Вне контракта

      

***

      Натлан – земля огня и воинского духа. Солнце здесь не греет – обжигает, а стылый бездушный пепел недавно окончившейся войны тоскливо оседает на измождённую землю, непрерывно напоминая, сколько жизней было принесено к кровавому святилищу судьбы. «Победа» – слово, что согревается на губах с тихой опаской, потому что даже оно не способно заглушить национальную боль, поселившуюся в сердцах каждого натлановца после окончания долгой, казавшейся нескончаемой битвы.       Бездна обрушилась на солнечные земли внезапно, словно гнев старых, давно забытых богов. Хоть каждый сколько-нибудь соображающий житель региона и осознавал, что локальные вспышки монстров однажды кульминируют большим бедствием, никто, кроме, стало быть, Архонта, не допускал мысли, что это произойдет так скоро.       Тот, кто был соседом, не вернулся домой и оставил жён с оравами детворы в бесконечной скорби. Тот, кто помогал на поле или торговал специями на рынке, исчез в окровавленных пастях монстров. Тот, кто раздражал своё племя безрассудными выходками, теперь вспоминался как великий герой.       Потеря накрыла Натлан огненной волной, забрав у ни в чем неповинных людей не только близких, но и веру в завтрашний день. Победа пришла с кровью, потом и запахом жжёных тел – и, столь тяжело достигнутая, она не могла вызвать в истерзанных сердцах даже каплю той радости, которая должна была вдохновить каждого жителя в конце этого долгого, выстланного трупами пути.       Пламя, всегда символизировавшее жизнь в Натлане, теперь временно и единогласно стало символом жертвенности. Оно горело на алтарях в память о тех, кто пал, защищая родину.       «Каждая жизнь – это огонь, питающий костёр наших общин», – сказал однажды мудрец из Нанацкайана. И эти банальные, казалось бы, слова теперь звучали отовсюду как урок и напоминание о том, что люди Натлана, почившие и оставшиеся в живых, – единое целое. Когда один угасает – другие должны пылать ярче, чтобы сохранить то ослепительное свечение, веками поддерживаемое их предками. Как бы ни было горько – жизнь продолжается. Она не ждёт, пока ты оправишься. И народ Натлана, закалённый огнём и нескончаемыми испытаниями, знает это, как никто другой.       Сегодня, спустя больше недели после окончания кровопролитных побоищ, люди пытаются вернуться к обыденности и вспомнить, какой бывает жизнь без нависшей над ними угрозы. Героев чествуют от всей души, однако в глазах тех, кто пришёл на праздник, всё ещё мерцает – и будет мерцать какое-то время – тяжелая печаль. Каждый кого-то потерял.

***

      Вечер окутывает город мягким свечением факелов, а запах пряных трав и жареного птичьего мяса струится из распахнутых окон то тут, то там. Смех, песни, праздничные возгласы – всё вокруг дышит жизнью, которую так необходимо прочувствовать уставшим людям.       Ахав чувствует.       О, сегодня он действительно чувствует.       Вдоль узкой улочки глухим цокотом ботинок раздаются шаги древнего дракона, спустя столько лет наконец нашедшего лазейку для того, чтобы ненадолго снова обрести возможность вдыхать воздух (хоть и неприятно насыщенный гарью чужих эмоций) физическими бронхами. Весёлые прохожие оглядываются на янтарно-травянистые волосы, цепляются заинтересованными взглядами за спортивную фигуру в тёмно-зелёных полуоткрытых одеждах и лучезарно улыбаются в ответ на ехидный оскал. Кухул поздравляет празднующих, встречающихся ему на пути, соучастно распивает с ними предложенные ему фруктовые вина и восторгается, кажется, больше всех остальных.       Не из-за победы в этой идиотской войне.       Из-за жизни!       Из-за крови, что течёт в его венах.       Из-за насыщенных запахов, которые он может сейчас полноценно чувствовать.       Из-за рук, которыми он может сжимать сладко пахнущие фрукты, и ног, что ведут его к «Обители усталости» – средоточию сегодняшнего праздника.       Там Кинич.       И все остальные пробуждённые, конечно.       Ахав не разговаривал со своим слугой с тех пор, как Кинич опрометчиво запульнул в него подушкой и выкинул из окна лазарета. Кухул всё это время – целую неделю – искал способ стать «физическим», а Кинич… Ахав готов поспорить на свою драгоценную драконью жизнь, что Кинич чувствовал угрызения совести из-за своей юношеской импульсивности. Он и раньше отправлял Ахава в дальние полёты до, мать её, самой Селестии, но когда тот возвращался – всегда замечал едва уловимую искру сожаления в изумрудных глазах, пока сам Малипо недовольно бормотал что-то вроде «Как ты так быстро вернулся?». Делал вид, что не переживал. Ага, конечно.       В этот раз вернулся Ахав не быстро. Фактически, он ещё и не вернулся вовсе – вальяжно разгуливал по торжествующим улочкам, вкушая жизнь. Конечно, всё это время уитцтлановец наверняка был занят другими более «важными», чем мысли о Кухуле, делами. Помощью пострадавшим, например, или очередными заказами на монстров, коих сейчас стало в разы меньше. А может, друзья не разрешали ему выходить из лазарета, пока не оправится, и охотник был предоставлен сам себе и своим мыслям.       Ахав не мог знать наверняка, но был уверен почти на все сто процентов, что после произошедшего Кинич думал. Вспоминал, представлял. Наверняка злился, хотел стереть из памяти.       Но не мог.       И не сможет.       Кухул посеял в его голове – и теле – ядовитое зерно новых желаний и ощущений, подавить которые не получится, покуда зерно прорастает изнутри, плющевыми стеблями оплетая органы.       Таверна при отеле, как и всегда, полна людей. Длинные деревянные столы ломятся от угощений, а воздух вибрирует от музыки и громкого смеха. Кухул осматривает помещение и ожидаемо быстро находит взглядом Кинича, сидящего за самым большим столом в компании Муалани, Шилонен и остальных героев войны. Малипо что-то чувствует – они с Ахавом соединены силой, так что он не может не чувствовать – и оглядывается на вход в «Обитель усталости». Блуждает по пространству холодным взглядом, а Кухул ликует, что может остаться неузнанным и понаблюдать со стороны, потому что охотничьи глаза уверенно мажут мимо него.       — Сегодня мы празднуем победу, — голос Мавуики негласно призывает гул в таверне утихнуть, и все присутствующие поднимают взгляды на неё, возвышающуюся над толпой около барной стойки. В руке Архонта – бокал кукурузного пива, торжественно поднятый вверх. Её голос тихий, но сильный – балансирует на грани между «я помню каждого умершего» и «но мы обязаны жить дальше». Ахав ухмыляется и под шумок садится за соседний к геройскому стол, ловко тыря у кого-то наполненный алкоголем стакан. — И я хочу напомнить, что этот день стал возможен благодаря всем нам. И тем, кто здесь, и тем, кто ушёл ради нашего мира. Так давайте же выпьем за светлое будущее Натлана!       Утихший было гул снова разжигается. Таверна взрывается ликующими возгласами, а Ахав, скосив глаза во время умеренных глотков чего-то крепкого, не без удивления замечает, что вечно отстраненный и далёкий от мирских удовольствий Кинич чокается с друзьями и выпивает за компанию, морщась от вкуса и, очевидно, градуса.       Глупый слуга, думает Кухул, слизывая с губ пенку фруктового забродившего нектара, не умеешь же пить, куда лезешь?       По правде говоря, Ахав планировал подсесть к Киничу сразу же по прибытии в таверну, прикинувшись заинтересованным лицом и заручившись поддержкой Шилонен, которая принимала непосредственное участие в его становлении человеком. Но здравый смысл подсказывал: Кинич узнает. Почувствует кухулову силу, что резонирует с его силой даже в этом облике.       А потому опрометчивое желание Кинича выпить сегодня (читай: наклюкаться до невменоза, ведь он не умеет пить) оказывается как нельзя кстати. Припьяневший, Малипо точно не опознает своего затерявшегося компаньона. А значит, чтобы подойти к нему – нужно немного выждать.       Думаешь ли ты обо мне?              Шум в таверне накатывает волнами, и Ахав, спокойно развалившись за столом с какими-то спорящими друг с другом полудурками, уже подумывает о том, чтобы сменить местоположение. Однако его размышления прерывает до скрежета зубов знакомый голос:       — Эй! Ты! Я тебя не знаю! — рядом, словно из-под земли, вырастает уже порядком подгулявшая Ситлали – известная заноза в одном известном месте. В руках у неё – крошечная чашка с чем-то, от чего выразительно пахнет злакофруктами и перебродившим соком.       Ахав поднимает взгляд сияющих глубоким оливковым цветом глаз, задерживая его на взъерошенных волосах и слегка покрасневших щеках девушки.       — И что? Сейчас будет допрос? — лениво бросает он, делая глоток из своего стакана.       Ситлали хмурится, а потом нагло присаживается напротив, сдвигая сидящего там парня и чуть не проливая на беднягу свой напиток.       — Нет, конечно! — шмякает чашку на стол. — Просто странно, что я вижу кого-то незнакомого. У нас тут редко бывают новенькие. Подозрительный ты…       Ахав коротко усмехается:       — Может, я и не новенький. Может, ты просто плохо смотришь.       Ситлали прищуривается, пару секунд усердно вглядывается в Ахава, пытаясь, видимо, узнать его, а затем вцепляется в свою чашку и делает большой глоток. Лицо её тут же морщится, будто она заглотила целый лимон разом. На мгновение Кухул напрягается (вдруг узнает?), но ситуация в действительности не стоит его беспокойства – в таверне слишком шумно, чтобы опознать хрипотцу голоса Ахава, и слишком суетно, чтобы обратить внимание на выделяющуюся наглостью манеру речи. А ещё – что более весомо в данном случае – бабка уже основательно пьяна.       — Ты точно не местный! — резюмирует она, кашляя. — Ты не пьёшь так, как мы.       — А как вы пьёте? — Ахав отставляет свой бокал и чуть наклоняется вперёд, вглядываясь в её лицо с вызовом, на который способны только древние хитрые драконы. Сила в его естестве урчит, словно и впрямь готовая потягаться с человечишкой в умении бухать.       — Мы... эээ... сильно! — отвечает горделиво Ситлали, и её слова тут же перебивает громкий смех из-за соседнего стола.       Ахав на мгновение бросает взгляд в сторону Кинича – тот, оказывается, мельком следит за ними. В глазах его проскальзывает тень раздражения, но охотник ничего не говорит, лишь отпивает из своего стакана и безучастно отворачивается.       — Сильно? — Ахав вновь смотрит на Ситлали, возвращая ей своё снисходительное внимание. И чего только пристала? Дура. — Тогда почему ты выглядишь так, словно больше не выдержишь?       Бабка хлопает ладонью по столу – она близка к кровопролитному спору:       — Эй! Я выдержу! Просто... этот напиток слишком сладкий!       — Конечно, — ухмыляется Ахав. — Сладкий.       Девушка (или всё же бабушка?) хочет возразить, но её попытка разбивается о собственный приступ смеха. Она слегка раскачивается на скрипучем деревянном стуле, а затем вдруг серьёзно смотрит на Кухула, тыкая в его лицо указательным пальцем.       — А знаешь... Ты мне кого-то напоминаешь.       Ахав замирает.       — Правда? И кого?       Ситлали задумчиво хмурится, будто снова пытается что-то выудить из памяти. Но в её хмельной голове, очевидно, такое разнообразное месиво из мыслей, что вычленить конкретное воспоминание просто не представляется возможным.       — Пока не могу сказать... Но вот что я скажу точно, — она снова стучит своим кулачком по столу – неугомонная всё-таки бабка – и вскакивает: — ты сегодня должен выпить с нами!       Ахав приподнимает брови, но не успевает ничего ответить, как Ситлали уже цепляется за его руку и начинает тянуть к большому круглому столу.       Надо же, всё складывается как нельзя лучше – не придётся искать предлог, чтобы присоединиться к компании.       Прикосновение Ситлали к руке раздражает – ничтожные людишки не могут по своей жалкой прихоти касаться Великого из Великих, когда им заблагорассудится, но Кухулу приходится сохранить невозмутимость, когда на него воззаряются с полдюжины глаз. Нужно перетерпеть – всё ради идеального плана.       — А ну-ка, все внимание сюда! У нас новенький! Его зовут… Ээ… Как там тебя, говоришь?..       Кинич, наблюдая за представлением, незаметно вздыхает, а затем ставит свой бокал на стол с нечитаемым выражением лица, которое говорит Ахаву привычно удручённое: «Вечер будет долгим». Он достаточно прожил времени с этим ханжой, чтобы научиться различать палитру его вечно недовольной рожи.       Шилонен, сидящая рядом с охотником, наклоняется вперёд, заинтересованно прищуривая кошачьи глаза. Ахав ловит в её взгляде подтекст и улыбается, надеясь, что та достаточно благоразумна, чтобы не спалить его перед друзьями.       У него есть план. И она это знает.       — О, мы же недавно виделись! — внезапно заявляет Шилонен, указывая ладонью на Ахава, словно тот редкий экспонат на ярмарке. — Ты же... — замолкает на мгновение, обдумывая что-то особенно каверзное, а затем радостно щёлкает пальцами. — Огненно-Переливчатое Сияние Лунного Заката!       Ахав едва сдерживает смех. Ладно, Шилонен заслуживает его уважения хотя бы за креативность. Не хватает, разве что, слова «Великое» в начале.       — Огненно-Переливчатое Сияние Лунного Заката? — переспрашивает Кухул, качая головой и низко, рычаще посмеиваясь. — Это так ты меня видишь?       — Конечно! — не сдаётся Шилонен, хитро улыбаясь. — Только огненно-переливчатое сияние могло бы так ослепительно выглядеть, прячась в тени. Да и волосы у тебя такие...       Она машет рукой, словно это всё объясняет.       — Ну, какое-то там сияние рассвета, — встревает Ситлали, даже не пытаясь запомнить это абсурдное имя, — у нас тут как раз план созрел!       Бабка вытаскивает из кармана небольшой блестящий камень, который начинает крутить в пальцах. У камня шесть граней – они гладкие, но с лёгкими рытвинами, напоминающими миниатюрные каналы лавы. На некоторых сторонах проступают багровые вкрапления, как у Агата Агнидуса, переливающегося в лучах закатного солнца.       Ахав смотрит на демонстрируемую драгоценность с интересом, пытаясь откопать в своём пузатом сосуде памяти воспоминание, как она называется. Безуспешно.       — Давайте-ка сыграем в «камень желаний»!       Присутствующие не горят большим энтузиазмом, однако междусобойные разговоры утихают, даруя шаманке простор для объяснений.       Ахав не теряет времени – занимает пустующее место Ситлали рядом с Киничем, ехидно тому подмигивая. Уитцтлановец выглядит удивлённым такому бесцеремонному приветствию, но игнорирует незнакомца, показательно отворачивая от него голову в сторону бабки и даже не пытаясь быть дружелюбным или хотя бы вежливым.              Засранец.              — Суть в том, — продолжает Ситлали, убедившись в том, что все на неё смотрят, — чтобы перекатывать камень, как юлу, в центре стола. На кого он укажет, остановившись, тот должен будет выполнить желание или ответить на каверзный вопрос – на выбор.       Часка подхватывает:       — Отлично звучит. Желание может быть абсолютно любым?       — Абсолютно любым, — уверенно отвечает Ситлали, сверкая глазами. — Главное, чтобы это было весело!       — Или опасно, — вставляет Ахав, скрестив руки на груди и с интересом наблюдая за происходящим. Он умиротворённо переводит взор на недовольный профиль Кинича, который со вздохом добавляет:       — Или совершенно бессмысленно.       — Вот! Настроение Лунного Сияния мне нравится! — смеётся Ситлали и поднимает камень повыше. — Готовы?       Толпа за столом одобрительно гудит, и игра начинается.             «Камень светлый, не ленись,                   По рукам скорей катись.                         Тайны, шутки нам дари,                               Кого выберешь — скажи!»       Ситлали, нагнувшись над столом, отправляет гранёный камень в пляс, и тот, раскрутившись, рассекает стол, чудом не задевая напитки и еду. С каждой последующей секундой, пока пьяненькая бабка начитывает несуразную считалочку, напряжение за столом растёт, а камень неожиданно останавливается рядом с Муалани.       Она сдержанно улыбается, беря камень в ладонь:       — Хорошо, я готова. Давайте вопрос.       Ситлали чуть наклоняется вперёд, её глаза загораются хитринкой.       — Вопрос для тебя, юная Муалани: твоё сердце занято? И если да – человек, завладевший им, находится сейчас в таверне?       Муалани тушуется под внимательными и весёлыми взглядами друзей, пока Паймон театрально охает и переглядывается с Люмин. Ахаву хочется закатить глаза, но он собирает всю свою драконью выдержку, чтобы этого не сделать.       Акулья мамка давно пыталась добиться внимания Кинича, и её неловкие намёки и ухаживания не заметил бы только слепой. Кинич был слепым. Хотел быть. А потому и сейчас не увидел в вопросе никакого двойного подтекста, глядя на подругу совершенно спокойно.       — Ну... — она осторожно смотрит на уитцтлановца, пока её щёки упорно розовеют. И нет, не от алкоголя. От чувства, которое тупые людишки по-идиотски называют «бабочки в животе» или типа того. — Честно говоря, да. Это ответ на оба вопроса.       Слова вызывают одобрительный гул и улюлюканье за столом, а Ситлали, восторженная, начинает засыпать Муалани кучей несвязных вопросов, пока не получает от Оророна красноречивый взгляд, призывающий не борщить и не смущать девчонку.       Ахав, признаться, устал от этих жалких попыток Муалани получить хотя бы каплю внимания Малипо. Не дружескую поддержку и не товарищеское плечо для опоры – ей хотелось заинтересованных взглядов, заботы, нежности и, очевидно, любви. Кухул вечно потешался над ней, называя такое поведение детской дуростью, потому что считал Кинича безэмоциональной скалой, неспособной почувствовать что-то подобное к другому человеку.       А если к НЕ человеку?       Стоит ли упоминать, как круто поменялось мнение Ахава о Киниче после того дня в лазарете? Стоит ли отмечать, насколько раскрепощённым и податливым может быть Кинич, если надавить на нужный рычажок?       Хех.       Ахав кротко облизывает губы от предвкушения, ощущая совершенно естественное драконье чувство превосходства, потому что Муалани никогда не увидит Малипо таким, каким уже видел – и ещё увидит – он.       В следующий раз камень оказывается у Иансан, которая поднимает его над головой, словно трофей. Ей придумывают задание исполнить экспромтом песню про тепетлизавров. Задание плёвое, но забавное. Несуразное пение девчонки привлекает внимание всех в таверне и под конец выступления ей дружно аплодируют.       — Кинич! — Ситлали вскрикивает, когда камень указывает на мало заинтересованного в игре Малипо, словно только этого и ждала. — Что выбираешь: вопрос или задание?       Кинич выглядит отстранённо-скучающим, хотя Ахав чувствует, как алкоголь распаляет его тело и стискивает мозги в кучу. После того как он единожды завладел телом слуги, их связь окрепла, и Кухул сильно удивится, если Малипо не ощущает сейчас от странного незнакомца подозрительные… энергетические импульсы или что-то в этом роде. Когда Ахав был в своей привычной мелкой форме, они с Киничем могли безошибочно ощущать присутствие друг друга в небольших пространствах или, напротив, понимать, когда компаньон слишком далеко.       Неужели со сменой формы чувствительность Кинича к их связи поубавилась? Тогда почему усилилась у Ахава?       — Вопрос.       — Позвольте мне, — незатейливо вклинивается Шилонен, кидая на Ахава хитрый взгляд. — Кинич, а куда подевался твой летающий питомец? Неужели в этот раз вы крупно повздорили?       Паймон заливисто смеётся определению летающего питомца (хотя и сама, сучка мелкая, является извечным «+1» к Люмин), а Кухул раздражённо закатывает глаза, не сводя, однако, взгляда с Кинича.       Как он выкрутится из этой ситуации?              Лицо Малипо тяжелеет в задумчивости. О, Ахав снова видит, как трудно тому становится обдумывать слова и как нервно стучат пальцы по боку стакана. Никто другой этого не замечает. Но Ахав, привязанный к пацану на срок действия их договора, банально привык видеть то, что ускользает от прочих взоров.       Ну правда, слуга, куда запропастился твой питомец? Скажи им.       — Он просто не захотел праздновать такую «жалкую» победу, — Кинич тоже закатывает глаза, а Ахав удивлённо приподнимает брови. Надо же, как чётко попал. Победа и правда жалкая. — Поворчал, что в его времена битвы были куда более грандиозные, и отказался идти со мной.       В сказку верят и остальные. Шилонен остаётся довольна ответом, зрачки её глаз отливают чем-то Ахаву незнакомым, а он задумывается: не окрепла ли всё-таки их с Киничем элементальная связь настолько, что тот теперь может считывать его мысли?       Игра двигается дальше, но с каждым новым ходом Кухулу становится всё скучнее – как и Киничу. Великий из драконов выпивает бокал за бокалом, потому что совершенно не пьянеет, хоть и приятно расслабляется. Он наслаждается долгожданными физическими ощущениями, изредка лавируя в пересечении энергий с тем, кто бесшумно сидит рядом. С тем, кто упрямо отпихивает от себя очередной наполненный стакан, вызывая у Ситлали рассерженные фырканья и причитания: «Какой, оказывается, ты слабак!».       — Так ты герой Натлана? — выждав момент, когда друзья ловят смешинку и отвлекаются на какую-то тему, Ахав чуть склоняет к слуге голову, задевая его плечо прядями удлинённых светлых волос, собранных в свободную косичку.       Кинич вскидывает взгляд, фокусирует его на пару мгновений дольше обычного, но наблюдательный Кухул замечает любое – даже малейшее – отклонение от привычного поведения и смакует эти отклонения с особым удовольствием.       — Что тебе нужно?       — Мне? Ничего, — Ахав беззаботно пожимает плечами, подвигаясь ближе и закидывая руку на спинку стула Кинича, касаясь его спины, вынуждая вздрогнуть и стрельнуть колким взглядом, полным холодного недоверия и зарождающейся на глубине зрачка угрозы. — Не напрягайся ты так, приятель. Я просто странник, который любит слушать интересные истории. А ты похож на того, кто принимает в этих историях непосредственное участие. Может, расскажешь, каково это – спасать мир?       Кухул искренне старается подбирать слова и не спалиться так банально – своей издёвочной манерой речи. И если со словами всё выходит более-менее терпимо, то низкий голос с характерной ему хрипотцой пропитан неизменным ехидством. Кинич чувствует это, слышит и локтем пытается скинуть чужую руку со своего стула.       Глупый.       Чувствует неладное, но не понимает.       — Ты подозрительный, мне это не нравится.       Ахав не убирает руку, всё ещё говоря с Киничем в укромном полутоне – никто не должен встрять в их диалог.       — Я могу быть ещё более подозрительным, — усмехается он, другой рукой поднося к губам стакан и отпивая из него что-то новое – юрко подлила Ситлали. Это не пиво и не вино, но что именно – плевать. Его многовековой опыт не возьмёт ничего, хоть и нынешнее тело несколько… ново в ощущениях. Пока что. Он привыкнет. — Например, скажу, что ты выглядишь довольно мило, когда пытаешься рассмотреть меня через этот туман в твоей голове. Выпил лишнего, а, герой?       — Не говори так, будто мы знакомы.       Напряжение Кинича исходит от него неравномерными волнами. Во взгляде считывается желание дать Ахаву по морде, но интерес превалирует – больно уж хочется понять, в чём тут подвох.       Ахав позволит ему разобраться, но всему своё время. Победа слаще, когда бой длиннее.       — Твои друзья знают, что после ранения на войне ты умер?       Стрела, пропитанная стратегическим ядом, попадает чётко в яблочко – в опасения Кинича о том, что Люмин, Муалани и остальные могут узнать о той опасности, что дышала хладом смерти в его затылок. Но больше охотника удивляет тот факт, что об этом знает совершенно посторонний человек.       Кинич каменеет всем телом, полноценно поворачивает к Ахаву лишь голову, оказываясь в опасной к тому близости. Смотрит широкими от удивления глазами. Пытается сложить в уме какие-то переменные.       Ух, бестолковому слуге так идёт опьянение! Столько эмоций сразу транслирует в мир!       — Откуда ты…       — Да так. От кого-то услышал, — отмахивается Ахав, стараясь выглядеть легкомысленным и не шибко вовлечённым в тему.       Кинич вспыхивает гневом, а алкоголь усиливает эффект столь чуждых тому эмоций.       — Ты держишь меня за дурака? Кто ты, бездна тебя дери, такой?       Ты знаешь, кто я. Ты не можешь не чувствовать меня. Просто кое-кто слишком пьян, чтобы додуматься. Неужто опытный охотник ослабил хватку?       Ахав хочет победно рассмеяться – Кинич заглотил наживку и теперь полностью сосредоточен на нём. От скучающего выражения на лице не осталось и следа.       — Тише, герой, не привлекай столько внимания и веди себя естественно, если не хочешь, чтобы твои друзья узнали и засыпали кучей вопросов.       Малипо раздражённо дёргает рукой, но заставляет себя сесть расслабленнее – насколько это вообще возможно в текущем расположении духа. Ахав ощущает агрессивную красную ауру вокруг него, переливающуюся всеми оттенками преисподней. Игриво скользит пальцами закинутой на стул руки по чужому плечу. Так, чтобы этого никто не заметил, конечно же.       — Если хочешь знать больше – выпей еще один бокал.       Кухул подтягивает к уитцтлановцу своё недопитое пойло. Потому что для Кинича это будет последней каплей в чаше самообладания – его упёртость уже переливается через край.       Кинич это прекрасно чувствует в размытом головокружении, а потому тихо цокает языком.       — Ты серьёзно сейчас манипулируешь мной?       — Ага, — кивает Ахав, даже не пытаясь маскировать намерения. Он смотрит на друзей слуги, словно бы слушая их диалоги и стараясь не казаться подозрительно к Киничу прилипшим. — И ты не сможешь меня ослушаться, так ведь?       Кинич ненавидит подстраиваться. Он – воин с твёрдым характером, вышколенным не самыми простыми годами его жизни. Он отстранён от людей, редко идёт на контакт первым и во всём ищет свою выгоду. Сейчас его выгода – знания. Понять, где в этой незамысловатой цепочке случилась утечка информации и что таинственный парень хочет от него получить?       Малипо давится алкоголем, раздражённо стирая влагу с губ тыльной стороной ладони. Та самая пресловутая чаша больше не может сдерживать подорванный самоконтроль – он, вышедший из берегов, заливает всё изнутри жгучим теплом крепкого напитка.       Ахав замечает взволнованный взгляд Муалани и игриво ей подмигивает, продолжая выводить подушечками пальцев рисунки на киничевом плече. Соскальзывая с короткого рукава и оглаживая теперь голую кожу. Девчонка, – ладно, я тебе позволю, – видит это. И, кажется, сейчас взорвётся от злости. Почему Кинич разрешает какому-то чужаку прикасаться к себе?       — Ты слишком много из себя строишь для того, кто явно ничего обо мне не… мхк, не знает. Ты блефуешь, — охотник на заврианов заплетается языком, дёргает плечом – и Ахав, усмехнувшись, отступает. Не гордый. Насладится сполна, когда придёт время.       Золотисто-оливковые глаза искрятся насмешкой, когда он отвечает:       — О, но я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, герой. Например, что ты предпочитаешь отсиживаться в тени, пока другие празднуют – это заметно невооруженным взглядом. Что ты, вероятно, считаешь все эти песни и тосты пустой тратой времени. — Он делает паузу. Наклоняется ближе. — И что ты чувствуешь себя неуютно, когда кто-то говорит о тебе слишком громко.       Кинич всё ещё напряжён, как натянутая тетива лука, но алкоголь продолжает ослаблять его барьеры. Он медленно моргает, обдумывая слова, и вместо вразумительного ответа только хмурится да отводит взгляд.       — Ты всё ещё не объяснил, кто ты.       Не желая пересекаться взглядами, Малипо смотрит в свой бокал, словно сможет найти ответ там. Но бокал пуст. Стенки его блестят от влаги, и это далеко не кофейная гуща – увы, никаких ведьминских предсказаний.       Ахав тянет момент ожидания, лениво постукивая пальцами по столешнице. Муалани всё ещё таранит парочку взглядом – и Кинич не может этого не заметить. Хоть и не смотрит на подругу прямо. Хоть и пьян.       — А как ты думаешь? — спрашивает Кухул. Его голос становится совсем тихим, почти интимным. — Кто я?       Кинич всё же бросает на него мрачный взгляд – и в том видны густые тени сомнений. Вау, зёрнышко начало прорастать куда быстрее, чем Ахав полагал! Малипо не отвечает несколько затянувшихся секунд, словно пытается соединить несоединимое.       — Ты слишком дерзкий для чужака, — бормочет он. — И слишком странный для местного.       Ахав широко улыбается, вальяжно откидываясь на спинку своего стула и прекращая вторгаться в личное пространство человечишки. Его тихий смех перекатывается в воздухе, словно звук далёкого эха, синергирует со смехом люда вокруг – но уитцтлановец не замечает никого, кроме Ахава.       Только его смех. Только его оскал. Только его странные витиеватые речи.       — Ты удивляешь меня. Так много знаешь, но никогда не заглядываешь за пределы очевидного.       Кинич теряется в спутанных догадках всё сильнее, и будь он в действительности тетивой – уже наверняка лопнул бы, больно хлестанув всех вокруг. Глаза его угрожающе сужаются. Кажется, вот-вот – и потянется к двуруку, который, конечно, имеется при нём даже во время празднования окончания битвы.       В которой он, кстати, умер.       — Хватит говорить газадк… блять. Загадками, — требует, споткнувшись на очень сложном слове, Малипо. — Если ты что-то знаешь – скажи прямо, придурок.       Ахав, продолжая лыбиться, пододвигается ближе к столу, чтобы его следующее действие осталось незамеченным даже для кое-чьих излишне любопытных глазёнок. Он кладёт ладонь на напряжённое колено Кинича и мягко его сжимает, переходя к едва слышному шёпоту:       — Ты вспоминал о том славном пробуждении в лазарете, слуга?       Время раскрывать карты.       Время Киничу гулко – охуевше – сглатывать, вцепляясь под столом в руку Ахава. От шока он залипает на какой-то точке впереди себя, не находя в себе смелости повернуться. Потому что теперь рядом с ним не пиксельный драконишка, не мелкая надоедливая напасть и даже не какой-то странный чужеземец, а вполне осязаемый, реальный… Ахав.       Ахав, который возвышается над ним и которому, похоже, безумно нравится испытывать киничевы границы.       — Скучал по мне, а? После того, как вышвырнул из окна в ответ на мой сладкий подарок тебе. А ведь он пришёлся тебе так по душе…       Наглая настойчивая рука, игнорируя сопротивление похолодевших пальцев Кинича, движется вверх по бедру, забираясь под обмотанную на поясе кофту – и Кинич ощущает эти касания с мучительной остротой. Не будь в таверне так сумрачно и шумно, окружающие наверняка заметили бы, как покраснело вечно серьёзное лицо. От стыда, безысходности и смущения. От бури эмоций, которые сдавили Киничу грудь.       Это их первый диалог после произошедшего. И Ахав понимает, почему Кинич сидит неподвижно – он будто дикое парнокопытное животное, увидевшее опасного хищника на расстоянии.       Не двинешься – не увидит.       Не повезло, что Кухул уже увидел. И даже цепанул когтистыми лапами в объятия своей безграничной власти.       — Ты же хотел, чтобы я стал человеком. Хотел ощутить меня человеком. Я знаю, что хотел. Я чувствовал.       Ахав нарочито скатывается к мурчанию. Да и сидит, в общем-то, с таким довольным выражением лица, словно налакавшийся жирных сливок котяра. В области солнечного сплетения у него разгорается костёр от мысли, что окружающие слишком заняты празднованием, чтобы заметить глухое напряжение в воздухе и непроизвольную реакцию тела местного холодного принца на чужую близость.       — Язык проглотил? Беда. А ведь у меня на него сегодня были планы.       Кинич шумно втягивает воздух через нос – и это его первый звук после снятой Ахавом маски.       В каком, должно быть, неверии он сейчас пребывает. Несколько лет воспринимать своего компаньона вредным пиксельным подобием дракона, потом оказаться в его развратной ловушке, а теперь – видеть рядом с собой не летающий и ворчащий кусок внеземной материи, а достаточно правдоподобного парня, который сменил пластинку «я презираю всех жалких людишек» на «но один из них довольно занятный, я хочу с ним поиграть».       Ахав и сам понимает, как сильно сам на себя – привычного современному миру – сейчас не похож. Какая из личностей подлинная: пискляво-бесячая или флиртующе-прессующая?       На самом деле, обе.       В те древние времена, когда он жил в своей первозданной форме, характер выбирать не приходилось – обстоятельства вынуждали быть могущественным, сильным и не настолько беззаботным, как сейчас. Нынешний же мир дал Кухулу свободу для игры – а угловатая и несуразная форма даже способствовала развитию гадкого юмора и ядовитого поведения.       Ахаву это нравилось.       Со временем он даже начал получать удовольствие от роли того самого комментатора, который выскажет обидное непопулярное мнение и соберёт на себе раздражённые взгляды. Это забавно!       Но куда более забавно смущать своего глупого слугу совершенно иной моделью поведения, отличной от неустанного «как я тебя ненавижу, умри». Сейчас Ахав – хитрый змей-искуситель, вскрывающий запертые за семью замками желания и чувства. Он, в общем-то, уже вскрыл эти замки совсем недавно. И было бы большим преступлением не воспользоваться теми сокровищами, что он там обнаружил.       — Тебе жарко? Ты весь красный.       — Ты кретин, — наконец шипит Кинич, начиная царапать ногтями зарвавшуюся руку на своём бедре. Он опускает голову вниз, закрываясь отросшими прядями волос от остальных за столом, и дышит тяжелее, короче, как если бы был…       Возбуждён?       Глаза Ахава вспыхивают, словно раскалённая магма, пробивающаяся сквозь трещины земли. В их глубине рождаются оттенки тлеющих углей, едва различимых под пеплом, но готовых взорваться ярким пламенем в любую секунду. Этот огонь пульсирует, искрится, словно молнии танцуют в хаосе вулканического извержения. Взгляд становится тяжелым, насыщенным, а энергетика, словно густой дым, окутывает всё вокруг – окутывает Кинича, – оставляя за собой ощущение нестерпимого жара, который просто невозможно игнорировать. В Малипо бушует сила Ахава, которой он щедро поделился со смертным при заключении контракта, а когда в самом Ахаве эта сила начинает стягиваться в тяжелые сгустки, не почувствовать это, владея определённой её частью, просто невозможно.       Кухул смотрит неотрывно, и в его обжигающем взгляде не просто интерес – в нём вызов. Настойчивое и беззвучное напоминание о могуществе, которое терпеливо ждёт своего часа. Уголки драконьих – нет, сейчас человеческих – губ медленно тянутся в стороны, намекая на нечто большее, чем просто желание, а глаза – раскалённые звёзды – точечно считывают эмоции слуги, оставляя тому на выбор лишь одно: ощущать это непреклонное пламя и подчиняться ему.       Рука скользит выше, к горящей точке человеческих желаний, и по мере приближения пальцев к социально запретному Кинич начинает дышать отрывистее, кусая собственные губы и пьянея в несколько десятков раз сильнее от участившегося сердцебиения. Кровь, насытившаяся градусом крепких напитков, жадно впитывает и пульсирующую элементальную энергию, передаваемую Ахавом, а та плотной вуалью стекает, распаляя, вниз.       — Мы же в грёбанной таверне, Кухул. Убери свои блядские лапы, — шипит Кинич на грани слышимости, лишь для его, Ахава, навострённого уха, и опирается локтями о стол, чтобы закрыть ладонями пылающее лицо и то, что происходит внизу.       Это предупреждение или просьба уединиться в другом месте?       Пальцы игриво проскальзывают по молнии брюк, и в этот момент слуга совершает ошибку, не в силах сдержать порыв собственного тела, – легко ведёт бёдрами вверх, наверняка мысленно проклиная себя за эту звенящую в его естестве слабость.       Ахав хватается за этот незначительный жест, чтобы усилить натиск.       — Тебя, я уверен, это только заводит.       Взгляд становится острее, тон – мягче, но куда опаснее.       — Друзья могут обнаружить нас в любую секунду. И что же тогда ты им скажешь?       Наклоняется ещё ближе, тепло дыхания касается пылающей кожи.       — «Я повёлся на рычащий голос этого незнакомого красавца и не смог сдержаться», м?       Касания там, внизу, становятся настойчивее, а выдержка Кинича начинает раскалываться пополам. Ахав почти слышит этот хруст и продолжает:       — Или признаешься им, что тебя стал сексуально привлекать твой пиксельный компаньон? Ты у нас, выходит, пикселозоофил.       Собственная абсурдная выдумка смешит до невозможности, но Ахав продолжает, потому что Киничу совсем не смешно:       — Или, может, расскажешь им, как извивался, слыша в своей голове мой голос и развратно представляя, как я мог бы трогать и брать тебя физически, вместо твоих собственных пальцев и того тюбика? Гляди, я уже трогаю тебя сейчас. Как, думаешь, они отреагируют?       Трогает. Действительно трогает.       Да так, что в глазах темнеет, а мир вокруг начинает рассыпаться, словно всё это совсем нереально – словно они во сне, наедине друг с другом и лицом к лицу с собственными потаёнными желаниями.       По телу Кинича с ног до головы пробегает мелкая дрожь. Уши, безнадёжно внимающие подстёгивающим речам и торчащие из-под волос, уже напоминают спелые помидоры – хочется укусить, облизать. Каждое прикосновение там, под столом, – горячее, настойчивое, но странно размеренное, воистину как пламя, что не спешит пожирать, а только покусывает сухие полена, распаляя запретное медленно, но верно.       Напряжение разрастается внутри крепкого тела охотника, как бутонизируется дендро под воздействием гидро – быстро, с бесстрастным обещанием вот-вот лопнуть. Оно сталкивается с жаркой наэлектризованной искрой, которую приносит каждое движение пальцев Ахава, норовит взорваться, и это всё, конечно же, неправильно. Это дерзко и неуважительно по отношению к тем, кто сидит с ними за столом.       Но в то же время… слишком приятно, чтобы остановить.       Что-то единственно разумное глубоко внутри наверняка подсказывает Киничу, что таверна, кишащая людьми, не самое подходящее место для подобных игр. Но нравоучительный голос той трезвой микро-части Малипо звучит глухо, едва пробиваясь сквозь сладкий туман желания, который, выжигая все органы изнутри, клубится в его теле из-за Ахава.       Воздух вокруг них двоих сжимается.       Пальцы Кинича вцепляются в корни собственных волос, пока кухуловы через ткань вытворяют с его промежностью ужасные вещи. Грань между запретным и желанным становится безумно тонкой, как лезвие ножа, а каждая последующая секунда пытки только сильнее стирает эту линию.       Ахав не настойчив.       Он дразнит, выматывает, проверяет – сколько ты, слабое существо, сможешь выдержать?       Кинич знает, что должен пресечь этот кошмар.       Оттолкнуть наглую руку. Выйти на свежий воздух. Добежать домой. Захлопнуть перед наверняка догнавшим его Ахавом дверь и принять контрастный душ, чтобы вымыть весь яд из тела.       Но он остаётся, позволяя себе утопать в драконьем котле, который одновременно и болезненно жжёт, и приятно расслабляет.       Его выбор – осознанный.       Потому что тогда, в лазарете, Киничу ненормально понравилось.       — Кинич! С тобой всё хорошо?       Ахав плавно убирает руку, когда Иансан переваливается через стол и дёргает Кинича за рукав. Тот резко вскидывает голову и являет куче взглядов своё раскалённое лицо с мутным, подёрнутым взором. Сглатывает нервозно, теряясь в пространстве из-за ватной головы и пытаясь собрать в кучу разлетевшиеся мысли.       — Он слишком пьян. Я выведу его на воздух, — Кухул не упускает возможности аккуратно потянуть податливое тело на себя, но вдруг Муалани вскакивает со своего места и хлопает ладонями по столу:       — Это ты напоил его! Я наблюдала за тобой весь вечер, и ты очень странный персонаж, Лунное Сияние или Как-Там-Тебя. Никуда ты его не заберешь, я сама отвед…       — Милая, успокойся, — Шилонен сжимает ладонью плечо разгорячившейся девчонки, привлекая пылкое внимание рьяной защитницы к себе, — я хорошо знаю этого парня и могу за него поручиться.       — Но…       — Успокойся. И наслаждайся вечером. К тому же мы ещё не закончили играть.       Как только пыл главного раздражителя потушен, Ахав насмешливо кивает «спасительнице» и поднимает Кинича на ноги, крепко придерживая за талию и мельком проверяя, достаточно ли прикрыт его пах кофтой.       — Был бы здесь Ахав… — не унимается Муалани, рассерженно супясь и очень – очень – неохотно садясь на своё место.       О, дурёха, тебе-то наоборот было бы лучше, не окажись тут меня.       Под хихикающее «Я никогда не видела Кинича таким пьяным» и парой-тройкой всё ещё настороженных взглядов друзей Ахав выводит слугу, покачивающегося и запыхавшегося, из-за стола. Он направляется прямиком к выходу из таверны, но для того лишь, чтобы отвести от себя подозрения и в самый последний момент повернуть за угол.       Перед лестницей, ведущей на второй этаж отеля к жилым комнатам, – небольшое складское помещение, в которое проталкиваются два разгорячённых парня и исчезают за скрипучей массивной дверью, закрытой до гулкого щелчка.       И даже не спрашивайте, откуда Кухул знает про это место. Пусть обоснуется… чуйкой.       — Кретин, что ты там вытворял?       Кинич слабо толкает Ахава в грудь, неустойчиво прикладываясь спиной к единственной свободной здесь стене – остальные подпёрты массивными деревянными стеллажами.       Банки, бутылки, сушёные травы. В спёртом воздухе пахнет разнообразием продуктов.       Кинич оттягивает ворот застёгнутой водолазки от шеи, пьяно глядя на Ахава.       — Где мы? Тут так… м, темно и жарко.       Его лицо – почти багровое от неприлично выпитого. Зрачки в темноте кажутся ещё более поплывшими, а пальцы, оттягивающие ткань от пылающего тела, подрагивают.       Несмотря на заданный вопрос, он не начинает оглядывать помещение, а прилипает взглядом к фигуре напротив.       И фигуре довольно массивной.       Кухул в этой форме выше на целую голову и, хоть комплекцией они схожи, выглядит… внушительно.       В полумраке складского помещения его глаза, фисташково-землистые при свете, темнеют, превращаясь в глубокие, мутные, болотные. Кинич тонет в них, путается в тягучей тине, растворяется. Ему приходится упереться ладонью в стеллаж слева, чтобы не потерять равновесие от лёгкого головокружения.       Ахав подходит на шаг ближе, и вторая ладонь Кинича машинально находит отталкивающе-предупреждающую опору на его плече.       Архонты, да он едва держится на ногах.       — Это ещё не пик твоего жара, наивный смертный. К твоему сведению – я собираюсь развлечь тебя ещё больше.       — Развлечь меня? Чем?       Кинич смаргивает и непонимающе хмурится, будто пытаясь сквозь хмель переварить сказанное, но его глаза расширяются по мере сокращения Ахавом дистанции. Упирающаяся в плечо рука, конечно, дракону совсем не помеха.       — Ахав? Стой. С-стоп! Погоди, ты не можешь…       Конец предложения обрывается изумлённым вздохом, когда Кухул прижимает его к стене собой. Пространство кладовой – узкое, маленькое, вдвоем тут едва представляется возможным развернуться, а потому зажать Кинича у стены с перекрытием всех возможных ходов для его отступления – легчайшая задача.       Но Кинич и не стремится, к большому удивлению Ахава, сваливать или возмущаться неудобному положению – он замирает, двумя ладонями стискивая обнажённые из-за отсутствия рукавов плечи своего компаньона.       Компаньона, который, склонившись, скользит носом по волосам, вдыхая приятный аромат уитцтлановца. Подушечки пальцев цепляют собачку на молнии в районе сонной артерии, и та скользит вниз, раскрывая чуть взмокшее горло. Кинич взволнованно сглатывает, а Ахав ловит движение кадыка мягким прикосновением губ, отчего слуга прикрывает глаза и откидывает голову, насколько это возможно, назад.       Темп изучения медленный, изнуряющий, отчасти даже немного дразнящий, потому что Кухул знает, что в таком состоянии замешкавшийся Кинич рано или поздно начнёт просить.       — Всю эту неделю, разыскивая способ обрести человеческую форму, я думал об этом, — мурлычет Ахав в шею, выводя на ней невнятные узоры сухими, тёплыми губами. От близости Кинич дышит тяжелее, смыкает глаза, сосредоточенно хмурясь и вслушиваясь в пленяющий тембр так, словно произносимое – самая важная информация в его жизни. — А ты? Ты тоже думал, Кинич?       Вопрос завершается влажной линией от кадыка к мочке уха. Кожа Малипо солоноватая на вкус и такая тактильно нежная, что касаться её хочется медленно, аккуратно. Такова ли природа драконов?       Нет.       Природа Ахава – дикая, необузданная.       Природа Ахава – развернуть пацана спиной к себе, сорвать брюки и грубо взять, вбивая всем телом в бетон.       Но в последние годы природа Ахава – ещё и замаскированная забота об этом глупом человеке.       Он договорится со странным путником из Снежнóй об убийстве Кинича, но неосознанно проследит, чтобы этого не случилось. Он будет проклинать идиота вслух, но когда Кинич получит серьезные ранения в бою – поможет, хоть и бурча, вылечиться. Он приведёт к их временному привалу в пустыне гончих разрыва, но поспособствует в их устранении.       И он никогда не испортит их первый раз излишней жёсткостью.       Первый раз Кинича.       — Ты слишком высокого о себе мнения, мудак, — голос слуги сиплый, сухой. Кинич – это слышно – старается до победного сохранить маску незаинтересованной ледышки, но его слишком честное тело предательски дрожит, стоит Кухулу захватить зубами мочку уха и жарко выдохнуть через приоткрытые губы. Дыхание охотника сбивается окончательно – становится кротким, нервозным. Вздохи то и дело режут затягивающуюся тишину между ними, подстёгивая Ахава двигаться вперёд увереннее. — Чего ты творишь? Отпус… тц, отпусти меня.       Рот говорит одно, а руки, сжимающие крепкие кухуловы плечи, даже не думают оттолкнуть, хоть от влажно-горячего касания к чувствительной точке под ухом Кинич и пытается машинально отвернуться, выскользнуть из своеобразных объятий.       — Ты не хочешь этого, — увлажнённые собственным языком губы возвращаются к шее, скользят вниз, заныривая под высокий расстегнутый ворот, но теперь Ахав мягко прикусывает шёлк кожи, пока его левая рука начинает оглаживать бок слуги, чувствовать, как тот содрогается. — А если хочешь – посмотри мне в глаза и повтори это.       Пальцы второй руки сжимают подбородок Кинича, поворачивая его лицо к себе. Ахав чуть отстраняется, чтобы посмотреть, как и сказал, в глаза, чтобы увидеть через дрожащие ресницы пугливую неуверенность. Такой сильный и уверенный в битвах, но стоит чуть напоить и утянуть в тесное помещение – как хваленая уверенность тает в несколько выверенных действий.       — Скажи мне, что не хочешь.       — Ахав…       «Я не хочу, чтобы ты останавливался, но я не могу признать это вслух», – вот что в его глазах.       «Пожалуйста, продолжай касаться меня настолько долго, насколько это возможно», – вот что в его глазах.       Но прочитать по глазам – не так интересно, как услышать. Ахав проводит подушечкой большого пальца по горячей щеке, и Киничу, очевидно, стоит невероятных усилий, чтобы не податься навстречу этой ласке. Он не знал её слишком давно – с тех пор, как мать бросила семью и вынудила своего единственного ребёнка стать не по годам взрослым.       Упёртым.       — Скажи, — голос Кухула непреклонен, но он давит на Кинича без грубости. Вразрез прямому тяжёлому взгляду идут касания второй руки к талии. Ладонь скользит ниже, уже не в первый раз за сегодня закрадывается под свисающую на ноги кофту. Ахаву не нужно подтверждение, но почувствовать напряжение в чужом паху – приятно. Он не касается сокровенной концентрации напрямую, но искушает нежными прикосновения совсем рядом.       Кинич упрямо молчит, а вот его тело говорит слишком громко.       — Не надо, — вздыхает спустя какие-то мгновения он, отводя взгляд в сторону. Пытается и отвернуться, но Ахав держит его лицо достаточно крепко, вынуждая открыться, раскрепоститься.       — Не надо что? — мягко и терпеливо подталкивает к ответу Кухул, поглаживая внутреннюю сторону напряжённого бедра. Кинич с судорожным вздохом сводит ноги, совершенно не ожидая, что через секунду меж ними, уперевшись коленом в стену позади, окажется нога Ахава. Он крепче вцепляется в плечи и приподнимается секундно на носки, чтобы избежать касания промежности к драконьей настойчивости, но попытка избежать ещё более близкого контакта проваливается – теряя равновесие, он буквально присаживается на кухулово бедро, прижимаясь плотнее, чем хотелось бы.       Это слишком интимно для Кинича. Слишком плотно к напряженной мошонке. Слишком приятно.       Да и в целом просто, блять, с л и ш к о м.       Его тихий вздох – почти полустон.       Держаться тяжело, когда из-за алкоголя и возбуждения ведёт не по-божески.       Но Кухул достаточно стар для этого мира, чтобы уметь в тактическое ожидание, лишь бы получить желаемое и увидеть «соперника» преклонённым пред ним.       — Ах-хав, не…       Ахаву хочется закатить глаза, но вместо этого он чуть смещает ногу, притираясь к наверняка болезненному возбуждению, надавливая ровно настолько, чтобы почувствовать, как напрягается тело перед ним, и это, о, слава драконьему роду, конечная для выдержки Кинича. Не в прямом смысле слова. Пока что.       — Не?..       — Не останавливайся, сукин ты сын, ясно?       Голос – едва слышный лепет, но Кухулу достаточно. Достаточно и того, что Кинич, такой сейчас мягкий, податливый и – наконец – послушный, первым тянется к его лицу за поцелуем, предварительно кинув раздражённо-смущённое «Ненавижу».       Усердно возведённые Киничем стены рушатся оглушительно для них обоих, когда пара горячих губ врезается друг в друга в большом нетерпении, накопленном за дни нахождения вдали друг от друга.       Драконья энергия, текущая в двух телах, раскаляется, перекатывается по дорожкам вен, грохочет сердцебиением в ушах. Малипо, зараза, вкусный, и Ахав не отказывает себе в удовольствии вылизать его открытый рот, ощущая откровенно трущийся пах на своём бедре.       От горячего поцелуя – всплеска запертых чувств – Кинича окончательно ведёт.       Он откидывает голову со стуком назад, подпирая макушкой стену, и позволяет Кухулу делать с собой всё, что душе его жадной угодно – сдаётся. Касания губ к шее теперь – нагло кусучие. Ахав задирает прилипчивую чёрную водолазку вверх, чтобы дать себе доступ к оставлению следов своей страсти ещё и на груди, чтобы прочувствовать, как каждая мышца отзывается на прикосновения судорожными перекатами.       Кинича трясёт, когда жар рта покрывает особо чувствительные точки – сначала один сосок, потом другой. Он пьяно ворчит, толкается ладонями в плечи Ахава, но не может оттолкнуть – не то из-за нехватки сил сейчас, не то из-за ослепляющего наслаждения, которое начинает раскатываться по всему телу.       Узкая кладовка наполняется его полустонами и вздохами, но, наконец, – не просьбами остановиться. Ахав даже кидает изумленный взгляд вверх, когда, вылизывая рельефные линии мышц живота и изучая наощупь оставшийся после ранения свежий шрам, слышит скомканное:       — Быстрее, ну…       Картинка, что открывается Ахаву немного снизу, – изумительная.       Запекаясь в собственном жару, тяжелом дыхании и маленьком помещении, кислорода где так не хватает, Кинич быстро взмокает. На лбу, под повязкой, выступают первые бусины пота, волосы липнут к порозовевшей коже лица, а губы отблескивают слюной из-за юркого языка, что постоянно мелькает по ним в поглощающем нетерпении и бессознательном ожидании.       Но самое занимательное в этом всём великолепии – взгляд.       Тёмный, подёрнутый возбуждением, с колющей искрой чего-то почти безумного.       В кои-то веки Кинич смотрит на Ахава не как на раздражителя и не как на партнёра по бою.       А как на того, кого хочет.       Что-то древнее и могучее ревёт внутри Ахава несдержанной силой, и он, не смея противиться инстинкту завоевателя, дёргает слугу на себя, отлепляя от стены и снова через пару секунд к ней прилепляя – вот только теперь грудью. Из-за поднятой вверх водолазки Кинич мажет влажными от слюны сосками по шершавой поверхности, шипит из-за яркой сейчас чувствительности и ладонями пытается найти опору, лишь царапая ногтями по стене.       Пока его лапают сзади.       Пока отросшие на затылке волосы на пару с лентой налобной повязки резко задирают вверх и зубами вгрызаются в загривок.       Пока хватают бесцельно скользящие вдоль стены ладони в плен горячих пальцев и фиксируют над головой, крепко прижимаясь сзади.       Завоевать. Подчинить. Пометить.       — С-сука, Аха… в-в! — Кинич надрывно стонет от вспышки боли, резанувшей заднюю часть шеи. Жмурится. Ногтями впивается в держащие его руки пальцы, но тут же дрожит всем телом от последующего наслаждения, стягивающегося в зоне укуса горячей магмой. Его начинает потряхивать, и охотник на заврианов не находит решения лучше, чем выгнуться чуть в пояснице и впереться задницей в пах Ахава. Почувствовать то, что твёрдо тянется к нему, то, что он скоро и сам почувствует куда полноценнее и глубже. — Прек… рати…       Голос сипло срывается от болезненно-изумлённых стонов, пока Ахав оставляет вереницу пекущих укусов вплоть до лопаток, безжалостно оттягивая эластичную ткань одежды. Он твердеет сильнее от звуков, которые, оказывается, умеет издавать Кинич, и благодарит богов за то, что в таверне сейчас невероятно шумно – иначе он был бы не единственным свидетелем этого чудесного сольного концерта.       Кухул рад испробовать всё тело своего дрожащего слуги на вкус – обкусать, пометить, втереть в него свой запах, – но яйца безумно гудят от желания поскорее обуздать эту строптивую лошадку, которая до красных полос царапает кисть его руки, бормоча под нос несвязные проклятия.       — Тц-тц-тц, будь хорошим мальчиком-героем и дай мальчику-дракону сделать своё дело, — мурчит Ахав на ухо, широко облизывая под ним и тут же прикусывая, не сдерживая собственного низкого и нетерпеливого полустона от остро вздрогнувших в районе паха крепких ягодиц. Рыкнув, Кухул толкается бёдрами навстречу, имитируя фрикцию, а Кинич трусливо замирает, прекращая, кажется, даже дышать.       Секунда. Другая.       Туго соображающий мозг, расплывшийся от хмели и возбуждения, только сейчас осознаёт причину этой позы, и уитцтлановец тянет:       — Ах-хав, пожалуйста, — снова игривый толчок – ответ на вкусную мольбу. Снова дрожащие ноги, едва удерживающие Кинича на месте, — давай не здесь?       — Здесь.       Кухул не собирается больше тратить время на разговоры и дёргает брюки Кинича вместе с его блядской завязанной на поясе кофтой и бельём вниз. Жадно оглядывает бледную кожу вжимающейся в его брюки задницы и не может дождаться увидеть её порозовевшей от толчков его собственных бёдер.       Ахав облизывается хищно, быстро вытаскивая из кармана штанов тюбик с маслом сумерской розы. Он знал, что понадобится. Он подготовился.       Откупоренный колпачок позволяет пёстрому аромату забить ноздри обоих – он, сладкий и дурманящий, разливается в воздухе, приукрашивая невозможную духоту. Это предвестник новых ощущений, от которых уитцтлановец напрягается, подрагивает, прижимается ближе, словно сам того не замечая.       Вторая рука Ахава всё ещё вжимает ладони в стену, а Кинич, взволнованный, мажет по ней же – стене – щекой, пытаясь обернуться.       — Я не…       Голос слуги теряется в мычании, когда скользкое, прохладное обильно капает на копчик и стекает в расщелину между ягодиц. Он пытается улизнуть, но лишь сильнее притирается к недвусмысленной выпуклости позади, продолжает дрожащим голосом:       — Я не пытался… ну… с того раза в лазарете я ведь больше не… О, бездна. Будь, короче, блять, аккуратен, ладно?       Ахав пробует на вкус эту нервозную сбивчивую речь. Впитывает её, наслаждается каждым оттенком стыда, смущения и неуверенности, поселившихся в каждой клеточке киничьего тела. Ахав скалится, снова склоняясь к загривку, мягко целуя там, где уже оставил краснеющие отметины. То ли извиняясь за свой пугающий напор, то ли намекая на ещё большее.       — Я не сделаю тебе больно, глупый человек.       Это обещание.       Это ласковое успокоение.       Это забота, на которую только может быть способен дракон, картинка в чьих глазах сейчас нещадно пульсирует от звериных инстинктов, что сдерживаются невероятным количеством усилий – Ахав старается быть мягким.       — Но давай договоримся: ты расслабляешься и не мешаешь мне готовить тебя, а я сделаю всё, чтобы эта ночь стала твоей лучшей ночью в жизни, мм?       Кинич трясёт головой из стороны в сторону, словно не верит в происходящее и хочет проснуться от нереалистичного сна. Налобная повязка от чесания об стену съезжает по лбу вниз, чуть наезжая на глаза.       Кожа пылает, дыхание не собирается возвращаться в норму.       — Мгм.       Согласие зыбкое, выдавленное из себя как бы между делом, но Ахав знает, что Кинич всегда держит своё слово, а потому не переспрашивает – довольствуется невнятно-тихим мыгыком.       Однако до конца доверять этой робкой покорности нельзя. Хоть Кинич пьян и возбуждён, Ахав знает, что в первую очередь тот – воин. А если воину что-то не понравится, то он всеми силами избавится от раздражителя, в каком размягшем состоянии бы ни был.       Приятно будет не сразу – и Кухул принимает решение оставить свою ладонь на чуть расслабившихся руках. Он не хочет получить по лицу.       В кладовке неудобно, тесно, жарко.       Но всякое неудобство меркнет на фоне удовольствия, ведь так приятно находиться с Киничем в скромном уединении и сокрытии от сотни взоров празднующих. Под очередной тост и ликующие вскрики где-то там, в совершенно другой вселенной, Ахав размазывает масло по копчику Малипо, пачкая в вязкой жидкости пальцы, и средним с безымянным скользит вниз. Несмотря на не самое удобное положение, Кинич упрощает задачу, сильнее оттопыривая пятую точку.       Кухул уверен – слуга только рад тому, что отвёрнут к стене и может спрятать лицо от внимательных глаз.       Кольцо мышц при прикосновении ожидаемо сжимается, а бёдра Кинича напрягаются. Он притихает, ожидая болезненных ощущений, но Ахав не позволяет сильно на этом фокусироваться: массируя влажными подушечками вход, он влажно целует шею, спускаясь губами к плечу.       — Где ты, мать твою, был всю эту неделю…       Тихая претензия полушепотом сейчас кажется совершенно абсурдной, но только не для Ахава. Он понимает, насколько важно Киничу сгладить неловкость момента, захватить хоть немного контроля над ситуацией, и потому подыгрывает незатейливому разговору, скользя губами по плечу и проталкивая в узкий жар напряженного тела средний палец – он входит хорошо, благодаря маслянистой смазке и вопреки сопротивлению встревоженных мышц.       — Так и знал, что ты соскучился, — низко мурчит в тепло мурашчатой влажной кожи, стараясь обволочь слугу крепкой и спокойной энергетикой. Передать невербально, что он не причинит вреда – и даже совсем наоборот. — Беспокоился?       — Да.       Прямолинейный ответ – глухой, хриплый, честный.       Такой простой, но такой значимый.       Ахав окончательно уверяется в том, что не зря затеял всю эту историю с физическим телом. Не зря нежничал сейчас, когда подсознательно хотелось взять Кинича совершенно иначе.       — Теперь я здесь, и ты можешь чувствовать меня, — в подтверждение слов Кухул погружает палец на всю длину, смазывая горячие стенки изнутри, и упирается во всё ещё сжимающиеся мышцы безымянным. Надавливает, проталкивается вовнутрь и им.       Кинич тихо мычит от неприятного ощущения растяжки того, что по его природе не должно растягиваться, но Ахав снова крадёт внимание на свой низкий голос:       — Ты же чувствуешь?       Пальцы расходятся внутри подобием ножниц, толкаются глубже, давят на пульсирующие от напряжения стенки словно бы в поисках чего-то.       — Ага, твою немыс-слимую наглость. Ты меня напои…       Толчок.       Прерывистый стон и проглоченное слово.       Искомое находится с погружением в глубину и немного вверх. Этот импульс пальцев – яркий, более грубый, чем прежде. Мышцы смыкаются вокруг ещё сильнее, почти болезненнее, а Кинич протяжно мычит, чуть приседая из-за яркого ощущения, прострелившего его тело.       Оно уже ему знакомо.       — Я тебя что?       — Напои-и… лкх-х! — фраза снова мажется уже осознанным и точечным толчком вовнутрь. Кинич снова царапает сдерживающие его руки пальцы, у него подгибаются колени и он интуитивно хочет уйти от вторжения качком бёдер вперёд, но Ахав настигнет его сегодня в любом положении – снова давит на простату.       Дракон улыбается лукаво, начиная двигаться увереннее, чувствуя, как тело Кинича медленно, но верно сдаётся ему.       С каждой секундой сопротивление ослабевает.       С каждым новым погружением тело становится уступчивее и податливее.       Чем проще начинает принимать его пальцы Кинич, тем сложнее Ахаву сдерживаться. Он невольно представляет, как этот славный зад будет обхватывать его член, будет пульсировать вокруг, смыкаясь до звёзд в глазах, как Кинич будет дарить ушам сладострастные звуки своего наслаждения.       Обязательно будет.       Но для этого надо терпеливо выждать ещё несколько минут.       — Я? По-моему, твои друзья были в этом вопросе расторопнее.       Толчки становятся быстрее, а мышцы слуги действительно начинают постепенно привыкать к небольшому объёму и заметно расслабляться.       Кинич уже не слушает Кухула. Ему не до слов.       В голове – белый шум, полностью затмевающий реальность. Он уже там, в тягучем пространстве ощущений, где ни одно слово не имеет значения.       Теперь Малипо, хоть и на грани слышимости, но всё же беспрерывно издаёт звуки: вздохи, скромные полустоны, обрывистое мычание. Ахаву нравится, как Кинич старается сдерживать себя и не показывать, насколько приносит удовольствие ему всё происходящее. Не хочет поступиться своей охотничьей гордостью, ведь принимать в зад, конечно же, нереспектабельно для такого крутого парня.       Но когда в лоно протискивается третий – указательный – палец, уитцтлановец и вовсе едва не стекает на пол, практически повисая в поддерживающих его руках.       В этот момент Ахав понимает, что можно начинать.       Он удовлетворённо вздыхает, чувствуя, как в напряжённом теле остаётся всё меньше несгибаемого упрямства.       Освободив подрагивающий пульсирующий зад, он наскоро расстегивает свои штаны влажными пальцами, оставляя на одежде маслянистые пятна. Позволяет вместе с бельем соскользнуть до колен и размазывает остаточную смазку по эрегированному члену, охотно выскользнувшему из пропитанной предэякулятом ткани.       — Кинич, упрись ладонями в стену, чтобы не упасть.       Ахав так редко называет слугу по имени, что тот заметно вздрагивает, но, переварив просьбу, выполняет её. Тогда Ахав располагает одну ладонь на прохладной ягодице, отводя её в сторону и открывая себе бóльший доступ, а второй рукой, отпустив «пленника», проводит по стояку ещё несколько раз, размазывая по всей длине масло, уже смешанное с природной смазкой.       — И расслабься.       Сердцебиение в ушах оглушает, когда Кухул приставляет головку к порозовевшему кольцу сжимающихся мышц и плавно толкается, раскрывая собой узкий проход.       Кинич ожидаемо напрягается, сжимается, а вдоль его позвонков стекает пара бусин пота – их бы слизать, куснуть там, где остановились, но Ахаву нельзя отвлекаться. Когда головка полностью обхвачена, он располагает и вторую ладонь на ягодице, оттягивая в стороны теперь обе и завороженно наблюдая за тем, как исчезает член в горячем сладком плену.       Потерпи ещё немного.       Ещё мгновение.       Малипо сжимается до боли, но это даже сильнее щекочет обострённые чувства. В груди всё ещё шкребёт что-то исконно-драконье: «изнасилуй, сделай больнее, натяни жёстче», но стоит взгляду скользнуть вверх, на дёргающуюся то вправо, то влево голову и цепляющиеся за стену руки, звериное эго ослабевает, сердце оттаивает и в груди начинает жечь несвойственной Ахаву нежностью.       — Расслабляйся. Я не буду спешить.       Кухул приостанавливается меньше, чем на половине, и тянет податливое тело на себя, заключая в тёплые объятия и приникая губами к влажной шее. Он и сам несколько вспотел – воздуха в подсобке становится всё меньше.       — Но ты такой охуительно узкий, что я едва сдерживаюсь…       Кинич резко втягивает воздух.       От слов. От ощущения. От всего сразу.       Он отворачивается, вместе с тем чуть расслабляясь внизу и позволяя Ахаву войти с плавным толчком глубже.       Поза – отличная для проникновения. Под таким градусом будет несложно довести слугу до исступления, и пока тот стыдливо переваривает сказанное откровение, дрожа, дракон проталкивается глубже, натягивая влажный зад на себя всё плотнее.       Одной рукой продолжая упираться в стену, другую уитцтлановец закидывает назад и вцепляется пальцами в светлые волосы, притягивая ближе к шее и роняя неожиданное:       — Я тебе не с-сахарная принцесса, чурлов дракон. Раз решил трахнуть – трахай, блин… нормально.       Пауза.       Осознание.       Ахав замирает на долю секунды.       И никто не увидит вспыхнувшего в темноте жадного взгляда, но Кинич остро ощутит на себе силу воздействия своих слов в ближайшие мгновения – когда, решив не растягивать на всю свою длину, Ахав тихо зарычит в изгиб его плеча и начнёт резче двигать бёдрами, вторгаясь в слугу с заметным нетерпением.       — Как скажешь, герой.       Кинич стонет.       Кинич больнее впивается в кожу головы позади себя ногтями и сжимается на каждом толчке.       Кинич откидывается назад, подставляясь под полуукусы. Ему больно, но, действительно, он не сахарная леди, чтобы ловить кайф от осторожного и тактичного секса. Аккуратность ≠ робость. В подобной дикости они с Ахавом схожи – и тянущая первичная боль лишь добавляет огоньку что одному, что другому.       Боль, впрочем, сходит на «нет» совсем скоро. Кинич подаётся навстречу, пытается держать ноги выпрямленными, хоть те и подгибаются нещадно с каждым новым толчком.       Он уже не так сильно сдерживает звуки, вибрирующие в его горле. Ахаву очень хочется почувствовать эти низкие вибрации, и он накрывает шею ладонью, ощутимо его сжимая как раз в тот момент, когда вбивается по самую мошонку и крепко мажет по простате.       Малипо, не ожидая от самого себя, стонет гортанно, дрожа в ногах и приподнимаясь на носочки, чтобы получить этот электрический разряд снова:       — Ещё… Ахав, блять, ещё раз, — хрипит полным желания голосом, хватаясь за сжимающую его горло ладонь, подмахивая задницей навстречу пронизывающему члену и подстраиваясь под заданным ритм.       Ахав даст ему ещё не раз и даже не два – сотню толчков, как минимум. Больше, чем это смертное тело готово вынести.       Он покрывает своей тяжелой и вязкой энергетикой Кинича со всех сторон, проникает вовнутрь и разрастается, заполняя содрогающееся тело собой.       По внутренней стороне бёдер Малипо начинает течь – масла оказалось в достатке, и член Ахава скользит внутри просто идеально.       Словно их тела созданы друг для друга – полная синергия и разделённое на два сознания наслаждение.       Когда стоять бедному слуге уже совершенно не предоставляется возможным из-за грубых толчков, буквально сбивающих с ног, Ахав разворачивает Кинича к себе и с большим удовольствием любуется развратным выражением лица охотника: волосы у корней влажные, повязка почти полностью сползла на глаза из-за пота, зрачки нездорово расширены и смотрят вперёд расфокусировано, губы – припухли из-за терзающих их зубов. Кухул не сдерживается – остервенело целует их, пока закидывает дрожащие ноги Кинича на свои бёдра, вынуждая сцепить стопы за его задницей, и входит во влажную, уже малость растраханную дырку на всю длину.       Боги, как же он прекрасен.       Кинич тихо скулит в губы Ахава, позволяя кусать и грубо сминать свои – с остервенением разрывая остатки самоконтроля.       Его налобная повязка окончательно съезжает на глаза, закрывает весь обзор, и никто из них двоих не спешит поправлять – ограничение зрения обостряет ощущения двукратно. Горячими ладонями Малипо слепо хватается за крепкие плечи, сходит с ума от разрывающего его естество крупного ствола и, кажется, совершенно выпадает из реальности, не отдавая себе отчёта в том, насколько протяжно и громко стонет.       Но вдруг – скрип двери.       С той стороны кто-то намеревается войти в подсобку, и звуки наслаждения Кинича прерываются с ужасающим испугом – их прямо сейчас застукают!       Однако Кухул – нечеловечески быстр. Сориентировавшись, он подхватывает Кинича полноценно на себя и толчком упирает его спиной в эту самую дверь, нагло захлопывая её перед лицом, очевидно, работника таверны.       — Съеби, — рычит дракон незваному гостю достаточно громко и угрожающе, чтобы девичий голос по ту сторону испуганно взвизгнул, а шаги затихли в отдалении.       Сука.       Опасно.       — Ах-хав? — осторожно – шёпотом – зовёт Кинич, дезориентировано крутя головой и сжимаясь там, внизу, буквально засасывая пульсирующий член глубже.       Ахав снова тихо рычит, вот только теперь на самое ухо Кинича, предназначая вкрадчивые речи только ему одному:       — Такая ты похотливая сучка, да, слуга? — вместо объяснений – грубый толчок и сквозящее ехидство в голосе. Кинич ударяется головой об деревянную поверхность, тихо мычит, снова кусая губы, чтобы хоть как-то сдержать поток звуков из своего рта. — Так сильно затягиваешь меня своим задом, а ведь нас только что чуть не спалили. Любишь экстремальный секс?       Ещё один глубокий, неторопливый толчок.       Кинич задыхается от возмущения и наслаждения, смешавшихся в неразборчивую кучу ощущений, а Ахав чувствует, как тело реагирует на каждое слово, как оно впитывает в себя каждое движение.       Фрикции становятся медленными, дразнящими, но куда более глубокими и оттянутыми. Малипо дрожит от каждой из них, а внизу начинает вызывающе похлюпывать – и в полной тишине и темноте звук развратно режет обе пары ушей. Вот только Кинич хочет провалиться под землю из-за поглощающего его стыда, а Ахав хочет приумножить эти звуки ещё как минимум на два.       — Или тебе по душе публичный, м? Мы можем выйти туда, и я разложу тебя на ближайшем столе. На еде, вине и у всех на глазах. Такое ты любишь, похотливый герой?       Удерживая одной рукой слугу под поясницу, вторую ладонь Кухул кладёт на ручку двери, и почувствовавший это Кинич слепо находит её и вцепляется крепко в кисть – охуевше-испуганный, действительно верящий в то, что Ахав может сделать это.       — Что ты…. — резкий глубокий толчок в самое сокровенное выбивает из лёгких весь воздух, и Кинич снова обеими руками хватается за плечи, чтобы не упасть, обвивает шею и утыкается в неё носом, пряча свое краснощекое лицо, — что ты несешь, идиот…       — Твои друзья наверняка смотрели бы на твое искаженное от блаженства лицо с одним только вопросом в глазах: наш бесстрастный Кинич действительно может так сильно кайфовать от добротного члена в своей мокрой…       — Заткнись, пожалуйста, закрой свой рот…       Ахав, вопреки просьбе, размыкает губы ещё для каких-нибудь более мерзких словечек, но самое эффективное действие против его развязной похотливости – заткнуть не просьбами и возмущениями, а своим собственным ртом.       Они целуются мокро, шумно, до потери воздуха и разделения его на двоих. От вновь ускоряющегося темпа Кинич царапает ногтями шею Ахава, хватает его за волосы, губами стекает ниже по драконьему лицу, чтобы попробовать заглушить свои стоны в укусах его шеи и плеч.       Но заглушить то, что вибрациями исходит из груди – невозможно.       А Кухул, лишь распаляясь от мелких вспышек боли и позволяя зубам слуги хозяйничать на своем теле, крепче упирает того в дверь и, удерживая собой, подхватывает обеими руками под колени, чтобы раздвинуть ноги шире, а себе открыть восхитительный вид на бьющийся о сокращающийся живот член – блестящий от обильной смазки, порозовевший, до крупной пульсации наполненный прилившей к точке острого возбуждения крови.       В новой позе Киничу неудобно кусать плечи Ахава, и он отстраняется с звонким чмоком от последнего краснеющего следа, упирается лопатками в дверь.       — Посмотри-ка, как кайфует от моего члена твоё тело.       Кухул приостанавливается, балдея от того, насколько внутри слуги горячо, узко и мокро, и, чуть склонившись, подхватывает налобную повязку Кинича губами, чтобы дёрнуть её вниз и наконец открыть охотнику обзор.       Тому не нужно время, чтобы привыкнуть к темноте.       Он видит.       Видит, как член снова начинает мягко погружаться в его лоно, как собственная мошонка вздрагивает от каждого полноценного толчка, как истекает в томительном ожидании член.       Киничу нравится смотреть на это и одновременно не нравится – потому что за реакцией следит ехидный Ахав. Он улыбается в самодовольной дикости и хрипло смеётся, когда Кинич отворачивается в сторону, стискивая ладонями его плечи.       — О-о, нет, глупый, я буду двигаться только тогда, когда ты будешь неотрывно смотреть на то, как жадно принимаешь меня.       Он останавливается.       Желание подразнить сильнее и гуще, чем желание получить разрядку как можно быстрее.       Однако Ахав забывает, что Кинич – не безмолвная кукла, позволяющая вертеть им, как вздумается. О крепком воинственном духе дракон вспоминает в тот момент, когда ловит горящий упёртый взгляд и видит кривую усмешку – редкий, однако, гость на киничевом лице.       — Напугал, — фыркает с толикой раздражения и очевидного сарказма Кинич, отталкиваясь лопатками от двери и прилепляясь к прихуевшему от такого выпада Ахаву, крепко обнимая его руками и на весу как бы седлая его бёдра. — Я справлюсь и без твоего активного участия.       Бездна, он и правда справляется.       У Кухула начинает двоиться в глазах от того, насколько крепко сжимается вокруг его пульсирующего ствола Малипо, насколько плавно он начинает двигать задом, выпуская член наполовину из себя, а потом насаживаясь по самую мошонку, насколько невозмутимо вздыхает он на внимающее всем его звукам ухо от особенно точечных попаданий по чувствительному.       Ахаву приходится перехватить Кинича, чтобы держать на весу более надёжно – ладони ложатся на влажные от пота ягодицы, мнут их с большим наслаждением, разводят в стороны, растягивая чувствительный сфинктер и добиваясь от Кинича кроткого мычания.       — Хочешь, чтобы я, великий потомок великого драконьего рода, молил тебя о более быстром темпе? — хмыкает с забавой, действительно еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на прежний быстрый ритм, но всё же позволяя Киничу недолгое самоуправление.       Внизу живота скапливается жгучий жар. Он закручивается там в смертельный водоворот, отзываясь глухой болью в яйцах – спустить хочется невероятно.       — Тогда попробуй вынудить меня.       Кинич мог бы быть хорошим манипулятором, используй все эти свои обольстительные навыки в жизни – но Ахав рад, что он не использует.       Ахаву безумно нравится, что подобное может видеть только он.       Уитцтлановец не дрейфит перед вызовом и облепляет собой Ахава буквально со всех сторон. Плотно сжимает его бёдра ногами, рассыпается мягкими – дразнящими – поцелуями по лицу, ладонями начинает изучать подкачанную грудь, через ткань одежды задевая вздёрнутые возбуждением соски.       И всё это, конечно, в параллели с медленными, пиздецки плавными движениями зада.       Кухул, кажется, вот-вот чокнется.       Или кончится.       Слуга так искусно играет на его выдержке, так искусно сдерживается сам, чтобы не насаживаться на острое наслаждение глубже, резче, что это банально вызывает уважение.       Уважение?       О, Ахав знает об этом очень много.       Уважение – это проиграть небольшую импровизационную игру и снова взять всё под свой собственный – куда более импульсивный – контроль.       Он стискивает задницу Кинича ладонями и начинает грубо вбиваться в его тело под аккомпанемент шлепков кожи о кожу.       Остервенело. Яростно. Быстро.       Кинич даже не успевает обрадоваться небольшому выигрышу – ведь он сломал хвалёную выдержку! – и вцепляется в волосы и спину ногтями, протянув руки подмышками Ахава. Зубами – в его плечо, чтобы сдержать выплескивающиеся эмоции от этой внезапно начавшейся безумной гонки.       Он бьется о дверь лопатками во время каждого толчка, жмурит взмокшие глаза, тихо мычит, почти подскуливает, потому что Кухул, зараза, выбивает из него эти блядские звуки силой и темпом.       Окружающий мир медленно стирается для них обоих, когда финишная прямая одновременно начинает выжигать оба живота. Есть что-то фантастически-сказочное в том, как быстро могут стать одним целым две души, дрожащие в настигающем совместном экстазе.       Энергия дракона, разделённая на двоих, вулканической дрожью начинает бесноваться в телах, желая выйти. Ахав стискивает Кинича в своих объятиях крепче, но одну из рук, наконец, размещает там, где дóлжно – на изнывающем члене охотника. Кинич, вскрикнув, тут же содрогается крупно всем телом, словно только этого и ждал. Впивается в тело Кухула крепче, поджимая пальцы на ногах от накрывшей бури острых ощущений. Ахав не видит, как тот закатывает глаза, ткнувшись лицом в шею, но чувствует, как горячее семя жалит быстро двигающиеся на пульсирующем стволе пальцы.       Сперма окропляет не только живот – Ахав позволяет себе кончить внутрь, заполнить до краёв охотно принимающее тело, потому что даже не хочет стараться вынуть член из этих охуительно сжимающихся вокруг него стенок.       Он тихо рычит на влажное ухо, пока фрикции его замедляются, становятся мягкими и отрывистыми.       Воздух, разделённый надвое, они находят на губах друг друга. Целуются с такой тёплой нежностью, словно не было сейчас никакого импульсивного секса, словно не были никогда они вечно конфликтующими компаньонами. Ахав оглаживает пальцами напряженную ягодицу Кинича, который повисает на нем бессильной куклой, бубня сквозь пьяную усталость:       — Нахрена ты спустил в меня, кретин?       Ахав коротко смеётся.       Через какое-то время они обязательно найдут в себе силы выползти из напитанной запахами наслаждения кладовой. Тайком покинуть таверну через запасной выход. Дойти в комфортном молчании до дома. В конце концов – вернуться к привычному укладу жизни на следующий день, когда Ахав неизбежно проснётся в привычной микро-форме.       Но сейчас эти драгоценные минуты сжигающей их сознания близости не хочется разрушать спешкой. Их хочется прожить, полноценно прочувствовать, промолчать.       Воздух вокруг густой, насыщенный, он вибрирует, как натянутая струна. Тишина наполнена сбивчивым дыханием, а потом – долгим, ленивым выдохом.       Они оба – разбитые, разморенные, выжатые до капли.       Ахав тяжело опирается лбом на плечо Кинича. Веки сомкнуты, губы приоткрыты, кожа влажная от жара, что всё ещё гуляет по телу. Под его пальцами пульсирует тёплая спина – горячая, вспотевшая, расширяющаяся от дыхания в одном с ним ритме.       Кинич не отстраняется.       Просто дышит. Прислушивается к тянущим ощущениям. Осторожно, размеренно, будто бы смакуя момент.       Они прячутся в укромном пространстве, отрезанные от шума таверны, от суеты, от всего, что находится за пределами маленького тёмного склада.       Впервые за долгое время Кинич никуда не спешит.       Впервые за долгое время Ахав не разбрасывается пустыми колкими словами.       — Ненавижу тебя, — бурчит охотник, но голос его слишком хриплый и слишком умиротворённый, чтобы это звучало как угроза. Скорее всего, во фразе заложен совершенно иной смысл.       Ахав лениво ухмыляется, не открывая глаз.       — Я знаю.       Кинич хочет что-то сказать, но не решается. Вместо этого просто подаётся вперёд, устраивая лоб у самого основания шеи Ахава. Касание лёгкое, но Ахав чувствует, как тот глубоко вдыхает его запах, будто бы фиксируя в памяти.       Нужно бы привести себя в порядок. Нужно бы придумать, что сказать друзьям, если вдруг наткнутся на них по пути домой. Но пока нет ни сил, ни желания. Только этот момент тихого уединения.       Кинич шевелится первым. Медленно, нехотя, прокатываясь ладонями по плечам Ахава.       — Дай мне пару минут, и выходим.       — Зачем спешить? — зевает Кухул, приподнимая голову и кидая на Кинича тёплый взгляд. — Не каждый день мне позволено так развлекаться.       Кинич замирает, потом коротко смеётся – глухо, уставше.       — Вот только не думай, что это повторится.       Ахав не отвечает. Потому что они оба знают, что это ложь. Вкусив сладкий плод однажды – больше не сможешь избавиться от жажды вкусить его ещё и ещё. Ахав будет бесконечно искать возможность расторжения договора без последствий и обретения постоянной физической оболочки.       Время в подсобке замедляется. В мире есть только этот миг, это странное наэлектризованное тепло между телами, и даже отсутствие свежего воздуха добавляет моменту приятной пикантности.       Завтра всё вернётся на круги своя.       Но пока Кинич с Ахавом просто отогреваются друг в друге в их маленькой новообретённой вселенной, спрятанной за дверью кладовки, где есть только тишина, запах масла сумерской розы и их тяжёлые дыхания, смешавшиеся воедино.