение. Может, это вызов. Акестес вздохнул: — Можно я вызов проигнорирую? У меня ещё сапоги натирают. *** Каждое поколение должно пройти это — ночь в Зачарованном Лесу, где магия отступает, а остаются только страхи, тени и правда. Ни карт, ни свечей. Только тихое, почти уважительное ожидание, что ты встретишь там что-то важное. И не обязательно приятное. > Не ищите логики. Не ищите друзей. Просто… идите. И они пошли. *** — Ну конечно. Как только я начала надеяться на нормальную ночь — здравствуй, мрак, сырость и Пробстин с лицом, как у злого кабачка. — А ты всё такая… — Керт замолчал. — Ладно, я передумал. Не хочу умирать раньше времени. Они долго шли молча, пока Цезония не сказала: — Ты часто злишься. На что ты злишься прямо сейчас? — На то, что мне приходится быть кем-то, кто “не Велеслав”. Понимаешь? — Понимаю. Я… тоже не люблю, когда меня воспринимают как “взрослую среди детей”. Вокруг шептал мох. Над головой — жутко тихо. Керт сел на валун. — Я ведь даже не уверен, кто я вне этой тени. А если это всё, что во мне есть? — Ты знаешь, как много ты значишь? Даже в тени. Иногда — особенно в ней. Он поднял взгляд. Медленно. С благодарностью. — Если ты снова скажешь что-то умное, я, возможно, заплачу. — Я сохраню это до следующего раза. Может, тогда обнимемся. — Я не обнимаюсь на первой поляне. Они рассмеялись. Тихо. Честно. И пошли дальше. Вместе. *** — Ну, конечно. Только я мог попасть в обряд с той, кто разговаривает с тенями. — И ты — с тем, кто делает сарказм единственным способом не сойти с ума. Как мило. Они нашли полуразваленные колонны. На стенах — следы когтей, символы, которые двигались, когда их не смотрели. В центре — зеркало, но в нём отражались не они, а чужие лица. — Ты тоже это видишь? — прошептал Акестес. — Это… их старое. Чужое. Лес помнит чужие страхи. — Потрясающе. Мы буквально в доме воспоминаний. Хотел бы я забыть хотя бы утро с кефиром в столовой. Офелла улыбнулась. — Знаешь, я всегда думала, что ты смеёшься, потому что так проще. Но сейчас... тебе страшно, да? — А тебе нет? — Мне всё время страшно. Просто я называю это интуицией. Они замолчали. Только зеркало гудело, как старое радио. — Ты не так ужасен, как казался в первый день, — мягко сказала она. — Ты… больше, чем кажешься. Как многослойный пирог страха и пронзительных взглядов. Она протянула ему руку. Он взял её. — Пусть лес унесёт с нас хоть немного этого ужаса. А если нет — я хотя бы не один. *** — Вот это поворот. Я думал, меня кинут с Кертом. Но, видимо, лес решил, что мне нужен лиричный фон. — А я думал, мне дадут Офеллу. Или тишину. Хотя ты, в общем, второе с бонусами. Шли долго, почти не говоря. Велеслав молчал, пока не сказал Аристоклу: — Тебе тяжело быть тем, кто всегда ведёт? — Иногда я бы хотел, чтобы кто-то сказал: “Ты можешь не решать всё.” Но… я не умею не решать. — Ты боишься, что если отпустишь — всё рухнет. — А ты боишься, что если скажешь вслух что-то важное — всё изменится. Велеслав кивнул. — Я видел в воде нас. Старше. Ты один, стоишь на сцене. Я — в библиотеке, с чем-то тяжёлым. Но мы не вместе. — А может, лес просто пугает. Чтобы мы увидели, что может быть — если мы не выберем по-другому. Пауза. — Хочешь, я первый выберу? Он подошёл ближе. Взял руку Аристокла. Не сильно. Просто — удержал. — Ты можешь не решать всё сам. Хотя бы в лесу. И они шли, не отпуская руки. *** На рассвете, когда туман рассеялся, Академия снова всплыла из золотого света. Они возвращались… не те, кто ушли. Никто не спрашивал: "Что было?" Но взгляды стали внимательнее. Прикосновения — мягче. И даже молчание — уже значило что-то. *** Утро в Академии началось не так, как обычно. Ни будильников, ни спорящих близнецов, ни бодрого воя волчат. Только лёгкий туман за окнами и... письма. Каждый нашёл своё. Лежало прямо на подушке — чёрный конверт, ни имени, ни печати. Бумага — тёплая на ощупь. Почерк — будто чужой, но в каждой строчке — ты. Их было шесть. Шестеро героев. Шесть маленьких вторжений в их самые личные мысли. Письмо Аристоклу: "Ты боишься не боли. Ты боишься, что за тобой никто не пойдёт, если ты ослабнешь. Но ты не обязан всегда знать путь. Иногда, идти рядом — достаточно." Аристокл молча читал строки. Пальцы сжимали бумагу так, будто могли раздавить истину. Он встал, прошёлся по комнате. Вернулся. — Это… не сон? — Нет, — бросил Керт, подбрасывая свой конверт. — Очень даже бодрствую. Особенно от такой подлянки с утра. Аристокл посмотрел на Акестеса. — Ты?.. — Если бы я хотел тебя выбесить, я бы использовал более витиеватые формулировки, — сухо отозвался тот. — Меньше поэзии, больше язвительности. Письмо Акестесу: "Ты притворяешься, что всё смешно, потому что боишься, что серьёзность сделает тебя уязвимым. Но шрамы тоже могут быть красивыми." Он долго молчал. Потом хмыкнул. — Красивыми, да? Как коллекция в музее травм. Очаровательно. Он оглядел остальных. — Ладно. Допустим, кто-то действительно следит за нами. Так что дальше? Нас будут "лечить письмами" каждое утро, как таблетки? — Тебе не легче, что тебя видят? — спросил Велеслав. — Нет. Я не витрина. Я — строитель. Мне нужно контролировать хаос, а не лить на него слёзы. Но голос его стал тише. Письмо Керту: "Ты огрызаешься, потому что тебе страшно. Страшно, что за бравадой — пустота. Но ты не пустой. Ты — грохот грома, который всё ещё ищет своё эхо." Керт подкинул письмо и поймал, будто срывался на уличный спектакль. — Ну всё, теперь я не только злой, но и глубокомысленно страдающий. Какой прогресс. — Ты всегда такой? — спросила Цезония. — Или только когда тебя трогают? — Когда меня читают, как дневник без замка — да, я злюсь. А ты бы не стала? — Я бы сожгла письмо. Но ты его держишь. Он прикусил губу. И сжал конверт. Письмо Велеславу: "Ты боишься, что без брата — тебя не будет. Но ты — не половина. Ты целый, даже если тише. Даже если не кричишь." Он вскинул глаза на Керта. — Ты знал, что я иногда молюсь, чтобы ты просто уснул первым, и я мог услышать свои мысли? Керт поднял бровь, но не отрезал в ответ. — Это не плохо. Я просто хочу знать, кто я — без зеркала рядом. — Ты — ты. И, честно, иногда слишком добрый для этой Академии. — Ты просто жестокий для равновесия. Письмо Офелле: "Ты веришь в знаки, потому что хочешь знать: всё не зря. Что страдания — не случайность. Что всё ведёт куда-то. Но иногда знак — это просто ты, у зеркала." Она читала письмо трижды. Потом сложила аккуратно и положила себе в ладони. — Они видят, как я жду ответы. Видят, как я сомневаюсь. Даже когда улыбаюсь. — Ты всегда думаешь, что сны — подсказки, — мягко сказал Велеслав. — Может, и это — сон. — А может, кто-то действительно хочет, чтобы мы проснулись. Письмо Цезонии: "Ты строишь логические стены, чтобы не видно было сердца. Но твой юмор — это крик. Ты умна. Сильна. Но ты имеешь право быть мягкой. Даже неидеальной." Она усмехнулась. — Такое ощущение, что письмо писала моя внутренняя бабушка, читающая меня сквозь Wi-Fi. — Трогательно, — фыркнул Акестес. — Нет, серьёзно. Мне даже неловко. Как будто кто-то шарился в черновиках моего разума. — Добро пожаловать в клуб, — заметила Офелла. Цезония вздохнула, сложила письмо и сунула в карман. — Ладно. Пусть будет. Пусть они знают. Я тоже хочу знать, кто это. *** За окном, сквозь утреннюю дымку, вспыхнул свет. Одинокий фонарь. Он не качался, не мигал. Но казалось — он смотрит. Как в ту ночь, когда только началась их история. — Он снова там, — шепнула Офелла. — Что если… это и есть "он"? — спросил Аристокл. — Наблюдатель. — Наблюдатель с поэтической душой? — хмыкнула Цезония. — Ну хоть не с топором, — пробурчал Керт. Свет погас. Но чувство не ушло. Кто-то знал их. Кто-то хотел, чтобы они узнали себя. И это было... началом. *** Утро началось с запаха хлеба. Не магического, не загадочного — просто хлеба. Кто-то с кухни опять решил устроить выпечку в шесть утра, и вся Академия пахла так, будто в ней жил один гигантский булочник. — Если я выйду в коридор и там будет кентавр с фартуком, я не удивлюсь, — пробормотал Керт, выбираясь из постели. — Я больше беспокоюсь, что он в передничке и с корзинкой для подачи, — откликнулся Велеслав, уже застёгивая рубашку. — Это будет... чарующе. На общем балконе в лучах утреннего солнца уже сидели Офелла и Цезония, с чашками настоя и книгами на коленях. — Ты правда читаешь "Очерки Травной Этики" по доброй воле? — прищурилась Цезония. — Ага. Тут есть глава о том, как растения обижаются, если их рвут без предупреждения. — Так. Если меня снова цапнет горшечная фиалка в холле, я буду знать, кого винить. Из холла появился Аристокл — с куском поджаренного хлеба и, как всегда, с лёгкой тенью усталости под глазами. Он сел рядом, молча, но взгляд его мягко скользнул по группе. — Кто-то сегодня не командует? — удивился Акестес, подходя с чашкой чего-то дымящегося. — Я тренирую навык молчаливого присутствия. Лидер в пассиве. — Наконец-то. Может, ты ещё научишься проигрывать спор без трагедии. — Я умею проигрывать. Просто не люблю. Керт тем временем сел на перила, покачивая ногой. — Сегодня без уроков. Академия объявила “день самостабилизации”. — Что это вообще за повод? — удивилась Цезония. — Кажется, это значит: “Мы не знаем, что делать с подростками на грани нервного срыва, дайте им просто полежать.” — Подходит, — протянул Велеслав, вытягиваясь на лежаке. — Я за стабилизацию. Полную. *** Чуть поодаль, на краю сада, в тонком утреннем тумане, игрались духовные образы волчат — тонкие, как дым, но яркие. Один — более резкий, прыгал по камням, как отголосок Керта. Второй — плавный и круглый, будто воплощение добродушия Велеслава. Они иногда сталкивались носами, вызывали слабое свечение, потом снова разбегались. — Они снова на пару, — улыбнулась Офелла. — Я думаю, они спорят, кто из вас главный. — Главное — они хотя бы общаются. В отличие от некоторых в нашей группе. — Я слышу, Пробстин. *** Аристокл и Акестес позже пошли бродить по двору Академии. Иногда молча, иногда споря, но всё без острых углов. — Ты всегда всё держишь под контролем? — спросил Аристокл, наблюдая за тем, как Акестес ловко развешивает сушиться травы из оранжереи, будто это не прогулка, а стратегическая миссия. — Кто-то же должен. Ты — идейный, я — практичный. Иначе мы бы давно жили в пещере. — Мы и так почти живём в пещере. Только с окнами. Он улыбнулся. Акестес усмехнулся в ответ. Потом вдруг серьёзно: — Ты знаешь, ты не обязан быть идеальным, чтобы мы тебя уважали. Даже если ты в пассиве. — Ты только что меня похвалил? — Нет. Это была стратегическая подача уважения в дозированном формате. Они оба засмеялись. *** Керт дремал на подоконнике. Велеслав что-то записывал в блокнот. Цезония убеждала библиотечную сову выдать ей “запретную” книгу (“просто потому, что слово ‘запретная’ звучит вызывающе”), а Офелла разглядывала в капле росы отражение… света. Будто в нём на секунду снова промелькнул знакомый силуэт. Но она ничего не сказала. Просто обычный день. И иногда именно они — самые важные. *** Позже, когда утро окончательно растеклось по Академии мягким светом, Керт и Велеслав, как водится, начали спор. — Я тебе говорю, там кто-то живёт. Я видел, как свет зажёгся на третьем этаже Западной башни! — сказал Керт, указывая на старую, частично заброшенную часть Академии, где, по слухам, обитали исключительно пыль и мыши. — Это была молния. Или кошка. Или ты ел слишком много абрикосов перед сном, — невозмутимо ответил Велеслав, не отрываясь от блокнота. — Окей, спорим. Если я туда пойду, и что-то найду — ты будешь мне должен неделю делать задание по алхимии. Если нет — я готов варить твою вонючую капусту с пепельником хоть всю неделю. Велеслав приподнял бровь: — Договорились. Только не забудь фонарь. И носки. Призраки не уважают босоногих. Керт ускакал в сторону башни, прихватив бутерброд и свечу, потому что, по его словам, «так атмосфернее». Офелла пробормотала: — Он реально идёт в башню в одиночку с бутербродом и свечкой… — Да. И я не уверена, что бутерброд не окажется главной защитой, — добавила Цезония. *** Тем временем Офелла, Цезония и Акестес оказались в библиотеке, где в одном из дальних залов что-то шевелилось. И это что-то… хрустело. — Ты слышишь это? — спросила Цезония, наклоняясь к высокому шкафу с надписью "Справочники по магии грибов." — Я слышу капусту, — уверенно сказала Офелла. — Что? — Капуста. Это же... классическое звучание капусты. Хрустящая, но вяло. Как если бы кто-то жевал её из вежливости. Они осторожно обошли стеллаж… и обнаружили библиотечную сову. Она сидела рядом с тарелкой тушёной капусты и — судя по выражению клюва — явно страдала. — Клянусь, это не я её накормила! — вскинула руки Цезония. — У неё кулинарный кризис идентичности. Видимо, слишком много читала о рационе людей, — заключил Акестес. *** Керт вернулся минут через сорок. Грязный. Недовольный. И… молчащий. — И? — хитро спросил Велеслав, даже не оборачиваясь. Керт бросил на стол старый, потрёпанный предмет. Это была кукла — явно старая, магическая, с выцветшими нитями и крохотным кулоном на шее. — Она сама мне в руки упала. С потолка. Там никого не было. Я её не трогал. Она меня тронула. — Может, она хотела бутерброд? — предположила Цезония. — Я с призраками не делюсь. Велеслав вздохнул: — Хорошо. Засчитываю. Сдавай зелья на алхимию. Но куклу — пусть лучше хранит Офелла. У неё талант к странностям. — Ты тоже мне комплимент сделал, как Акестес Аристоклу? — прищурилась она. — Я комплименты делаю только тем, кто не кормит сову капустой. И день потёк дальше — такой же обычный, как и всё необычное, что с ними происходило. Вечером они сели вместе: кто на полу, кто на подоконнике, кто у стены. У каждого была кружка. У каждого — немного усталости в плечах. И всё же: никто не хотел спать первым. *** Солнечный свет пробивался сквозь витражи, играя на полу странными цветами. В общем зале было тихо. Кто-то листал книги, кто-то подтягивал чаёк с чем-то сладким, кто-то просто сидел у окна, не делая вид, что занят. — Если подумать, мы уже здесь… сколько? Неделю? Месяц? — протянула Цезония, разваливаясь на диване. — А ощущение — будто лето прошло в какой-то выдох. — Слишком поэтично для тебя, — заметил Акестес, не отрываясь от черчения каких-то схем. — Тебя точно не подменили? — Подменили бы — ты бы первым почувствовал. Я бы стала молчать, а ты бы стал счастливее, — фыркнула она. Керт подтянул ноги к себе: — Знаете, что странно? Здесь дни такие… одинаковые. Но в то же время — ни один не такой, как вчера. — Это называется взросление, братец, — подал голос Велеслав. — Поначалу думаешь: "О, магическая школа, загадки, подвиги." А потом влюбляешься в тишину перед завтраком. — Кто-то здесь стал философом от травяного чая, — пробормотал Акестес. Аристокл, всё это время молча глядевший в окно, вдруг сказал: — Мне нравится, что мы просто сидим. Без спасения мира. Без порталов. Без "кого оставим охранять фланг". Офелла кивнула, обняв подушку: — Иногда настоящая магия — это когда никто никуда не опаздывает, и все рядом. Наступила короткая пауза. Не тишина, нет — просто хорошее молчание. Так молчат, когда всё сказано, и ничего не надо доказывать. Потом Керт не выдержал: — Ну ладно. Кто за то, чтобы вытащить матрас в сад и устроить лежачий клуб “Сопротивление ответственностям”? — А ты в нём что, почётный президент? — уточнила Цезония. — Я — единственный член и идейный вдохновитель. Мы не встречаемся, не принимаем решений, и у нас нет устава. — Идеальный клуб. Запишите меня, — хмыкнул Аристокл. Офелла зевнула: — А можно я просто буду спать рядом с клубом? Без обязательств. — Вот это дух Академии! — протянул Велеслав. — Ленивый, сонный, слегка саркастичный — и всё равно удивительно живой. *** Поздний день начинал уступать вечернему свету. Небо над Академией — полосами золотого, лавандового и синего, как будто кто-то нарисовал его акварелью, а потом забыл дорисовать углы. Они шли по дорожке, петляющей между стеклянными оранжереями, скамейками и ленивыми кошками, которые будто были старожилами магии. Иногда проходили мимо тихих арок, где уже горели фонари — тёпло, мягко, почти как свечи. Акестес шёл рядом с Аристоклом, периодически подкручивая кисточку из волос и делая вид, что рассматривает растения. — Так. Если б я был таинственным древним прорицателем, где бы я прятал страшную тайну? — пробормотал он. — В книге, которую никто не читает. Или в чайнике у декана, — отозвался Аристокл, лениво шагая рядом. — Вот именно! Поэтому я больше доверяю кошкам. Они всё видят. Особенно та — у неё подозрительно человеческий взгляд. — Хочешь сказать, мы в магической Академии, и тебя больше пугает кошка, чем тот фонарь с глазами, что мы видели на прошлой неделе? — Фонарь хотя бы не мурчит, когда я ем. Это давит морально. За ними шли близнецы — Керт и Велеслав, споря шёпотом о том, кто быстрее соберёт сны в ловушке снов (спор был начат ещё утром и перетёк во все разговоры). — Я говорю, если бы ты спал глубже, у нас бы ловушка не сломалась! — Керт покачал головой. — А если бы ты не трескал шоколад перед сном, мы бы вообще видели нормальный сон! — возразил Велеслав. — Так это и был мой план — накормить сон, чтобы он сам к нам пришёл! Цезония и Офелла шли чуть в стороне, поднимаясь по ступеням к смотровой площадке. Цезония держала блокнот, в который рисовала что-то простое — вроде окон, цветов, или профиль кого-то из друзей. — Ты заметила, что когда мы просто идём и никто нас не толкает в эпопею, они ведут себя как обычные… дети? — усмехнулась она. — Мне нравится. Когда Керт не орёт, Акестес не строит планы покорения магического правительства, а Аристокл не вглядывается в горизонт, как будто ждёт всадника из будущего — это всё очень трогательно, — улыбнулась Офелла. — И всё равно внутри них — буря. Просто сегодня… отлив. Они подошли к скамейке. Все шестеро устроились полукругом. Кто-то притянул ноги. Кто-то вытянулся. Кто-то молчал — и это молчание не требовало продолжения. А потом Цезония, смотря на закат, сказала: — Знаете… Вот говорят, что магия — в великих заклинаниях, в древних книгах, в артефактах. А я думаю — она вот здесь. Когда ничего не рушится. Никто не кричит. Никто не уходит. — Когда просто вместе, — кивнул Велеслав. — И чай вовремя наливают, — добавил Керт. — И никто не спрашивает: "А когда уже финальная битва?" — простонал Акестес. Аристокл усмехнулся и закрыл глаза. — А если бы это и был весь смысл — просто вечер, просто друзья, просто небо? Наступила пауза. А потом… заговорили снова. Уже ни о чём — о кошке на крыше, о том, как пахнут книжные залы по утрам, о том, кто придумает лучшую систему хранения варенья в подземельях. И день ушёл, оставив после себя мягкую прохладу, золотой след на стенах и ощущение, что в этот день всё было правильно. *** Когда остальные немного отстали — то ли чтобы разглядеть странную птицу с двумя хвостами, то ли специально — Аристокл и Акестес остались вдвоём. Тропинка вела вдоль старой стены Академии, поросшей мхом и виноградом, сквозь который пробивались золотые лучи уходящего солнца. Молчали. Не потому что нечего сказать — просто было достаточно тишины. — Не думай, что я специально иду рядом, просто у тебя шаг невыразительно медленный, — бросил Акестес, не глядя. — Ты каждый раз стараешься звучать как человек, которому не всё равно, но по договору нельзя, — усмехнулся Аристокл. — Что ж… я — профессионал. Холодность уровня "не трогай, я почти загадка". Аристокл медленно повернулся к нему. — Ты не загадка. Ты — сорок процентов упрямства, тридцать — язвительности и остальное — странная смесь одиночества и гениальности. Загадка — это когда хотя бы один компонент непонятен. Акестес замолчал. Потом усмехнулся краем губ. — Это был почти комплимент? Или ты просто очень вежливо меня разложил по полочкам? — А если и то, и другое? В этот момент они остановились — впереди, чуть сбоку, открывался вид на долину. Под ними — крыши Академии, залитые оранжевым светом, а дальше — леса, в которых вот-вот погаснет день. Акестес сел на парапет и замер. Затем, почти не глядя: — Слушай… если бы всё это — магия, испытания, ночи, когда мы не знаем, проснёмся ли — если бы этого не было, ты бы всё равно… Он запнулся. — Ты бы всё равно остался рядом? Аристокл подошёл ближе. Встал рядом. Помолчал. — Ты думаешь, ты интересен только потому, что рядом магия? — Я думаю, я отвлекающий элемент. Удобный хаос в твоей системе. — А мне нравится, как ты мешаешь моей системе. Акестес чуть наклонился, будто разглядывая край неба. — Если ты сейчас скажешь, что я как закат, я прыгну вниз. Стилистически, конечно. Аристокл усмехнулся. — Нет. Закат — слишком предсказуем. А ты — как вспышка молнии, которую ждали не здесь и не сейчас. И от этого — важнее. Пауза. Долгая, как задержка дыхания. Акестес медленно покачал головой. — Ты умеешь говорить так, что у меня нет ни одного хорошего саркастического ответа. Это нечестно. — На сегодня я могу это себе позволить. И он легко коснулся пальцами руки Акестеса — не как случайность, а как то, что было задумано давно, но ждали подходящего света. А он — был. Прямо сейчас. Вокруг них. Где-то вдалеке зашуршали шаги — остальные приближались. Акестес медленно встал и, не отпуская взгляда, пробормотал: — И если ты когда-нибудь исчезнешь в драматическом всполохе магии — знай, я достану тебя. Даже если придётся спорить с богами. — А если ты исчезнешь — просто дай знак. И я пойду следом. Они вернулись к остальным. Ничего не изменилось. И всё стало немного тише внутри.