Снизу вверх

Командор Смит возвращался из офицерской бани. Даже там ему не дали расслабиться: салютовали, отдавали честь, пожимали руку, и всё это — в чем мать родила. Не очень-то приятно во время приветствия смотреть на чужие гениталии. Лишь одного человека Эрвин рад был видеть без одежды. К нему и спешил. Они с Леви прибыли в Митру еще днем, но встреча с Закклаем была назначена на завтра. После провальной экспедиции в королевском совете снова поднимется вопрос о заморозке финансирования, а допускать этого нельзя. Эрвин готов был снести что угодно на своем пути, но даже ему нужна была пауза: он устал быть командором Смитом и хотел побыть просто Эрвином, наконец. Их разместили в гостевой секции полицейской казармы, в комнате на двоих. На этаже, кроме них, не было ни души. Впервые чувствуя облегчение за последние дни, Эрвин вошел в комнату и запер за собой дверь. Леви что-то читал, сидя на стуле. Он был без брюк и в белой рубашке Эрвина. Завел новую причудливую манеру — надевать его, Эрвина, вещи, в которых поместилось бы трое таких Леви. В плечах она, естественно, была неприлично широка и сидела криво, обнажая ключицу. Подол доходил до середины бедра, рукава — широкие и длинные — закатаны аж до локтей. По неясной причине Леви облюбовал именно эту рубашку, и Эрвин не просто так взял ее в поездку. Раз Леви нравится — пусть носит, есть в этом что-то приятное. — Тебе очень идет, но если бы зашел кто-то чужой? — спросил Эрвин для проформы. — Похуй, — отозвался Леви, не отрываясь от бумаг. Красивый. В тихом вечернем свете его тонкие черты сгладились: спрятались морщинки, смягчился поворот головы, круглее кажутся щеки — словно он помолодел и сбросил с сердца печаль. Эрвин приблизился, склонился над ним и начал целовать шею, спускаясь губами к торчавшей из-под ворота ключице. Погладил голое бедро, отметив, что, кроме рубашки, на Леви совсем ничего нет. Очень располагает к быстрой прелюдии ртом или рукой, а потом можно сразу к главному… Эрвин отстранился, почувствовав, что увлекается. Леви нахмурился — кажется, недоволен, что больше не целуют, — но у Эрвина на сегодня был другой план. — Читаю твой рапорт для Закклая, — сообщил Леви, взмахнув листочками. — Много воды. Всё, что ты тут понаписал, можно выразить одной фразой: «Я сосал, меня ебали». — Вот не надо тут. Этого еще не было, — с усмешкой ответил Эрвин. Он отошел к окошку и плотно задернул портьеры — на всякий случай, от любопытных глаз. Огоньки свеч создавали в комнате уютный и интимный полумрак. Эрвин сбросил с плеч шинель, выпустил и расстегнул рубашку. Снял сапоги и размотал портянки, стянул узкие форменные брюки вместе с трусами. Пол холодил босые ступни, руки и ноги покрывались гусиной кожей. Не в последнюю очередь — от предвкушения. Раздетый догола и в одном лишь галстуке-боло, Эрвин вернулся к Леви и опустился на колени возле его ног. Высокий Эрвин почти всегда смотрел на Леви сверху вниз, но порой хотелось вот так — снизу вверх. Эрвин осторожно коснулся руки, лежавшей на подлокотнике стула. Леви на него даже не взглянул, и Эрвин провел кончиками пальцев по предплечью, обводя выпуклые вены, и взялся за его маленькую узкую ладошку. По-женски изящная, по-мужски грубоватая, она утонула в крупных руках Эрвина. Он погладил ее, прижался губами к тыльной стороне. Леви вздрогнул, но позволил и даже отвлекся от чтения. — Если ты чего-то от меня хочешь… — начал он, покосился на Эрвина и замолк. Леви отнял ладонь, медленно протянул ее ниже, к шее Эрвина, и кончиками пальцев поддел галстук-боло. — Ясно, — бесцветно сказал он и уткнулся взглядом в отчет, а ладонью подпер голову. Пары зажженных свеч было мало для чтения, но в бумаги Леви смотрел уж очень убедительно: дескать, попробуй пойми, Эрвин, — подхватил он игру или сегодня настроения нет? Совсем не хотел бы — так бы и сказал: «Эрвин, иди на хуй со своей хуйней, заебал». Никогда не стеснялся говорить, как есть. Его молчание значит, что приглашение принято. Эрвин склонился до самого пола, чтоб поцеловать маленькую босую ступню. Щиколотки такие тонкие, что их запросто можно обхватить одной рукой… Эрвин поцеловал другую ступню. Так подданный целует руку короля. Так верующие прикладываются к святыне. Но что святыне его поцелуи? Леви даже не шелохнулся. Эрвин распрямился и положил голову к нему на голые колени, потерся об них щекой. Сверху шурхнули бумаги; на макушку легла ладонь. Удалось добиться его внимания. Эрвин поднял взгляд на Леви. Тот смотрел на него снисходительно, капельку уставше и печально — ничего особенного, его обычное выражение лица. Эрвин поочередно поцеловал его колени, скользнул губами по твердым бедрам, приподнял рубашку и глянул между ног: сморщенный член лежал расслабленно. Леви нисколечко не завелся. С его собственного члена, стоящего колом, тягуче капнуло на бедро. Эрвин слегка развел его колени и неторопливо поднимался к промежности, целуя внутреннюю сторону бедра и едва сдерживаясь, чтобы не впиться до засосов. Эрвин бы молился этим мраморным бедрам, как культисты молятся трем Стенам. Он потянулся, чтоб накрыть ртом весь член, вместе с яичками, когда сверху на него обрушилось холодное: — Нет. Да какого!.. Эрвин бы спорил, требовал, да просто взял бы, что хочет, — но это слово Леви, и он должен слушаться. Раз надел боло на голое тело, надо играть по правилам, пускай и негласным. — Можно? — спросил он у Леви, намереваясь расстегнуть нижнюю пуговицу своей — вернее, уже его — рубашки. Леви кивнул. Эрвин расстегивал медленно, любуясь телом, что ему открывалось. Если кончики пальцев положить на талию, то на животе большие пальцы лягут внахлест — настолько Леви тонкий, но при этом совсем не хрупкий — под кожей видны плотные и широкие бугры мышц, туго и сухо оплетающие скелет. Удивительно, что он такой миниатюрный, но при этом так мужественно сложен. Маленькое чудо, сокровище, которое Эрвин достал из-под земли. Эрвин целовал его живот, водил по нему языком. Он был голоден до Леви и его гладкой белой кожи, облизал бы его всего, как сахарного, чтоб упиться его удовольствием. Хотя что себе врать? Больше всего удовольствия получал сам Эрвин. От живота он плавно подобрался к самому вкусному и обвел языком маленький, как ягодная косточка, и чувствительный к ласке сосок. Услышав низкий вздох Леви, Эрвин задержался здесь: бережно ущипнул, поцеловал другой сосок, втянул ртом. Прохладные пальчики мимолетно погладили его щеку, подбородок. Неужели награда… Или Леви просто проверяет, побрился ли он? Эрвин только что брился, но все равно сомневался — заслужил ли он нежное прикосновение? Конечно, нет. Леви наплевать на его ласки, он просто их позволяет. Щедрый подарок с барского плеча: мол, трогай меня и прислуживай, если тебе так надо. А Эрвину было очень, очень надо. В своей спальне Эрвин мог носить ему чай, не поднимаясь с четверенек. Массировал ступни, приносил в зубах вещи, служил подставкой для ног. Однажды во время игры Леви заметил пятно на полу — и Эрвин на коленях пополз оттирать, и оттер бы собственным языком, если бы Леви так сказал. Сейчас Эрвин тоже готов был сделать всё, что Леви попросит. Но Леви лишь равнодушно смотрел сверху и ничего не просил. Его губы, тонкие и обветренные, но такие желанные, Эрвин сегодня еще не целовал. Не вставая с колен, он потянулся к Леви, но тот молча отпрянул от поцелуя. — Пожалуйста! — взмолился Эрвин, глядя ему прямо в глаза. Зрачки были так расширены, что радужка напоминала тонкое серебряное колечко. — Ладно, — коротко сказал Леви — словно бросил подачку. Эрвин отдался на эту милость, будто вкусил манну небесную: вновь потянулся снизу вверх и накрыл губами его узенький ротик, весь целиком. Хотелось заинтересовать его, понравиться, посильней возбудить. Сам Эрвин уже полыхал: от близости его тела, от поцелуев, от показного спокойствия. Он целовал Леви грубо и сжимал слишком сильно, аж постанывая от желания затискать и искусать, но держался из последних сил. Холодная ступня прислонила мокрый член к животу. — Не терпится? — спросил Леви с насмешкой. Он встал со стула и, возвышаясь над Эрвином, взялся за свой налившийся член, оттянул крайнюю плоть и ткнул головкой Эрвину в нос. — Раз ты так хочешь, отсоси мне. Эрвин облизнул губы и обхватил ими член. Он очень старался: втягивал щеки, крутил языком по головке, пропускал член в горло. Давился, задыхался, обливался слюнями и слезами — но ради тихих коротких стонов Леви он готов был хоть захлебнуться насмерть, лишь бы обласкать его и ублажить. Вдруг Эрвина крепко схватили за волосы на затылке. Леви, не церемонясь, трахал его в рот и даже дернуться не давал. Использовал. От этой мысли Эрвину стало совсем хорошо: он расслабился и позволил Леви обращаться с ним, как вздумается. Когда тот дал отдышаться, Эрвин, вытерев рот и прокашлявшись, сказал: — Хочешь взять меня? — Имеешь в виду — выебать? — невозмутимо уточнил Леви. От возбуждения у Эрвина в теле поджалось вообще всё. — Выебать, — произнес это сладкое слово Эрвин и повторил еще раз: — Хочешь меня выебать? — Делаешь предложение, от которого невозможно отказаться, командор, — ехидно бросил Леви. — Дуй в постель. До кровати Эрвин дополз на коленях. Видел бы кто эдакого командора Смита! Ползает по полу голый перед младшим по званию, целует ему ноги и выпрашивает, чтобы до него снизошли и выебали. Где-то в жизни он свернул не туда? Возможно. Эрвин не жалел ни о чем. Леви тем временем порылся в его саквояже и принес в постель баночку с густым маслом… Даже казарменное полотенце захватил, чистюля. — Раком вставай, ноги пошире, — скомандовал Леви. Эрвин охотно подчинился. Как легко, когда командует и заботится о мелочах кто-то другой, а он сам просто делает, что велят. От запаха масла текли слюни, как у подопытной собаки; Леви аккуратно смазал его и проник пальцами. Какие же они тоненькие и умелые!.. — Можешь не осторожничать, — сказал Эрвин, изнывавший от его движений внутри. — Удачно, потому что я очень хочу ебаться. Член вонзился незамедлительно, но неглубоко, лишь головкой, и Эрвин, не выдержав, насадился на него до упора. Боль от резкого растяжения вспыхнула и тут же вытеснилась похотью без остатка. Леви не спешил начинать, и Эрвин, забывшись от желания, задвигался сам. Это трудно, неудобно и совсем не то, но Эрвин упорно вертелся на члене, чтоб урвать хоть капельку наслаждения. — Сам справишься? Я могу вообще ничего не делать? Леви откровенно насмехался, глядя свысока на его жалкие попытки трахнуть самого себя. В ответ Эрвин только отчаянней подался назад. — Понятно, — коротко бросил Леви и резко насадил его на себя. В ушах зазвенело от наслаждения. Леви начал с медленных сильных толчков, а Эрвин выгнул спину и подмахивал, намекая, чтобы Леви двигался быстрей. В ответ тот хлестанул его по заднице. Эрвин покорился. Леви постепенно набрал скорость, хватал его за бедра, шлепал, дергал к себе, прогибал в пояснице. Трахал. Эрвин распластался под ним, как послушная глина, и блаженно уткнулся лицом в подушку. Каждый толчок вспыхивал внутри и палящей волной раскатывался по телу. Он вспотел. — Да опустись ты пониже, ну блядь, — цыкнули сзади. Эрвин не сразу пришел в себя, и Леви разобрался сам: приподнялся и уперся ступней в кровать, другой ногой опираясь на колено. Член теперь входил иначе: не так остро и ярко. Мимо. Эрвин извернулся, ища правильного контакта… — Куда ты опять жопу задираешь? Заебал. Член выскользнул, и Эрвин полетел на кровать спиной. Его швырнули на кровать! Его, Эрвина! Швырнул Леви, который меньше в полтора раза! Восхитительная нечеловеческая сила, которая не несла угрозы — лишь служила. Эрвину нравилось это — когда Леви вертит его так, как удобно: будто бы не ставя ни во что, но в самом деле стараясь ради Эрвина. Леви консервативен: он бы всю жизнь трахался в трех позах и не искал ничего нового, но у Эрвина было много идей и желаний, и Леви подхватывал почти все, даже странные и безумные. «Приказывай мне и пользуйся мной, как вещью» — таким было одно из желаний Эрвина, которое Леви покорно исполнял, в том числе и сейчас. Леви развел и задрал ему ноги, сворачивая вдвое. — Ну ты и туша… — буркнул он. Будто бы в первый раз. Пыхтевший над ним Леви казался лишь немного крупнее, чем одно только задранное бедро Эрвина, и это поражало. Эрвин потянулся к нему, погладил напряженный животик, стиснул в ладони грудь, нет, сисечку, нет, титюльку, снова нет, все слова не те… — Руки убрал, — раздался тихий и отчетливый приказ. Ебена бабушка! Несправедливо! Нечестно! Эрвин заскулил от разочарования, но трогать прекратил. Он распахнул руки, приглашая Леви в объятия, но тот никак не отреагировал и невозмутимо продолжал его трахать. Его лицо за чисткой ковра было увлеченнее, чем за сексом. Эрвин ногой подтолкнул его к себе, чтобы поцеловал наконец, но Леви удержался, жестко схватившись за его щиколотку. — Ты совсем забываешься, — сказал Леви и дернул за боло. Веревка впилась в шею, отрезвляя. — Придется сделать вот так… Он скрутил полотенце в слабый жгут, стянул им запястья Эрвина и завязал узлом — некрепко, больше для вида. — Ты меня вынудил, — добавил Леви, откидывая связанные руки ему за голову. Эрвина лихорадило. Леви это сам придумал, а Эрвин был ошарашен внезапным поворотом и принял его на полном доверии, как должное. Ноги были разведены так, что связки тянуло. Тела стучали, будто молотилка для зерна. На бедрах наверняка останутся синяки, но грубые толчки выбивали из сознания все, кроме оглушающего удовольствия. Эрвин раскрылся и отдался ему полностью. Он доверял Леви всё. Работу, командование, свое тело, да что там — даже свою жизнь. Леви — сильный, чуткий и верный. Ему можно дать власть над собой, и он распорядится ей правильно. На члене сомкнулась шершавая ладошка — маленькая и крепкая. Ладошка задвигалась. Эрвин глубоко вдохнул. Широко раскрыл глаза. И кончил, глядя, как Леви движется в нем. Следом и Леви кончил ему на живот. Эрвин еще приходил в себя после оргазма, пока Леви развязывал ему руки и вытирал с живота сперму. Потом он оставил беглый поцелуй на щеке, ослабил застежку боло и стянул его через голову Эрвина. Конец игры. Эрвин тут же опрокинул его на постель, пригвоздил его маленькое горячее тело своим, посмотрел в сияющие глаза сверху вниз — и впился в губы, наконец приветливо раскрытые для поцелуя. — Не натрахался? — усмехнулся Леви, пока Эрвин зацеловывал его. Эрвин ему не ответил — лишь крепко прижал к себе. Леви уткнулся в его плечо и тоже затих. Настоящий Леви был куда милее, чем его роль холодного господина. Стиснутый в объятиях, Леви тихонько сопел и гладил его по спине, а Эрвин молчал и не шевелился. Ему было спокойно и хорошо. Вдруг Леви пробубнил: — Давай в следующий раз поебемся обычно, без вот этого всего. — Что-то было не так? — Всё было хорошо. Просто хочу обычно. Как скажет. Эрвин готов поддержать что угодно, если этого хочет Леви. — Ц, на простынь натекло, — буркнул Леви. — Значит, придется мне спать с тобой. — Будто для этого нужен был повод, — хмыкнул Леви. Единственный повод, который был нужен, — Леви с ним лучше спится. Эрвин давно заметил, как быстро Леви засыпает в объятиях и как у него улучшается настроение, если немного понежиться с утра. Эрвин перебрался в другую кровать, а Леви ободрал с постели испачканное белье и аккуратно его сложил, чтобы завтра сдать в стирку. Леви погасил свечи, залез в постель и устроился у Эрвина на груди, перекинув ногу через бедра и свернувшись калачиком, как котенок. Эрвин гладил его по волосам, прикрыв глаза. Маленький, теплый, такой славный… Леви приподнял голову, наощупь погладил Эрвина по лицу. Чувство покоя, к сожалению, прервалось с мыслью о грядущем докладе. — Чего ты такой загруженный? — спросил Леви, чувствуя его без слов. — Завтра будет тяжелый день. Закклай, знаешь ли, с меня за каждый баллон газа спросит. И он не удовлетворится ответом, что за Стеной я сосал и меня… кхм… ебали. — Потому что титанам ебать нечем, — зевнул Леви и лег обратно к нему на грудь. Меткое наблюдение! Эрвин рассмеялся и поцеловал его в лоб. — Мы потеряли экипировки на бешеную сумму, а результат нулевой. Приду я завтра с Закклаем к королевскому совету, и они все дружно начнут меня гасить. — Пойти с тобой? Я их так загашу — пожалеют, что когда-то вылезли из пизды, — серьезно сказал Леви. Сердце затрепетало. Защитник… Эрвин склонился, чтоб поцеловать его в носик. Носик был милый, и сам Леви жутко милый, его хотелось тискать и жамкать, называть своим малышом, крошкой, ясной звездочкой, любимым зайчиком, но Эрвин не стал: на «малыша» и «крошку» Леви может оскорбиться. — Экспедицию вел я, отвечать за нее мне. Да и не впервой мне одному против всех бодаться. — Эй. Ты не один, я всегда на твоей стороне, — тихо сказал Леви. — Ты ведь не просто так приказал уходить через тот лес. Это было лучшее решение из всех. Кто мог знать, что там целое гнездо титанов. Сейчас Эрвин понимал, что решение было глупое: стоило пройти пару километров через равнину и нырнуть в уже знакомый лес, а не лезть в ближайший неизвестный. Это был неоправданный риск, за который он поплатился. Зато Леви его поддерживал — любое решение, любую дурость, которая взбредет ему в голову. Кто он, если не милый зайчик и не ясная звездочка? — В твоей поддержке я не сомневаюсь, осталось доказать это совету, — произнес Эрвин. — Пусть на хуй идут. Не думай о плохом. — Я не думал о плохом целых полчаса. Спасибо, Леви. Он пробормотал что-то сквозь полудрему, и Эрвин не стал переспрашивать. Сильнейший в мире воин, этот маленький и храбрый человечек, доверчиво спал у него на груди. Самый ценный, самый надежный, лучший. Единственный, кого Эрвин готов был слушаться по своей воле. Леви подергивался, засыпая. Подскочил, невидяще вращая глазами, потом рухнул на кровать, отвернулся и мощно оттолкнул его задницей. Эрвин осторожно приобнял Леви за пояс и уткнулся носом в макушку. Если Леви скажет: «Отсоси мне», он отсосет. «Вычисти языком сапоги» — сделает. «Пусти в расход целый отряд» — пустит. И даже если Леви велит ему умереть — Эрвин умрет, приняв свою участь с улыбкой. Эрвин прижался поближе, закутывая Леви в свои объятия, закрыл глаза и провалился в сон. Ему снился эшафот, он сам на коленях и Леви-палач, приводящий в движение гильотину. Леви посмотрел на него сверху вниз, а Эрвин положил голову на плаху, поднял взгляд на Леви и покорно ему улыбнулся.