Луна и Океан
11 февраля 2025 г., 17:09
найтивыход – spectrophobia
Если бы когда-то ему выпал шанс, то он никогда бы не любил. Его любовь — симфония боли. Сердце сжимается, немеет, пропускает удары. А потом он переводит взгляд на него, как вдруг это сердце покрывается плевой самых приятных ощущений и расцветающих весенних цветов. Душа поёт слащавые песни, от которых слёзы наворачиваются на глазах, а рот выдаёт уже привычное: «моя Луна». Несколько лет назад они гуляли по ночному городу, засматриваясь на дома, вывески, прохожих. Смеялись с каждой глупой мелочи, не останавливаясь, шли в рандомные места, гонялись друг за другом, как дети. Но он всё таки догнал, хватая за руку так, что эти расцветающие на сердце бутоны вырывались из груди, заполняя всё пространство. Он вдруг остановил их и указал пальцем в небо, поднимая голову. Множество ярких звёзд и неимоверной красоты луна, освещающая своим светом город. Он рассказал, что в некоторых культурах существует поверье, что если влюблённые одновременно посмотрят на полную Луну и загадают желание, оно обязательно сбудется. А если поцеловаться под Луной в момент её максимального сияния, то чувства пары укрепятся навсегда. И они поцеловались. Не глубоко, не пошло, а так, будто этот поцелуй — всё что у них было, есть и будет. В нём все самые искренние чувства, их обе души, желающие никогда не разрывать эту связь. А следом рассказал легенду о Чан’э — богине Луны, которая когда-то была смертной. Её муж, великий стрелок Хоу И, получил эликсир бессмертия, но Чан’э случайно выпила его и воспарила на Луну. Там она осталась одна, её единственным спутником стал нефритовый кролик, который толчёт зелья бессмертия. Мужу осталось только смотреть на Луну, вспоминая свою любимую. — Знаешь, ты самый интересный человек в моей жизни, — широко улыбается влюбленный, получая от него ещё один нежный поцелуй в щёку. — А ты знал, что Луна ещё управляет приливами и отливами? — Он продолжил. — Есть миф, что Луна и Океан — вечные возлюбленные, которые могут прикасаться друг к другу только через волны.— Вдруг взял своего спутника за руку, прижимая к губам тыльную сторону ладони. — Ты — мой Океан, который я буду сопровождать всегда и везде. Этого было достаточно, чтобы умереть и заново возродиться. Шло время, но их чувства становились глубже, укореняясь, словно старое дерево, чьи корни переплелись под землёй. Оно не нуждается в словах, его прочность проявляется в безмолвной гармонии. Так же и между ними: ни одна буря не могла разорвать то, что связывало их сильнее, чем любые обещания. Каждое утро один оставлял для другого горячую чашку кофе, даже если сам уже ушёл по делам. И лёгкие поцелуи, много-много поцелуев. Вечерами они меняли городские огни на тёмную гладь воды, уходя к реке, где можно было молчать часами, слушая, как волны рассказывают свои истории. Однажды один из них взял кисти, другой — холст, и в свете настольной лампы возникли их отражения, слитые в одном потоке красок. Им не нужно было искать поводы для праздников — каждый день находились маленькие традиции. Осенью они собирали разноцветные листья, вплетая их в венки, и оставляли на подоконнике, наблюдая, как они постепенно высыхают. Зимой, когда город затихал под снегом, один прятал в кармане ладонь другого, чтобы согреть её лучше любой шерстяной перчатки. Весной, когда первые цветы пробивали землю, они искали самые уединённые улицы, будто город принадлежал только им двоим. Бывали дни, когда один из них чувствовал усталость, и тогда второй без слов знал, что делать: включить старую пластинку, зажечь несколько свечей, просто дать возможность быть рядом, никуда не торопясь. Им не нужно было доказывать свою любовь — она была в каждом взгляде, в каждом движении, наполненным смыслом. Со временем ничего не ослабло, наоборот — становилось только крепче. Их жизнь напоминала узор, сплетённый из сотен тонких нитей: отдельные моменты, маленькие жесты, общие привычки, неразрывно связанные между собой. Они знали, что в какой бы момент ни обернулись, рядом всегда будет тот, кто идёт в ногу, кто знает, когда отпустить, а когда удержать крепче. А ещё любимыми тихими вечера, когда город прятался за плотными шторами, один из них садился на пол, подперев спиной диван, и ставил свою электрогитару на колени. Каждый аккорд звучал мягко, проникая вглубь, словно тёплое прикосновение в холодный день. Иногда он закрывал глаза, позволяя музыке вести за собой, и мелодия рождалась сама, не требуя пояснений. Музыка всегда была частью его жизни, но однажды она стала чем-то большим — местом, где можно спрятать чувства, которые не уместить в слова. Пальцы привыкли находить струны с лёгкостью, будто говорили на языке, понятном только им двоим. Ему нравилось наблюдать, как постепенно исчезает напряжённость, как уходит тяжесть дня, будто растворяясь в нотах. В такие моменты не нужно было ничего говорить — достаточно было позволить звукам заполнить пространство, напомнив, что рядом всегда есть место, где можно быть собой. Со временем мелодии начали рассказывать истории. О той прогулке под фонарями, когда воздух пах мокрой листвой. О первых тёплых вечерах весны, когда асфальт ещё хранил в себе остатки дневного солнца. О лете, когда пальцы были покрыты краской, а ночи — долгими и пропитанными смехом. На концертах он почти никогда не смотрел в зал, но всегда знал, где искать тот самый взгляд. В толпе, среди десятков голосов, ему хватало одной пары глаз, чтобы не забывать, ради чего он играет. Иногда он специально задерживал пальцы на струнах чуть дольше, добавляя в звук что-то, понятное только им двоим. И были песни, которые никто, кроме них, не слышал. Они звучали только в стенах их квартиры, под тёплым светом лампы, когда весь мир сводился к одному простому ощущению — быть рядом. Иногда музыка звучала даже в тишине. В редкие моменты, когда гитара оставалась в углу комнаты, мелодия всё равно находила способ проявиться — в ритмичном постукивании пальцев по столу, в лёгком покачивании головы в такт несуществующему мотиву, в едва слышном гудении воздуха после долгой нотки, зависшей в пространстве. Были ночи, когда усталость накрывала тёплым покрывалом, и тогда звуки сменялись прикосновениями — осторожными, ненавязчивыми, похожими на последние аккорды перед тем, как струны перестают дрожать. Он любил засыпать под медленный ритм дыхания рядом, будто это была самая любимая из всех его песен. А иногда, в дождливые дни, когда серое небо опускалось ниже крыш, он доставал старую тетрадь с нотами. На её страницах были мелодии, что никогда не исполнялись для кого-то ещё. В них жили моменты, хранимые в памяти — звук шагов по мокрому асфальту, тёплый пар от чашки с чаем, прикосновение прохладных пальцев к запястью, чтобы проверить, тёплая ли кожа. Он играл для него не только тогда, когда было грустно или от нечего делать, но и тогда, когда не находилось других способов сказать «я рядом». Порой, пока пальцы перебирали струны, он просто наблюдал, как напротив, прикрыв глаза, погружаются в музыку, будто в спокойную реку, доверяя её течению. Песни менялись, но их суть оставалась прежней. Они всегда были напоминанием о том, что слова не так уж и нужны, если можно говорить звуками. О том, что даже самое долгожданное молчание может звучать, если наполнено смыслом. О том, что однажды в этой музыке появилось сердце, которое билось в такт другому. Бывали дни, когда ноты выходили резче, словно в них пряталось нечто несказанное, что цеплялось за струны и не позволяло мелодии быть лёгкой, как прежде. Пальцы скользили по грифу чуть резче, чем нужно. Иногда та тишина между ними становилась длиннее. Она не была пустой — в ней кипели невысказанные мысли, небольшие усталости, мелкие раздражения, которые накапливались, как пыль на старых пластинках. Даже самые крепкие чувства не были застрахованы от шероховатостей, но они всегда знали, что важнее — не избегать их, а учиться с ними справляться. — Я не хотел… — голос звучал мягко, как приглушённый аккорд, затухающий на струнах. Ответа не требовалось. В такие моменты объяснения находили себя в поступках: в чашке любимого напитка, оставленной на краю стола; в аккуратно сложенном пледе на диване; в тёплых носках, подложенных туда, где всегда касались холодного пола босые ноги. Ссоры не гремели громкими словами — чаще это были недосказанности, лёгкие уколы в голосе, едва заметные изменения в привычных движениях. Но и примирения не требовали великих жестов. Они прятались в том, как в одно дождливое утро на прикроватном столике появилась тарелка с тостами, намазанными любимым вареньем. В том, как в кармане куртки вдруг находилась записка с неуклюже нарисованным сердцем. В том, как, когда ночь была особенно тёмной, гитара снова оживала в руках, и под её струнами рождалась мелодия, в которой снова безошибочно читалось: «Я здесь. Я всегда здесь». Бывали споры. Раздражения. Уходы в другую комнату, чтобы отдышаться. Но всегда находился путь назад. Потому что их любовь была чем-то большим, чем просто романтическая привычка — она была сплетена из сотен мелочей, из всех этих утренних завтраков, ночных песен, прогулок, прикосновений под тёплым одеялом. И пусть иногда что-то давало трещину, они знали, что важно не избегать этих трещин, а заполнять их чем-то тёплым, значимым, искренним. — Я люблю тебя той любовью, о которой сам всегда мечтал, мой Чонгук. — Он ведёт большим пальцем по щеке того, а следом целует это место с той великой нежностью, которая присутствовала и тогда, когда они стояли под Луной. — Я всегда с тобой, Тэхён. — Чон мягко улыбается возлюбленному, прижимаясь к его носу своим, и целует в губы. Но поцелуй недолго был нежным и чувственным, перейдя в более глубокий и горячий. Чонгук припадал к губам с ещё большим желанием, когда Ким шумно выдыхал и улыбался такому напору, обняв того за шею и удобно уложив спиной на кровать, чтобы сесть сверху. А Чон лишь бесстыдно залез ладонями под его футболку, сразу её снимая, откинув куда-то в сторону, и прошелся пальцами по горячей медовой коже, останавливаясь на затверделых сосках. Он аккуратно их сжал, улавливая тихий стон сверху и ловко возвращая в поцелуй. Чонгук уже давно знает каждое чувствительное место своего любимого, поэтому ни разу не упускал возможности воспользоваться этим. Они не медлят — быстро избавляются от одежды. Языки всё так же сплетаются друг с другом, а по комнате разносятся до жути сладкие причмокивания, что заставляет разрываться от желания, тянущего внизу живота. Тэхён отстраняется, выравниваясь и упираясь ладонями в оголенную грудь Гука. Он, не прекращая, проходится тазом по вставшему члену, то сильнее надавливая, что выбивало из парня под ним низкий стон и сильнее сжатые пальцы в чужих бёдрах, то чуть приподнимаясь, что создавало идеальный контраст ощущений. Он до жути любил дразнить, даже если самому не терпится. — Блять, милый, — шипит Чонгук, звонко шлепая того по бедру, — прекращай играться. Тот даже не планировал на это отвечать, доставая из прикроватной тумбы нужные принадлежности и, наклонившись, снова целуя парня. Секс — ещё один из способов найти то самое общее, что поможет скрепиться.***
В груди что-то болезненно щёлкает. Чонгук всё чаще задерживался после репетиций. Сначала это были просто разговоры с друзьями, немного алкоголя, но потом ночи становились всё длиннее, а возвращения домой — всё реже. Мерзкий запах дыма и терпкого алкоголя стал вплетаться в его одежду, в подушку на кровати, в их отношения. Тэхён чувствовал, как он ускользает, как музыка, которая когда-то была мостом между ними, теперь становилась преградой. Ему казалось, что Чон прячется в этих ночах, в громких разговорах, в тёплом свете бара, в чужих смехах, оставляя их общий мир позади. В ту ночь он не стал ждать. Когда часы пересекли границу между поздней ночью и ранним утром, он просто лег спать, оставив холодную сторону кровати нетронутой. Чонгук вернулся, когда город уже начинал просыпаться. Пальцы дрожали, в воздухе витал запах дешёвого алкоголя и чего-то пряного, чуждого, отталкивающего. Он пытался вести себя тихо, но шаги всё равно звучали слишком громко в этой тишине. Тэхён уже не спал. Когда их взгляды встретились, в атмосфере повисло что-то тяжёлое, непроизносимое. Чонгук отвёл взгляд, сбросил куртку на стул, потянулся за бутылкой воды, но не успел. — Сколько ещё? — Тэхён говорил спокойно, но внутри всё сжималось. — До утра? До следующей недели? Чон устало прикрыл глаза. Ему хотелось сказать, что он не делает ничего плохого, что это просто способ расслабиться после напряжённой музыки, после шума сцены, после собственных мыслей. Но слова застряли в горле. — Ты не только меня теряешь, но и себя, — Тэхён выдохнул это почти неслышно, но Чонгук услышал. Комната вдруг стала казаться слишком маленькой. Всё, что прежде было уютом — разбросанные книги, тёплый свет ночника, даже старая гитара в углу — теперь давило, словно стены сдвинулись ближе. Чонгук не знал, что сказать. Тэхён не хотел больше слов. На следующее утро кофе уже не ждал его на столе. Тэхён не оставил записку, не укрыл одеялом, не положил в карман куртки что-то тёплое, привычное. И это было страшнее любой громкой ссоры. Чонгук чувствовал пустоту, хотя всё вокруг было на месте. Одежда его парня всё ещё висела в шкафу, его любимая чашка стояла на полке, даже лёгкий запах парфюма всё ещё витал в воздухе. Но самое важное — тепло между ними — исчезало, ускользало, как песок сквозь пальцы. Тэхён не кричал, не устраивал сцен, но Чон знал, что именно это и было хуже всего. Он видел, как тот стал отстраняться — уже не обнимал его в полусне по утрам, не ждал поздними вечерами, не искал ладонью его руку среди простыней. Чонгук старался не думать. Он уходил из дома раньше обычного, подолгу задерживался в студии, пропадал в репетициях, но музыка больше не давала облегчения. Гитара звучала жестче, пальцы срывались со струн, и даже собственные песни казались чужими. Тэхён тоже не говорил ничего лишнего. Он всё так же ставил на стол вторую тарелку за завтраком, но уже не ждал, когда Чонгук сядет напротив. Всё так же выключал свет в гостиной перед сном, но больше не заглядывал в спальню, чтобы убедиться, что тот вернулся. Однажды Чонгук снова пришёл поздно. В квартире было темно, только мягкий свет от уличных фонарей падал на кровать, где Тэхён лежал, отвернувшись к стене. Он не спал, но и не пошевелился, когда шаги остановились у двери. Чонгук медленно сел на край кровати, провёл ладонью по лицу, глубоко вдохнул. Он хотел сказать что-то простое — «извини», «я скучал», «мне не хватает тебя». Но вместо этого лишь опустил голову, сжал пальцы в кулак. Напряжение пульсировало, живое и ощутимое. На следующее утро, когда Чонгук проснулся, Тэхёна уже не было. Только на кухонном столе стояла чашка с остывшим кофе. Его кофе. В тот день он не пошёл в студию. Остался дома, в тишине, которая вдруг стала невыносимой. Но сидеть так долго было невыносимым. Он взял куртку и вышел, не зная, куда идёт, но зная, кого ищет. Тэхён был в галерее — той самой, куда всегда приходил, когда хотел тишины. В зале пахло свежими красками, воздух был наполнен чем-то лёгким, но он не казался спокойным. Чонгук наблюдал, как тот стоял перед картиной, не мигая, будто пытаясь найти в ней ответ. Шаги отозвались эхом. Ким заметил его, но не повернулся сразу. Лишь спустя секунду, когда Чонгук уже думал, что всё потеряно, тот медленно выдохнул и посмотрел на него. Это был взгляд не гнева, не разочарования, а усталости. Той, что копилась долго и незаметно, пока не превратилась в пропасть. Чонгук не стал говорить. Вместо этого, когда они вернулись домой, он первым делом заварил чай — любимый, тот самый, который всегда согревал их в холодные дни. Поставил чашку на стол рядом со своим парнем, как когда-то давно, ещё до всего этого. Тэхён посмотрел на неё, потом на него. Долгая пауза. Чонгук ждал. А потом, наконец, услышал звук, которого так боялся. Вдох, похожий на первый, после долгого погружения под воду. — Я больше не знаю, кто мы, — тихо прозвучало в воздухе. Чон сжал пальцы, но не отвёл взгляда. После этого было непривычно тихо. Они ходили по одной квартире, но словно по разным мирам. Чонгук не знал, как вернуть утра, которые начинались с прикосновений, а не с натянутого молчания. Он не пытался объясняться словами. Вместо этого он начал вставать раньше, чтобы готовить завтрак. На столе появлялись любимые блюда, а рядом — маленькие знаки того, что он помнит всё: шоколадное печенье, старая фотография, аккуратно положенная рядом с чашкой, листок с написанным от руки текстом — частью новой песни, в которой не было отчаяния, а только просьба: «Я здесь. Останься.» Тэхён не сразу оттаял. Но однажды, когда он пришёл поздно, Чонгук услышал, как гитара в углу тихо звякнула. Утром, когда он проснулся, его рука снова была накрыта чужой ладонью. Ещё не крепко, ещё с осторожностью. Но этого было достаточно, чтобы дышать стало легче. Всё не стало сразу прежним, но что-то сдвинулось. Это было заметно в мелочах. В том, как Тэхён не отворачивался от него за завтраком, как его пальцы задерживались на краю чашки дольше обычного, словно ожидая чего-то. В том, как их тишина стала чуть мягче, уже не отстранённой, а осторожной. Но было ясно — извинений недостаточно. Нужно было что-то большее. Чонгук знал, где искать ответ. Он провёл ночь с гитарой, перебирая ноты, снова и снова, пока пальцы не начали болеть. И теперь, если он хотел вернуть утра с касаниями, ночи с ленивым смехом, тёплые взгляды, которые не нужно было объяснять, он должен был говорить на их языке. На следующий вечер, когда Тэхён вернулся, свет в комнате был приглушённым. Чонгук сидел на полу, гитара покоилась на его коленях. Он не смотрел на него, просто играл. Это не была громкая мелодия, не была привычная ритмичная композиция, которую можно было бы сыграть на сцене. Это было что-то другое — неровное, местами осторожное, с мягкими паузами, словно между нотами прятались те слова, которые он не мог сказать вслух. Тэхён застыл в дверях. Это был рассказ о том, как его пальцы замерзали в карманах куртки, когда они гуляли по ночному городу. О том, как свет бился в его ресницах, когда он читал перед сном. О том, как казалось, что всё потеряно, но это не было правдой, потому что если чувства настоящие, они находят дорогу обратно. Когда последняя нота растворилась в воздухе, Тэхён сделал шаг вперёд. Сердце Чонгука стучало слишком громко. А потом пальцы коснулись его щеки — осторожно, с долгой паузой, будто проверяя, настоящий ли он. Чонгук закрыл глаза, позволив этому моменту заполнить всё пространство. Он знал, что всё ещё не до конца исправил ошибки. Но в этом прикосновении было прощение. Не окончательное, но настоящее. Тэхён больше не отстранялся, но и не спешил возвращаться. Как будто он боялся, что стоит ему потянуться ближе, как всё снова рухнет. Чон понимал. Поэтому не давил. Он продолжал писать музыку, возвращаться домой раньше, не избегать тишины между ними. Он показывал, что остаётся. — Ты не играешь для меня так, как раньше, — однажды заметил Ким. Чонгук вскинул на него взгляд. — Я не хочу, чтобы ты слушал это как извинение, — сказал он после паузы. — Я хочу, чтобы ты просто слушал. Тэхён долго не отвечал, но в тот вечер сам протянул ему гитару. Когда Гук взял её, его сердце стучало слишком быстро. Он играл. И Тэхён слушал. Но прошлое не стирается так просто. Чонгук не сразу понял, когда тревога вернулась в глаза Тэхёна. Когда тёплые касания снова стали редкими, когда его ладонь больше не находила свою на подушке по утрам. А потом дошло. Всё изменилось в тот вечер, когда он вышел из студии и встретил друзей. Те самые, с кем он раньше задерживался, с кем пил до утра, с кем глушил тишину внутри себя. Они смеялись, звали с собой, обещали, что всё будет, как прежде. Чонгук отказался. Но когда вернулся домой, Тэхён уже сидел на диване, выпрямившись, слишком напряжённый, словно ждал его всю ночь. — Ты был с ними? — голос тихий, но в нём слышится что-то, что делает воздух тяжелее. — Нет. Тэхён кивает, но не расслабляется. — Но подумал об этом. Чонгук медлит, но отвечает честно: — Да. Что-то в глазах Тэхёна гаснет. — Это не так просто, да? Чонгук молчит. Ким опускает взгляд, делает короткий вдох, словно собирается с чем-то важным. — Я не хочу снова через это проходить. — Я знаю. — Сердце Чонгука сжимается. — Тогда… — Тэхён делает ещё одну паузу, потом резко поднимается с дивана. — Тогда скажи мне, зачем я всё ещё надеюсь? Чон не успевает ответить, потому что уже слышит звук хлопнувшей двери. И вдруг понимает: если он не исправит это сейчас, второго шанса может не быть. Это и заставило вылететь из квартиры почти сразу. Лестница кажется бесконечной, воздух слишком холодный, но он не чувствует ничего, кроме паники, разливающейся внутри. Он боится, что опоздает, что Тэхён уже уедет, что его не будет у входа, что больше не будет шанса объясниться. Но он там. Стоит на тротуаре, засунув руки в карманы, напряжённый, будто не знает, куда идти дальше. Чонгук резко выдыхает и шагает вперёд. — Не уходи. Тэхён вздрагивает. — Я не был с ними, — Чонгук говорит быстро, как будто боится, что его не станут слушать. — Да, я подумал об этом. Да, я зацепился за это даже на секунду. Но я выбрал не их. Я выбрал вернуться домой. Тэхён молчит, а тот продолжает: — Я не хочу, чтобы ты снова ждал меня по ночам, боясь, что я не приду. Не хочу, чтобы ты снова гадал, где я. И если для этого мне нужно тысячу раз доказывать, что я больше не тот, я буду. — Мне нужно верить тебе, или я хочу верить? — Ким поджимает губы. — Я хочу, чтобы ты видел. — Чонгук делает шаг ближе. Тэхён смотрит прямо в его глаза. Долго, напряжённо, будто в последний раз проверяет, не обманет ли его снова. Потом тихо выдыхает, опуская плечи. — Тогда покажи. А тот показывает. Он берёт любимого за руку, возвращает его домой и делает то, что должен был сделать давно. Открывает перед ним всё. Признаёт страх, что снова оступится. Признаёт, что иногда его тянет назад. Но доказывает, что теперь он умеет останавливаться. И Тэхён видит. Как Чонгук приходит домой не потому, что должен, а потому, что хочет. Как его гитара звучит иначе, потому что в ней больше нет боли, а есть только тепло. Как в его глазах нет больше тени, а только отражение Тэхёна. Как однажды, после долгого дня, он вытаскивает Тэхёна на крышу, разворачивает плед и усаживается рядом. С гитарой, с чашкой чая, с их общей тишиной, в которой снова нет отстранённости, а есть только спокойствие. Чонгук играет, а Тэхён слушает. И когда он наклоняется ближе, чтобы коснуться губ, Чонгук понимает, что больше ничего не потеряет. Тэхён снова просыпался, зная, что рядом будет Чонгук. Чонгук снова встречал его дома, зная, что его ждут. Они больше не боялись смотреть друг другу в глаза, потому что там не было больше страха — только тёплое, тихое доверие. Смех вернулся в их квартиру. Лёгкие касания на кухне, когда кто-то проходил мимо. Громкие ночи, когда Чонгук сочинял музыку, а Тэхён рисовал рядом, подпевая самым запомнившимся строчкам. Ленивые выходные, когда они просто лежали, завернувшись в плед, и слушали дождь за окном. Всё такое настоящее, тёплое, живое.***
Концерт был важным. Чон давно не выступал так, с полной отдачей. Но в этот раз у него была особая причина — Тэхён был в толпе. Не просто наблюдателем, а тем, ради кого звучала каждая нота. Тот, кому Чонгук посвящал каждую строчку, каждое движение пальцев по струнам. Когда свет залил сцену, а зал взорвался аплодисментами, он поймал этот взгляд в первых рядах — спокойный, но полный чего-то такого, что отдавалось теплом прямо в груди. И он играл для него. Энергия заполняла весь зал, гитара звучала громче, чем когда-либо. Но даже среди этого шума Чонгук слышал только один ритм — биение собственного сердца, которое совпадало с тем, как Тэхён следил за каждым его движением. Когда всё закончилось, когда группа поклонилась под вспышки света, Чонгук хотел первым делом подойти к нему. Но его опередили. Тэхён ждал. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Толпа потихоньку расходилась, а Чонгук так и не появился. Парень прошёл за кулисы. Там были только техники и кто-то из менеджеров. — Где Чонгук? Парень в наушниках лишь усмехнулся: — Да праздновать его утащили. Друзья соскучились. Тэхён выдохнул, задержавшись на секунду. Тем временем громкий смех отбивался от стен, музыка, чей-то хлопок по плечу. — Ну что, звезда, наконец-то выбрался! Чон чуть ухмыляется, отхлёбывая из бутылки, но что-то внутри него не на месте. — А где твой личный зритель? — кто-то кивает в сторону, где должна быть сцена. Он моргает, а потом вдруг понимает. Часы показывают, что прошло уже слишком много времени. Он не написал. Не сказал, куда идёт. Тэхён. Бросает бутылку на стол, поднимается резко, почти сбивая стул. — Эй, куда ты? Но он уже не слышит. Он бежит. Понимает, что в очередной раз просто молча пропал, очередной раз оставляя его в неведении. Чон искал. Сначала на улице перед клубом, оглядываясь в толпе, пробегая глазами по лицам, надеясь найти знакомый силуэт. Потом по дороге к их любимой кофейне, потому что, может быть, он решил там переждать.Но его не было. Шагал всё быстрее, сердце колотилось так же громко, как на сцене, но теперь от страха. Он свернул в переулок, потом ещё один, а затем, сам того не осознавая, оказался в парке. Той самой поляне, где когда-то любимый смеялся, позволяя притянуть себя ближе. Где тёплый свет Луны отражался в его глазах, пока губы сливались в поцелуе. Где они клялись, не произнося слов, что никогда не потеряют друг друга. Сейчас здесь было пусто. Парень стоял, слушая тишину. Дыхание тяжёлое, в груди всё сжимается. Потом он резко разворачивается. Если не здесь, то только дома. Дверь открылась с тихим щелчком. Темно. Чонгук зажигает свет, торопливо проходит вглубь квартиры, уже зная, но ещё не веря. Спальня. Шкаф. Пустые вешалки. Исчезнувшие любимые свитера, любимая тетрадь, в которой он делал заметки, листая книги. Чонгук проходит в ванную. Зубная щётка — нет. Полотенце — нет. Он встаёт посреди квартиры, не двигаясь, не дыша. На столе в кухне осталась чашка. Последний след, что тот ещё недавно был здесь. Чон опускается на стул, уткнувшись ладонями в лицо. Он долго так просидел, уставившись в пустую чашку, и не мог заставить себя двинуться. Его не было. Как и вещей. Как и записок, что он иногда оставлял на холодильнике. Исчезли даже мелочи. Он не просто ушёл на время, он ушёл по-настоящему. Чонгук искал. Звонил. Сообщения оставались непрочитанными. Проходил по тем же улицам, по которым когда-то гуляли вместе. Заходил в кофейню, ловя пустые взгляды бариста. Проходил по магазинам, по знакомым местам, заходил даже в ту картинную галерею, зная, как сильно парень любил её тишину. Ничего. Со временем даже той самой поляны избегал. Слишком больно было стоять там в одиночестве. Дом стал холодным. Гитара стояла в углу, покрываясь пылью. По вечерам Чонгук ловил себя на том, что прислушивается. Будто вот-вот раздастся звук ключа в двери, а затем мягкие шаги, лёгкое касание по плечу, тепло в голосе. Но ничего не было, даже намёка на то, что это изменится.***
Письменный стол в спальне уже был завален листами бумаги, казалось, что от такого количества он скоро рухнет. Чон вываливал все свои чувства и мысли только таким способом, не желая делиться этим с кем-ли другим. Ещё одна таблетка ксанакса упала в рот, а он продолжил, до боли сжимая одной рукой свои тёмные волосы, но этого было мало, он заслужил больше и мучительнее. «Я не помню, как перестал тебя предупреждать, но помню, как ты ждал. Какими глазами смотрел на меня, разочаровано вздыхал, как беспокойно спал. Я знаю, что ты чувствовал всё это время, но я
Примечания:
Эта работа — частичка моей души, которую я хочу показать вам. Она маленькая, но я вместила всё, что хотела.
Если понравилось, то не забывайте про обратную связь, для меня это важно. Всех целую. 🌔
