Только ночью

      Темнота давно поглотила небо. Очертания высоток потерялись в ночи, уступая россыпи огней — неизменному напоминанию о том, что здесь всегда есть те, кому не до сна.       Свет приглушён; маленькие женские руки скрещиваются под грудью, создавая едва уловимый шорох ткани гранатового кимоно. О-Рен неотрывно смотрит вдаль сквозь пуленепробиваемое стекло, из которого изготовлены все окна в штаб-квартире якудза.       Цокот каблуков отражается от стен вкрадчиво нарастающим эхом, но О-Рен не поворачивается — она знает, кто пришёл. Знает и ждёт.       Ладонь Софи ласково ложится на её плечо; Фаталь неспешно проводит носом по волосам О-Рен, безупречно собранным по-японски. Они стоят так несколько минут, слушая тишину, пытаясь надышаться долгожданным для них обеих спокойствием.       — Я ведь говорила, что всё будет хорошо, госпожа, — не смея нарушать эту драгоценную идиллию, Софи говорит вполголоса. Она обнимает О-Рен за тонкую талию, обрамлённую оби.       — А я говорила тебе не называть меня так. — Приподнятые уголки губ Ишии выдают её радость от присутствия Софи, что она несознательно маскирует за напускным раздражением. Софи чуть слышно смеётся, а О-Рен не отводит глаз от ночного пейзажа, безмолвно приглашая адвоката присоединиться.       Только что Софи проводила Билла на его личный самолёт. «Заклинатель змей» почтил их своим визитом, чтобы лично увидеть, как О-Рен спустя год справляется со своими обязанностями на посту кумитё. Последние пару недель — это бессонные ночи, нескончаемые переговоры и совещания и много-много прикосновений. Дрожащие руки, бледная кожа и привычно нечитаемое выражение лица О-Рен. Нечитаемое для всех, кроме Софи Фаталь.       Причина этой грёбаной тревожности была загадкой для самой Ишии. Жизнь с детства вынудила её постоянно сталкиваться с жестокостью и насилием лицом к лицу, и О-Рен уже давно не боялась этого — ни боли, ни смерти. Разве что-то идёт в сравнение со смертью?       Зато О-Рен боялась признать, что она человек, сотканный из плоти и крови, со своими слабостями и несовершенствами — теми, которые ей пришлось спрятать где-то далеко на задворках своего «я». Женщина с катаной, несгибаемая, холодная, отчуждённая, лишённая сочувствия — этот образ ваялся ею с юности.       О-Рен стискивала зубы всякий раз, когда в её горле появлялся ком, и со временем эта необходимость, не получив отклика, исчезла сама собой. До сих пор в её памяти неизменно оживало воспоминание о терпких слезах, которые брызнули из глаз после падения с тренировочного препятствия; как впоследствии кожа на её пояснице горела огнём от хлёстких ударов плетью. На глазах у наставников, у будущих и настоящих законоотступников. В том поле, выжаренном зноем, когда ей было двенадцать.       Тошнота от волнения, волнение из-за тошноты — это порочный круг, из которого, казалось, ей не суждено выбраться. Если аккумулировать свои эмоции и держать их в узде, человеческое естество всё равно возьмёт верх, и тот самый непоколебимый образ снова и снова разбивался вдребезги, едва О-Рен падала на колени и сгибалась над унитазом.       В первый раз, когда Софи увидела свою госпожу в таком состоянии, она была напугана — не увиденным, а скорее неожиданностью и тем, что практически ничем не сможет помочь, ведь, зная О-Рен, она была уверена, что та прикажет ей выйти немедленно и оставить её одну. Но Ишии так выворачивало наизнанку, что она не смогла выдавить из себя ни слова. Фаталь бережно опустилась на пол рядом с О-Рен, гладила её по спине, а после отпаивала водой и убирала волосы, прилипшие ко влажному лбу; О-Рен беспрестанно шептала извинения, судорожно хватая ртом воздух. Трепетные объятия Софи сделали своё дело, и О-Рен, вконец изморённая, уткнулась носом в женское плечо, как маленький зверёк в поисках защиты — так непохоже на неё. Изнутри грызло желание спросить что-то, сделать вид, что она в порядке, снова извиниться перед Софи — да что угодно, лишь бы не чувствовать себя такой обнажённой. Софи же просто поцеловала её в макушку, и больше ничего не было нужно, только придвинуться поближе на этом ледяном кафеле.       В особо напряжённые дни О-Рен обходилась зелёным чаем, опасаясь очередного проявления своей слабости. Софи уговаривала её поесть, но зачастую безуспешно — от одного только упоминания о еде О-Рен жутко мутило, и она всегда предпочитала игнорировать эту проблему, резко переключаясь на что-то более, как она считала, насущное.       — Ненавижу.       Софи знает, о чём говорит О-Рен. Почему-то в эту секунду она слышит усиленный стук своего сердца.       Ишии нервно выдыхает, её кулаки непроизвольно сжимаются. Она чувствует себя беспомощной, жалкой... сломанной. Она, лучшая убийца среди женщин в мире, «босс всех боссов якудза», предана собственным телом. Её гордость и упрямство всё ещё отказываются это сознавать.       — Посмотри на меня.       В тёмных глазах О-Рен искрят ярость, отчаяние, стыд.       — Я должна быть той, кого уважают, кто вселяет уверенность. Какой, блять, из меня лидер, если я не могу совладать с самой собой? Я даже не могу заставить себя переварить то, что я в себя запихнула, — шипит О-Рен, и Софи ничуть не оскорблена её тоном — она знает, что он адресуется не ей.       Наблюдать, как самый дорогой человек занимается самобичеванием, проклинает себя за то, в чём он совсем не виноват — горько. Нет вины О-Рен и в том, как безжалостно она относится к себе.       — Я вижу перед собой лидера, О-Рен. И я вижу невероятно сильную женщину, которая встретила гостя с достоинством и не дала ни малейшего повода понять, как ей плохо сейчас.       Что-то тёплое, знакомое, близкое разливается по телу. Как же сложно. Поверить, что можно быть принятой и любимой, несмотря на свою уязвимость, которую она упорно отвергает.       Однако во взоре полуфранцуженки такое всепоглощающее обожание и нежность, что это никак нельзя отрицать.       — Ты предвзята. Будто бы тебе выгодно говорить другое, Фаталь-сан.       — Нисколько, Ишии-сама. Но это часть моей работы — говорить тебе правду, — парирует Софи.       Эта способность Софи вмиг, как взмахом крыла, вносить некую лёгкость в спутанные и гнетущие размышления О-Рен, всегда усмиряет её сомнения и тревоги. По крайней мере, хотя бы на время.       — Умничаешь, как всегда.       В ответ Фаталь закатывает глаза и улыбается.       Софи, изрядно вымотанная неустанным призраком пистолета у виска, сном по четыре часа в сутки, душевными терзаниями любимой женщины, нередко мечтает, как они с О-Рен, уже свободные от сетей преступного мира, просто пьют чай с утра, любуясь изящно разбитым садом возле их дома и не беспокоясь ни о чём. Разве что о том, как с пользой провести выходные, переложив обязанности в их частной компании на своих сотрудников, например. Софи замечает за собой, что со временем становится всё более сентиментальной, а странствия в мир грёз делают будни более выносимыми.       Они выходят на балкон, в двухсотый раз наплевав на пуленепробиваемое стекло. О-Рен касается перил; прохладный ночной воздух щекочет кожу. Фаталь щёлкает зажигалкой, закуривая тонкую сигарету, и дым лениво высвобождается из её разомкнутых губ.       — Прекрати.       — Что прекратить, госпожа?       — Ты знаешь, о чём я говорю. — Они обе отдают себе отчёт, что с такой работой вряд ли приходится рассчитывать на долгую жизнь, но не могут не радеть друг о друге. Софи действительно стала курить меньше благодаря одёргиваниям О-Рен, справедливости ради.       — А я-то раньше думала, что тебе нравится, как я выгляжу, когда курю.       На лице О-Рен вспыхивает небольшая ухмылка. Кто поспорит, что Софи красива. Эти выразительные черты лица, изящная статная фигура, наряды, продуманные до мелочей. Её внешность всегда вводила в заблуждение оппонентов, которые не сразу могли раскусить её цепкий ум, сокрытый за этой личиной. Однако О-Рен знала о своём первом заместителе ещё больше — о её заботливости и склонности к самопожертвованию. Несчётное количество раз Софи пренебрегала своим отдыхом, была рядом всю ночь напролёт — и физически, и духовно, вытаскивая её из ненасытной пучины мрачных мыслей.       — Ты нравишься мне и без этого, чёрт тебя возьми.       — О, mon hirondelle. Крутая должность не способствует тому, чтобы ты отучилась от этих непристойных слов, да? — Софи пускает изо рта несколько дымовых колец.       — Нахалка, — тихо говорит О-Рен, беззастенчиво пялясь на Фаталь.       Одиночка не по своей воле, отрёкшаяся от всякого рода близости, впустила Софи под свою кожу гораздо глубже, чем краску, украшающую её тело по старой традиции японской мафии. Настолько глубоко, что теперь О-Рен не представляет, как может быть по-другому.       Шум самолёта, сверкнувшего красными огоньками на чёрном небе, создаёт естественную паузу.       — Кто-то уверял меня, что наконец-то поест после встречи с Биллом, — Софи ожидаемо затрагивает тему, которая до сих пор висела в воздухе. Женщина невольно отводит взгляд, и он падает на пепельницу, о которую она тушит окурок. Голос утрачивает игривые нотки.       — Может быть. Но это не значит, что от этого будет какой-то толк.       — Я забронировала столик у Мисико-сан, — осторожно сообщает Софи. Мисико-сан держит элитный ресторан в столице со своей семьёй, и не составит труда догадаться, как тесно они связаны с якудза.       Под ложечкой начинает ныть, а пульс вероломно набирает темп. Отпустить себя и поужинать в хорошем месте, не задумываясь, как отреагирует организм — О-Рен не сможет вспомнить, когда она позволяла себе это в последний раз. Очевидно только, что это было по настоянию Софи, как и её первый сеанс у психотерапевта, после чего они ещё долго нарезали круги по скоростным трассам вечернего города.       — Пожалуйста. Поесть и выспаться... ты заслуживаешь этого, как никто другой. Ты обессилена, — неровный голос Фаталь выдаёт её искреннее беспокойство.       — Говоришь так, будто бы это проще простого, — бормочет О-Рен, и её холодные, как обычно, пальцы оказываются сжатыми в более тёплой руке Софи. — Тогда обещай мне, что с завтрашнего дня ты куришь не больше трёх сигарет в день.       — Обещаю.       Этой ночью в доме на краю Токио две женщины смешанного происхождения будут крепко прижиматься друг к другу, словно в попытке спастись от треволнений внешнего мира.